Santa doesn’t care

      Чонгук Чон: Что ещё они сказали?       Чимин Пак: Оказывается, я нарушил правила компании своей помощью гимнастам, и у меня штраф в размере двухсот тысяч.       Чимин Пак: Я даже контракт перечитал, и, как выяснилось, это ебучее правило там действительно есть.       Чимин Пак: Где вообще был мой мозг, когда я устраивался на эту работу?       Чонгук Чон: А что там с телевидением?       Чимин Пак: Адвокат Ким над этим работает, всё оказалось не так легко.       Чонгук Чон: Твой босс про это не знает?       Чимин Пак: Надеюсь, что нет.       Чимин Пак: По крайней мере, за это меня ещё не успели назвать двуличным янки.       Чонгук Чон: Где ты сейчас?       Гук зевает, закрывая диалог с последним непрочитанным сообщением. Хён не отвечает уже десять часов, в Корее сейчас начало одиннадцатого, и если до полуночи Чимин так и не напишет, то младший начнёт бить тревогу. Вчера они едва ли нормально поговорили. Только возвращаясь от Рэда, ему удалось узнать кое-какие новости, а потом всё уже как-то привычно невовремя оборвалось на вопросе о текущем местоположении. После образовавшейся паузы не хотелось заваливать притихшего собеседника ещё десятком сообщений, но всё равно первым, что Чонгук сделал после пробуждения, — проверил телефон. Вчера у него были причины не отвлекаться на бессмысленное волнение. Целых три таковых. Сначала обычные, а потом в стельку пьяные из-за впервые в жизни приготовленного Мингю эгг-нога. Вчера Чонгук почувствовал, что такое быть в абсолютно комфортной компании, а сегодня снова остался наедине с собой, махом вспомнив о старых поводах для волнения.       Реальность бывает тем ещё переменчивым дерьмом.       Чонгук Чон: Ты очень невовремя пропал, хён.       Всё же от ещё одного сообщения парень не удерживается. Хочется получить хотя бы не слишком содержательное «всё хорошо», прежде чем начать этот четверг как следует.       Джин ещё спит, и торопиться вроде как некуда, поэтому, ещё раз зевнув, Гук, в неосознанной попытке раздобыть для себя побольше комфорта, укутывается одеялом до самого подбородка, вытаскивает руку сквозь узкую щель между собственным телом и пододеяльником, дабы на этот раз открыть диалог уже с мамой — занять себя чем-то и в то же время не выпускать телефон из виду. Неплохо было бы позвонить ей, но до ужаса не хочется вылезать из тёпленькой постели, а если он разбудит Джина, то рискует получить в качестве наказания ворчание в течение целого дня.       Но оказывается, мама не спит и не прочь попереписываться, хоть Чонгук и ждёт, пока она напечатает ответ примерно целую вечность. Его знакомо веселит то, как она тыкает практически в самое лицо восклицательными знаками и излагает мысли в стиле тех писем, что служили единственным источником обмена информацией до распространения интернета и мобильной связи. Неважным становится также то, что темой их разговора становится — какая умора — мамина плановая покупка нового постельного белья, не для кого угодно, а для самого Чонгука (он ведь всегда мечтал о пододеяльнике в агрессивный цветочек, Господи, прости), с ней просто весело чатиться. Куда веселее, чем с отцом, отвечающим чаще всего одним словом и точно по делу.       Мама даже знает, как отправлять голосовые, одно из которых парень по неосторожности открывает, мгновенно заполняя тишину комнаты шутливым восклицанием о его безвкусии в выборе белья. Звук слишком неожиданный и громкий в блаженном покое спальни. И как бы быстро пальцы ни тыкали на значок паузы — ничего не помогает и от катастрофы это нисколько не спасает. Чон убавляет звук, останавливает голосовое и даже ставит телефон на беззвучный, умудряется провернуть всё за рекордные секунды, но без толку, ведь когда после своей оплошности парень осторожно переводит взгляд на соседнюю кровать, на него смотрит сонный Джин. Сонный и совершенно явно недовольный причиной своего пробуждения.       Взгляд глаза в глаза, но молчание не спешит нарушить ни один из парней, выдерживая долгую паузу.       — Ты до Рождества дожить хочешь? — ледяным тоном спрашивает старший, всё же высказывая и так хорошо читаемое недовольство.       — Прости.       