«Увидеть Владивосток и умереть»

Следы вели только в одну сторону. По всему выходило, что обратно никто не выезжал. Припорошенная снегом маскировочная сеть не позволяла разглядеть ничего – по крайней мере, со стороны дороги. Они недолго покружили там, где обрывалась заледеневшая колея, но на обочину сунуться не решились. И в этом было их счастье. Кто-то лежал сейчас на дне мотоциклетной коляски, с головой накрытый брезентом на манер покойника, прижимая к груди сигнальную ракетницу и топорик. Человек этот не имел уже ни лица, укрытого летчицкой маской; ни голоса, от холода ставшего сиплым; ни имени, которое он не вспоминал; ни документа, которого он не брал. Не знал он, какой сейчас день, месяц, время года: этот путь мог длиться в равной степени и несколько недель, и несколько месяцев. Один пересекает пространство сквозь время, сменяя часовые пояса. Другой – пересекает время сквозь пространство. Были участки пути, где он не решался бросать мотоцикл: дремал со включенным двигателем, распахнув пустые глаза, без малого сорок минут… а потом взрыкивал выхлоп, ведущее колесо коляски прочерчивало борозду в палом снегу. Боязно было ступить шаг, боязно ставить ноги на землю. Ни на минуту, ни на краткий миг не покидало ощущение перехода. Штурма каких-то невидимых и неприступных границ. Но стрелка компаса указывает направление, и уверенно, помимо всяких преград, тянет вперед могучий механизм… Он рожден на стыке эпох, и, как лошадь знает дорогу домой, так и он все быстрее мчит седока вспять – туда, где и был создан. Этими словами человек объяснял себе то, что еще находил нужным объяснять. Но необходимость становилась все меньше.

***

Лежать дальше – смерть. Сила привычки подняла его руку, отстегнула брезентовый полог, заставила затушить химический обогреватель и вывалиться из скрипнувшей люльки вон, по самые голенища унтов погрузившись в мягкий снег. Есть что-то жутковато-механическое в том, как привычка перерождается в инстинкт выживания. Как человек, не сознавая, даже не опуская глаз, выставляет опережение зажигания, в пару пинков заводит почти холодный двигатель с кика, набирает в бутыли чистейшей белизны снег и ставит их на выхлопной патрубок, чтобы чуть позже напиться талой воды. Как он вгрызается зубами в замерзшую галету, не удосужившись подождать, пока закончится автонагрев, и запивает это неказистое блюдо бурлящей водой – почти кипятком! – сомкнув ладони вокруг обжигающе-горячего сосуда, прижав его к груди, не упуская ни крупицы тепла… Он не чувствует жара и холода, не ощущает боли, страха или усталости, ничего не желает и абсолютно ни о чем не думает. Total eclipse of the heart.

***

Утро выдалось таким же морозным, как и прошлая ночь, и прошлый день, и прошлое утро. Несколько тысяч оборотов колес спустя, когда невидимое за тучами солнце поднялось выше над горизонтом, тонкая полоска термометра впервые дрогнула. Шины стали ощущаться мягче, но незаметно было, чтобы камеры потеряли в давлении. «Когда-то здесь было тихо». Точнее, когда-то здесь была жизнь. Не слишком бурная, впрочем. Все, чем когда-либо было это пространство – пунктом для дозаправки тяжелых дальнобойных фур. До сих пор стояли, медленно ржавея, огромные цистерны, из которых, если посчастливится, можно нацедить литр-другой. Похоже, это место покинули пару месяцев назад. Путешественник прошел между цистернами, не радуясь и не огорчаясь внезапному потеплению. Осторожно попинав каждую, остановился возле большой вертикальной бочки, доставая из подсумка молоток и клин. Бочка была, конечно, сработана по-коммунистически, но и победит был действительно хороший материал, а потому не прошло и пятнадцати минут, как человек проковырял изрядную дыру. И тут же, заглянув с динамо-фонариком, усмехнулся – бензина (весьма дрянного) было едва на донышке. И в том было его счастье, ведь высокооктановый бензин его двигателю противопоказан. Проковыряв второе отверстие, почти у самой земли, протянул шланг к канистре, предварительно глотнув из него лишний воздух. Ждать оказалось не так уж холодно. Над головой висела все та же сплошная снеговая туча, но снежинки, долетая до земли, не спешили подновлять укрывавший ее белый полог. Они таяли, обнажая тут и там серый растрескавшийся асфальт дороги, растворялись без следа на боках металлических цистерн, срывались каплями с авизентового рукава. Человек издал какой-то гортанный звук, который вряд ли можно было считать речью. Но я переведу. Он сказал: «Это не оттепель». И был прав. Это была не оттепель. Это была весна.