Извинение получается совсем никудышным, потому что вряд ли что-то теперь его спасёт. Надежда действительно пожить ещё немного всё же появляется, когда Джин поворачивается спиной и накрывается одеялом с головой, но не успевает Чонгук почувствовать, что опасность миновала, как-то самое одеяло пропадает с лица соседа, и новый вопрос звучит куда громче:       — Восемь пятнадцать, ты серьёзно? Именно в мой выходной тебе надо было проснуться в восемь пятнадцать?       Отчего-то хочется расхохотаться. То ли мамины сообщения приложили к этому руку, то ли заспанный и одновременно устрашающий Ким Джин — просто нечто из списка лучших комедийных картин.       — Я же извинился!       — Ты точно заноза в моей заднице.       Чонгук всё же хихикает, блокируя снова загоревшийся телефон. Он подпирает голову рукой, поворачиваясь на бок, сначала лишь наблюдает за раздражённым хёном, который пытается умоститься на кровати, но стоит тому найти достаточно удобное положение, как новое замечание нарушает покой в комнате:       — Я твоя любимая заноза, — в голосе одно лишь самодовольство, на лице — привычная для их шутливых перепалок ухмылка.       — Жду не дождусь, когда от тебя избавлюсь.       Это, по правде, даже представляется с трудом. Как это Джин без Чонгука, а Чонгук без Джина? Бессмыслица какая-то.       — У-ти, посмотрите, кто тут заврался. Если я перееду, ты будешь скучать.       Джин всё ещё пытается уснуть, упрямо держит глаза закрытыми, но в поддержании их типичного разговора себе не отказывает.       — А ты переедь, тогда и проверим.       — Ну я же не могу оставить своего хёна засыхать без моей любви.       — Хватит меня так называть, ты, жопа с ушами.       Чонгук от неожиданности плюхается на спину, позволяя своей дразнящей улыбке превратиться в полноценный смех. Жопа с ушами? Иисус, Джин сегодня в ударе, парень ни разу за все два года не слышал от него ничего подобного.       — Ни за что, — всё же выдавливает Чон, теперь лишь повернув голову к соседу. К соседу, который упрямо притворяется спящим. — А знаешь, хорошо, что ты проснулся, я проголодался.       — Вот и пошёл бы за едой. Желательно к себе домой. В Корею.       Младший смачно потягивается, снова зевая.       — Мы вчера так хорошо поужинали, — рамён и правда получился отличным, скорее всего потому, что Чонгук сам его варил, пока Мингю боролся с яичным рождественским коктейлем под красочные комментарии весьма помятого Рика. — Снова хочется чего-то остренького.       Джин снова вздыхает. Отчасти Чонгук понимает, почему тот расстроен: никто не будет в восторге проснуться слишком рано в день, когда, наконец, имеется чудесная возможность отоспаться как следует, но что сделано, то сделано, и, к тому же, это было вовсе не нарочно.       — Хочешь пойти куда-то позавтракать? — всё же интересуется Джинов сегодняшний будильник, проверяя телефон на наличие новых уведомлений.       — Нет, хочу доспать свою положенную норму.       Они оба знают, что старший уже точно не уснёт, как бы долго ни пытался. Даже когда тот удобней устраивается теперь лицом к Гуку, закидывая ногу поверх одеяла и обнимая его всем телом, даже когда закрывает глаза, снова глубоко вдыхая и выдыхая.       От Чимина всё ещё ни единого сообщения, и Чонгуку кажется, что его терпение вот-вот лопнет. Он сам позвонит, даже если Пак станет уже вторым человеком, разбуженным Чон Чонгуком. К тому же, выбраться из комнаты точно стоит, Джин действительно заслуживает досмотреть своё прерванное сновидение.       Стараясь вести себя как можно тише, Чонгук натягивает на себя первое, на что натыкается рука, просунутая в шкаф, и плевать, что серый свитер — мамин подарок на позапрошлый день рождения — не самая любимая вещь парня, да и смотрится она как-то глупо поверх пижамной рубашки, но зато у свитера широкие рукава, поэтому не приходится пыхтеть из-за левого запястья, облачённого во временный аксессуар. С джинсами уже сложнее, застегнуть ремень одной правой вряд ли получится так же легко, даже треники натягивать удовольствие ещё то, так что Чон решает, что сегодня мир достоин как следует насмотреться на его спальные штаны в красную и белую полоску. В это утро его стиль — максимальный кэжуал.       Когда Чонгук чуть не роняет самого себя и всю корзину с носками, пытаясь найти те, что идеально впишутся в ленивый образ, а заодно и в этот день, Джин терпеливо делает вид, что ничего ему не мешает, или просто собирается притворяться спящим до тех пор, пока это не станет правдой. Он лежит с закрытыми глазами и упрямо сжатыми губами, но Чонгук точно знает — тот не спит, поэтому, накидывая куртку на левое плечо, безо всяких сомнений спрашивает:       — Я иду за пончиками. Сколько тебе брать, четыре или шесть?       Ким не издаёт ни звука. Не вздыхает, чтобы снова показать, как его бесит наглый сосед, и не требует такой необходимой сейчас тишины. Чонгук терпеливо ждёт хоть какой-то реакции, возможно подкола о желании поесть острого, которое быстро превратилось в поход за сладким жареным тестом, или ещё одной просьбы переехать (не серьёзной, конечно же), но старший уже вовсе не раздражённо отвечает.       — Шесть. Без начинки и глазури, — Джин поворачивается на другой бок, таким образом сообщая, что можно смело выметаться из комнаты, но внезапно снова подаёт голос. — Нет, стой. Четыре обычных, два с шоколадом.       — Понял, хён.       Слышать, как Ким цокает после каждого прозвучавшего «хён», приносит неописуемое наслаждение.       — Раз-дра-жа-ю-щий.       Именно этот короткий эпизод, сотканный из самых обыденных слов, становится первым, что веселит в это утро: мама со своими цветочными пододеяльниками и вытекшая из их разговора ссора на пол шишечки с Ким Джином. Чонгук надеется, что следующей причиной для улыбки станет его парень. Ну или пончики. Не сказать, что Гук чересчур фанател от Dunkin’ Donuts в Корее, но почему-то они вдруг показались невероятно вкусными после переезда в Чикаго. Хоть здесь и не мало заведений, где можно найти донатсы поприличней, сейчас Чонгук держит курс именно в привычный для себя ресторанчик. Но ему внезапно жаль, что проделывать свой недолгий путь придётся в одиночку.       Половина девятого, никто в здравом уме не попрётся с ним никуда на каникулах, нормальные люди следуют примеру Джина, а вот… Чёрт, а вот Ким Мингю встаёт в шесть утра, чтобы пойти потягать железо.       Чонгук, недолго думая, набирает номер друга, не давая себе возможности передумать, пока топчется у самой двери.       — Что? — спустя всего лишь несколько гудков отвечает Мингю.       Никаких тебе любезностей с утра, Чонгук-и. Это мы уже поняли.       — Пончики хочешь?       Парень решает принять правила Кима, не распыляться на лишние разговоры и сразу выкладывать все карты на стол.       — Сладкое после вчерашнего рома? Ты думаешь, что меня недостаточно мутит?       — Возьмёшь самый несладкий, — Чонгук наклоняется спрятать шнурок кроссовок, при этом придерживая телефон плечом. — Мне лень идти одному, а ты не спишь.       — У меня тренировка, Гук-а, или подожди, пока я закончу, или ищи другого сопровождающего.       Выпрямляя спину, парень цокает. Впервые за недолгое время он позвал кого-то просто пройтись с ним за завтраком — такая ведь мелочь! — и его отшили. Несправедливость в чистом виде.       — Стой, — Мингю вдруг повышает голос так, будто звонок пытались сбросить. — Я хотел с тобой поговорить.       — Ещё одна причина смотаться со мной в Dunkin'.       Возможно, после вчерашнего вечера, да и в целом, если вспомнить события нескольких последних дней, Чонгук начал возвращаться к тому приятному ощущению, что появляется только после времяпрепровождения с людьми. Он главный фанат мысли о том, что близкий — не обязательно тот, кто в метре от тебя, но не стоит также отрицать факт того, насколько приятно очутиться посреди прекрасного момента своей жизни с другом, который находится рядом физически. Всего парочка часов с Феечками, и вот теперь от идеи топать куда-то в одиночестве внезапно грустно.       — Что за дела у тебя с Инес Сандерс?       Видимо, разговор всё же состоится по телефону. И, кажется, это к лучшему, потому что от неожиданности Чонгук прыскает, а Мингю этому явно не рад.       — Эй, даже не пытайся соскочить, мне сейчас вообще не до смеха. Что за приглашение на вечер Кёрстен?       