***

На дороге все чаще стали попадаться машины – в основном древние автобусы да грузовики. Все они ехали на юг. Приходилось следовать отработанной тактике: при любом звуке двигателя съезжать с трассы. Долго так продолжаться не могло. Он это знал, но не знал пока, где находится его личный «предел доверия». Ему представилась возможность отыскать такой предел. Предел показался ему в виде асфальтового «кармана» с припаркованной в нем шестеркой грузовиков (разномастных ЗИЛов). Ни в кабинах, ни вокруг народу видно не было. За движимым имуществом из седла мотоцикла наблюдал щуплый человечек в суконной двойке с надетой внакидку комиссаркой и просто неприлично блестящих сапогах, один из которых (правый) он оживленно фабрил пилящими движениями длинной хлопчатобумажной ветоши. Выглядел он, прямо скажем, аки бельмо на глазу, особенно по сравнению со вполне современно одетой публикой в автобусах, которую удавалось рассмотреть в монокуляр чуть ранее. Но, честно говоря, путешественник и сам был не лучше, а присутствие товарища по несчастью (точнее, по несуразности) его даже приободрило. Настолько, что заставило подъехать, нимало не таясь, и припарковаться рядом. На трехколесной колымаге, увешанной всем – от лебедки до лопаты – и выглядящей так постапокалиптично, словно конец человеческой цивилизации состоялся далеко не вчера. Впрочем, мотоциклист на посту о постапокалиптике не слыхал, и потому весело приветствовал двухколесного собрата. – Здорово! Камо грядеши? Куда едешь, то есть? В ответ человек прокашлялся и указал рукой в направлении «вперед». – Во Владивосток! – обрадовался собеседник; ну, можно подумать, эта дорога вела куда-то еще. – Припозднился ты. Но на демонстрацию все равно успеешь. Вот что – после двух на причале дискотека, а в межрайонном соревновании победил Фрунзенский, по-моему. Верно истолковав ответное молчание, мотоциклист добавил: – В общем, выезжай ты на проспект столетия Владивостока (самый широкий, ни с чем не спутаешь) и по нему прямо. С него на Океанский проспект будет съезд. Туда тебе и надо! Только «Касик» свой где-нибудь рядом оставь – по самому Океанскому движение перекрыто, не проедешь… Путешественник кивнул, попытавшись улыбнуться, и поднял левую ладонь в подобии салюта. Маску он давным-давно снял, но выразительности лицу это не прибавило.

***

Когда двигатель начал «кашлять», расходуя последние капли бензина, путешественник затормозил и осторожно съехал на пологий грунтовый откос. Собрав станковый рюкзак, оглянулся в первый и последний раз: прощаясь. Он знал, что не будет возвращаться, чтобы забрать мотоцикл, как знал и то, что здесь подходит к завершению кропотливый труд трех поколений одной семьи – дополнивших конструкцию узлами «Днепра», «Урала» и «Минска», наделивших колоссальной прочностью ходовую, перебравших коробку передач под вариатор. Агрегат, десятилетия ждавший лишь того, кого доставит сквозь белое безмолвие, наконец-то исполнил свой долг. А человек, осторожно ступая, зашагал вперед – туда, где его ждали цветные флажки и звуки джаз-оркестра, где раздавалось «Да здравствует прославленный Дальзавод!», где на холмах уже расцветал багульник... И пусть он не знал пока, какую роль в его судьбе предстоит сыграть капитану одного из судов, пришвартованных в гавани. Пусть не знал, какую роль предстоит сыграть ему самому – в жизни одного бродячего пса, и косвенно – почти трехсот миллионов людей (а как иначе: ведь человек не бабочка и не зверь, чего бы там ни говорили). Пусть он не знал всех этих вещей, но твердо знал одно. Эта правда, суровая, как дувший с моря ветер, резцом скульптора прошлась по его лицу, вытесывая четкие, рубленые черты. Владивосток, 1 мая 1989 г.