Появляется очень яркая мысль, что само появление Инес в Чикаго принесло ничего не подозревающему Чон Чонгуку как-то чересчур много неприятностей. Он ведь просто пытался извиниться, а теперь у него утренние разборки с… Мингю? В голове внезапно мелькнула другая характеристика для парня на другом конце провода. Гук и правда только что назвал Кима лучшим другом у себя в голове?       Воу.       — Ты её уже и ревнуешь? — попытка пошутить не оценивается.       — Чонгук.       — Да ладно, Ромео, ты, как никто другой, знаешь, что я не заинтересован нисколько и никак. Я был ей должен, а Кёрстен дала мне пригласительные, так что я решил позвать Инес, а второй использовать… не знаю. Может, подарить тебе на Рождество? А то ты так и будешь тормозить.       Совсем не трудно представить, как Мингю хмурится, наивно полагая, что таким образом не выдаёт себя с потрохами и не подтверждает только что озвученное.       — Я не торможу, я просто… — парень затихает, и Чонгуково воображение подкидывает картинку того, как тот сжимает переносицу, не в силах побороть смущение. — Не уверен.       — Не уверен в чём? Что она тебе нравится? Уже даже я в этом уверен. Мне кажется, если бы вчера Рэд не был настолько занят пусканием слюней на подружек Кёрст, он бы тоже…       — Я не уверен в том, что из этого получится что-то хорошее.       Это немного отрезвляет. Утро началось с шуток. Сначала мама, потом Джин, но этот разговор, по всей видимости, требует серьёзности. Серьёзности в стиле Ким Мингю. Иногда они дразнятся, как женатая пара, и пинаются под столами аудиторий, точно подростки в средней школе, а иногда Гуку всё же приходится напоминать себе, что легко и весело бывает не каждый день и уж точно не каждую минуту. У него свои тяжёлые мысли о ситуациях, которые непонятны другим, у Мингю — свои. И тут не нужно спорить, у кого проблемы реальней или причины для волнений весомей; считают парни друг друга друзьями до гроба или нет — не имеет значения, они в любом случае два совершенно разных человека. Пустяковые вещи для Чона могут быть чем-то довольно стрессовым для других. Даже для его близких.       Особенно для его близкого человека.       — Ну ты точно не будешь уверен, пока не попробуешь. Может она вообще тебя отошьёт.       Остановившись из-за… удивления от собственных слов, Чонгук открывает рот, как ребёнок, осознавший, что не сделал то единственное, о чём его попросил отец. Следом даже беззвучно ругается себе под нос. Последняя фраза была лишней. Сейчас действительно тот момент, когда стоит покружить на цыпочках вокруг своего только-только вылезающего из скорлупы приятеля. Именно поэтому Гук быстро пытается исправить ситуацию.       — Что мало… прямо-таки маловероятно. Купи ей какой-то маленький подарок, не знаю, шоколадку какую-то, и иди слушать «анекдоты». Она наверняка будет там, раз даже принимала участие в подготовке. Угостишь её своим яичным ромом, а если ещё и скажешь больше пяти слов, то, считай, можно идти искать священника и планировать поездку в Вегас. — Чонгук делает паузу, искренне надеясь услышать от Мингю хоть что-то, но ответом на собственную тираду становится лишь тишина. Кому-то явно стоит обдумывать свои слова, прежде чем говорить, но Чонгук в следующий раз с этим разберётся, потому что этот день он продолжает в своём стиле. — Или без священников. Ты вообще как, в будущем венчаться собираешься? Ты же католик, да?       Первое, что, наконец, улавливает слух, — это тяжёлый вздох, едва-едва различимый на пусть и безлюдной улице. То, что Мингю не отнекивается и не пытается скрыть каждое из своих чувств, уже нечто новое и действительно невероятное, чего уж говорить про отсутствие всяких попыток спорить.       Инес вроде не глупая девушка. Она точно должна понять, что не стоит зацикливаться на Чонгуке, пока рядом с ними обоими имеется некто с набором всех качеств Ким Мингю. Просто должна. Гук даже говорит о своей твёрдой уверенности, при этом умело обходя всякое упоминание гипотетического неудачного признания, если это вообще можно назвать таковым.       — Идея побыть барменом среди толпы студентов уже не так тебя пугает?       Если Мингю не хочет идти в ближайший пончиковый рай, то он просто обязан хотя бы по телефону Чонгука развлечь, но надолго парня не хватает: всего лишь на путь к ещё незаполненному посетителями заведению. Может, это потому, что, когда Ким отвечает, что его крестили в детстве только по настоянию бабушки, кое-кого не удаётся успокоить или хоть как-то упросить перестать развивать эту тему и нормально отвертеться от вопросов про имя, полученное парнем при крещении. Зрителей-зевак возле Dunkin' Donuts в такую рань не найдёшь, поэтому Чон не отказывает себя ни в смехе, ни в неуместной громкости.       Ким Мойсей Мингю кладёт трубку почти что у самого порога ресторана. Но оборвавшийся разговор задаёт тон на ближайший час уж точно. Только поэтому, только из-за Мингю, в Dunkin' Donuts Чонгук заходит не просто в хорошем настроении, а смеясь себе под нос. И в ту самую минуту ему совершенно нет дела ни до работников, с которыми он здоровается внезапно поклоном (привычно, как дома), ни до возможного внимания нескольких девушек у одного из трёх киосков для самообслуживания.       Можно было бы удивиться тому, что кто-то здесь в тот же час, что и бездельник-студент в разгар каникул, но Гуку поначалу слишком весело из-за собственных шуток, так и лезущих в голову и просящихся быть услышанными Ким Мойсеем, но долго задержаться на мелькающих в голове картинках нового костюма для Мингю на следующий Хэллоун не получается, потому что экран киоска только-только оживает, когда удивляет нечто другое.       — Если мне сейчас же не нальют холодного американо, то я подам жалобу на эту долбанную Америку!       Каждый раз довольно непривычно слышать знакомую речь в самой англоязычной точке на его карте — там, где «омма» звучит как насмешливый сбой в матрице или тихий, хрипловатый голос ностальгии. И да, Чонгук вроде бы не забыл, что он тут далеко не первый выходец из Азии и совсем не единственный кореец в Чикагском университете, но всё равно это цепляет — потому что родное, и потому что редкое. Парень купается в англоязычном океане разговоров практически все сто процентов своего времени, разбавляя лекции и дружескую болтовню лишь созвонами с родными, а тут настолько неожиданно слух ласкает нечто приятно знакомое.       Парень тыкает на готовый сет пончиков для себя и собирает отдельную коробку для Джина, бессовестно подслушивая своих землячек, просто потому, что для этого даже не требуется много усилий — они довольно громкие, а он так удачно понимает каждое слово и все интонации. И начало дня всё ещё кажется донельзя хорошим, практически гарантирующим такое же отличное продолжение (что в переводе значит «разговор с Чимином о том, как всё у него хорошо»), но только до той самой секунды, когда парень, получив свой чек, не различает не просто хорошо различимый сеульский акцент, а обращение… к нему. По имени.       — Чонгук? Чон Чонгук?       И первая же неделя зимних каникул была бы воистину восхитительной, если бы человеком, окликнувшим витающего в своих мыслях студента, был кто-то… отвечающий на вопросы о Тайном Санте. Кто-то, кого поначалу не сразу узнал, но сейчас, после привлечения к себе внимания, о ком Гук мог бы подумать: «чёрт возьми, так это всё время был ты?!». Но перед ним внезапно не человек из прошлого, знающий про миндаль и декафеин, а тот, кто был частью вообще прошлой жизни.       Посреди другого континента в девять утра обычного, ничем не примечательного дня накануне Рождества на Чонгука вдруг смотрят знакомые глаза Пак Сугён — девушки, знавшей его не просто как любителя орешков со вкусом кукурузы, а как целеустремлённого школьника, ещё не подозревающего, что, как только они с этой самой девушкой решат прекратить свои недоотношения, в его жизни появится кто-то другой. Совершенно другой, хоть и с той же фамилией.       — О Господи, — почему-то вместо ответного приветствия Чонгук выдаёт именно это тихое, насквозь пропитанное удивлением восклицание.       Они не виделись с тех пор, как Чонгук окончил школу. Нет, не так. Они не виделись с того самого Рождества, когда Чоны впервые поехали на Чеджу, не просто захватив с собой друзей семьи, а, сами того не подозревая, вывернули ту надуманную Чонгукову ненависть к Чимину практически наизнанку. Сугён, конечно, не знала ничего, они пересекались в коридорах время от времени, но Чонгук был не в её классе в последний год, что значительно облегчало их «разрыв» и никак не отвлекало от начала более тесного и похожего на теперешнее общения с хёном.       — Поверить не могу, Чон Чонгук!       Когда Сугён начинает стремительно сокращать и так крошечное расстояние между ними, Чонгук может охарактеризовать себя всего одним словом: паникующий. Он паникует! И одному Богу известно (ну или спутницам Сугён тоже), как со стороны выглядит его два шага назад: как попытка сбежать или инстинктивное действие в ответ на несущегося на тебя человека. Они происходят, как ни охарактеризуй просходящее. Гук с хорошо читаемым шоком на лице пятится, но его призрак из прошлого всё равно оказывается впритык — обнимает его за шею и радостно хихикает, словно не замечая ступор своего экс-бойфренда.       Население Чикаго — не о тысячах и не о десятках тысяч людей, счёт идет на миллионы. Это не только про давно пустивших корни в этом городе людей, но и про приезжих, про местных и иностранных туристов. Какова вероятность не выходить за пределы студенческого городка университета, где протираешь штаны и подошвы кроссовок уже как второй год, и в одно ничем не примечательное утро наткнуться на свою бывшую? Чонгук сейчас явно не в состоянии совладать с цифрами и статистикой, но всё равно уверен, что шанс призрачный. Сугён перед ним — из плоти и крови, но всё равно кажется чем-то из ряда вон выходящим. Тем не менее, это его реальность прямо сейчас.       — Поверить не могу, — всё с тем же весельем в голосе продолжает девушка, выпуская удивлённого парня из недолгих объятий. — Какова вероятность, да?       — Чёрт, Сугён-а.       Этот смех Чонгук почему-то помнит более чем просто хорошо. Ему всегда нравилось, как Сугён смеялась. Что-то в ней было. Что-то было и в её тихом хихиканьи. Когда им было по семнадцать, особых усилий не требовалось, чтобы заметить, что Пак Сугён никогда не пыталась прикрыть лицо рукой при улыбке. Она не стеснялась хохотать, и почему-то это так сильно въелось память, что спустя годы подобные факты оказываются в своем первозданном виде, нисколько не повреждёнными временем и занятостью. Вот только эти мелочи не дают того же эффекта, что и прежде, уже точно не вызывают тех же чувств, что раньше.       Перед Чонгуком стоит его первая девушка, а шок мешает разобраться: рад он такому сюрпризу или нет.       — Ты что, меняться вообще никогда не собираешься? — шутливо продолжает Сугён, оглядывая давнего знакомого с головы до ног, а затем обратно.       Никогда прежде выход из дома в пижаме не чувствовался таким откровенно проигрышным ходом — словно он невзначай пришёл на собеседование в носках с утками и шортах в стиле Чимина.       — Да, я просто…       Он в шоке, вот что. Будь у парня хоть капля лишнего самообладания в кармане, он бы, наверное, вслух поправил и заметил, что со школы изменился довольно сильно — это каждый уже успел озвучить и даже закрепить как факт. Но Сугён, из всех возможных, почему-то выбирает именно эту дурацкую, насквозь пропитанную желанием фыркнуть тактику: «а ты всё такой же». Будто не видит. Или делает вид, что не видит, что, возможно, даже хуже.       У Чонгука в здоровой руке уже помятый чек, а сломанной он себя ущипнуть не может, так что пока непонятно, как убедиться в реальности происходящего.       — Ага, ты просто. Ты просто долго перевариваешь, я помню.       Действительно помнит? Чёрт возьми!       — Охренеть, Сугён-а. Что ты здесь делаешь?       Снова смех. На Чонгука почему-то смотрят, как на потешного карапуза, а он и это не знает, как исправить.       — Пытаюсь раздобыть АА и никого не убить при этом.       — Да нет же. Чикаго? Как давно ты здесь?       — О, мы уже… эм, месяц? Ынчэ, как давно мы в Чикаго? Чонгук, ты помнишь Ынчэ? Мы были в одном классе в первый год старшей школы.       Это странно, если Чонгук ответит отрицательно? Даже не понятно: дело в никак не проходящем шоке из-за встречи с другой некогда важной особой с фамилией Пак, той, что была до Пак Чимина, или просто потому, что такой уж Гук человек?       Подруга Сугён, та самая Ынчэ, которую он, если верить собственным воспоминаниям и ощущениям прямо сейчас, вообще ни разу в жизни не видел, машет, но не так щедро раскидывается улыбками, что немного приземляет, так сказать, возвращает в реальность, пусть она и кажется чокнутой, но уже не настолько смахивающей на галлюцинацию.       — Да, конечно, привет… — какая у этой девушки вообще фамилия? — Эм… Привет, Ынчэ.       Довольно грубо получается для попытки проявить вежливость, но, судя по реакции незнакомой бывшей одноклассницы, её это не задевает, хоть и веселит Сугён.       — Не помнишь, да?       Вот оно. Из приятных воспоминаний — смех, лёгкость, идущая впереди самой Пак, и ещё может что-то, о чём Чонгук сейчас не собирается вспоминать, а на другом конце отрезка из прошлого приобретают чёткие очертания другие, более негативные вещи. Что-то, что Чонгуку не нравилось. Слишком «прямые» вопросы, умеющие обидеть и заставить задуматься не о самых приятных вещах, энергия, льющаяся таким потоком, что если не подстраиваться, то снесёт одним махом. Что-то, с чем у него до сих пор есть проблемы, когда дело касается…       Святое дерьмо. Голову насквозь пронизывает осознание. Перед ним сейчас не просто девушка, что учила старшеклассника Чона целоваться, а самый что ни на есть настоящий двойник Кёрстен Холл?       О. Мой. Бог.       — У меня много знакомых, — парень отрицательно качает головой, смотря не на Сугён, и чувствует, как понемногу возвращается самообладание. Так вот почему его порой так выводила Кёрстен? Слишком знакомое поведение можно было разглядеть в её действиях и манере общения с людьми, находящихся в близком кругу.       Поворот, как в фильме, ей-богу. Не хватает только походящей музыки и вдохновляющего монолога, что осенил его во время этой чудесной сцены. Вот только Чонгук всё ещё реальный человек, так что титров или списка с именами сценаристов тут вряд ли дождёшься. Единственная доступная опция — стоять и пережёвывать случившееся кусочек за кусочком.       — Значит, ты всё такой же самовлюблённый говнюк? Дальше своего носа смотреть всё ещё не собираешься? Приятно видеть, что стабильность существует.       Это и есть последняя точка для спуска на Землю? Вот оно, Чонгука вроде как оскорбляют, но делают это с самым невинным видом и будто бы с самыми хорошими намерениями.       Добро пожаловать в прошлое, вот тебе напоминание, почему ты оставил некоторых людей там.       — Спасибо, рад быть контрольной группой.       Ынчэ хмыкает.       Она вроде и не слушала, но как-будто уловила саму интонацию — и взгляд её короткий, сканирующий, со сдержанным интересом.       Такие взгляды в школе назывались «обмен оценками» — не обязательно враждебными, но точно не пустыми. Ему вдруг становится смешно. Не так, как из-за мамы всего какой-то час назад, а потому, что Чонгук, оказывается, помнит так много. О том, что когда-то проще было молчать и терпеть — непонятно зачем и почему. Да, в школьные времена было дьявольски приятно поменять собственный статус с «зубрилы» на «парень Пак Сугён», когда для многих его сверстников это было лишь несбыточной мечтой. Ошибкой оказался выбор оставаться в этих самых отношениях после осознания, что процент комфорта в них примерно такой же, что и в ношении обуви на три размера меньше. Он так долго не решался на разрыв, столько времени молчал и не говорил практически ни о чём откровенно, а сейчас…       Чёрт, нужно срочно позвонить хёну. Чонгук только что влюбился в него ещё сильнее, чем был до этого. Потому что накрывает понимание не только между своими отношениями — прошлыми и настоящими — но и двумя версиями себя.       Последний месяц с каждого угла от каждого хоть немного знакомого человека Гук слышал, что изменился и эти изменения нисколько ему не идут, а теперь вот на него свалилась буквально причина откинуть слова посторонних и самому проанализировать прожитое время, привычки, что прижились в его повседневности и те, что остались там же, где теперь Сугён, — в воспоминаниях.       До чего же странно испытать на себе движение машины времени и все те неприятные мурашки, что от неё появляются. Он другой, не тот же, что был в школе, и от этого становится чертовски приятно, потому что, кажется, Чон Чонгук прямо посреди не самого лучшего периода своей жизни вдруг понимает, осознаёт собственное взросление. И взрослая версия может позволить себе дичайшую вольность: не продолжать этот дурацкий разговор, а благополучно оставить бывших одноклассниц наедине с собой и своими попытками залиться АА до отказа.       Для этого нужно было всего-то с Сугён встретиться?       — Да ладно, не дуйся, — продолжает девушка. Хочется напомнить, что там сейчас заказ сделают без её участия и смыться, чтобы как следует обдумать эту встречу по дороге домой. — Не будем омрачать этот день и это чудесное место. А ведь если Рокфеллерская мемориальная каплица открывалась раньше, мы бы и не зашли сюда.       — У вас что, экскурсия по территории университета? — выгибает бровь Чонгук.       — У нас каникулы, а это достопримечательность города. Ты забыл, как путешествия ради туризма работают?       — Думаю, я скоро вспомню.       Хочется добавить «как только рука заживёт», но шина как никогда удачно спрятана под рукавом куртки, поэтому на вопросы и восклицания о сломанном запястье парень не будет тратить время. Номер его заказа на табло всё ещё упорно не пересекал границы «готовится» и «готов». Видит Бог, это единственная причина, почему Чонгук позволяет этому разговору продолжаться. На лице всё ещё расслабленная полуулыбка, потому что всё это его забавляет. Именно Пак Сугён тут та, кто не изменился, и теперь её довольно резкая манера общения забавляет, а не напрягает.       — Да, точно, у тебя всегда был процесс. Нет времени отдыхать, только достижения, да?       В свете последних событий вопрос кажется как минимум смешным. Да, он уже не тот. Чудесно, не так ли? Всё познаётся в сравнении, и события действительно выглядят по-разному под разными углами. Девочки (имя последней из троицы Чонгук даже не хочет узнавать) подсветили другой ракурс тех вещей, что парень рассматривал лишь в негативе.       Сугён пытается рассказать о важности Рокфеллерского мемориала и о всех достоинствах этого здания, пока её спутницы всё продолжают воевать с киоском, и Гук не удивится, если Ынчэ или Девушка Номер Три тыкнет на «оплатить» и вызовет пожарную тревогу, потому что, даже не вслушиваясь, удаётся различить каждую жалобу об отсутствии других языков в интерфейсе дурацкой машины.       — Я никогда там не был, — признаётся Чонгук, когда парень на стойке выдачи наконец объявляет о готовности его заказа. Стоит парню сделать шаг, как Сугён тут же вторит ему.       — Да ладно! — снова слишком громко, но теперь студенту нет до этого дела, ему не хочется оглядываться и переживать, не обратили ли на них слишком много внимания. — Тогда ты совершенно точно должен пойти с нами! Эй, девочки, у нас появился гид!       — Что? — Чонгук принимает бумажный пакет с двумя поставленными друг на друга боксами. — Я не…       — Тебя же не дожидается дома подружка?       — Нет, но дело не в этом.       — Тогда никаких отговорок.       Чонгуку хотелось бы, чтобы его «подружка» и была тем человеком, которому он с утра пораньше решил принести двенадцать пончиков. Ещё ему очень — так чертовски сильно — хотелось бы внезапно стать не собой прошлым и даже не теперешним, а скорее тем, кем он ещё ни разу не был. Смело заявить, что его «подружку» зовут Пак Чимин, и он на девушку похож примерно так же, как Сугён на парня за прилавком.       Каждый посвящённый в Гуковы романтические отношения с хёном в своё время восприняли эту информацию как нечто совершенно обыденное и нормальное. И все они сейчас с ним, неизменно ошиваются рядом, ходят в тот же университет или в прошлом посещали те же вечеринки (если говорить о временах, когда парень ещё заглядывал на подобные мероприятия). Для этих людей Чонгук — это просто Чонгук, иностранный студент со своей историей «до», в которую они, как минимум, не посвящены и в которой уж точно не учавствовали. С другой стороны Пак Сугён. Общие знакомые, общие места, где можно встретиться куда чаще, чем в совершенно другой стране, при чём не с ним, а…       Родители не знают про их с Чимином связь. Мама и папа ни сном ни духом о том, что их единственный сын влюблён в парня. И пусть вечно так продолжаться тоже не может, всё же мысль об откровенных разговорах сейчас пугает.       Чёрт, нужно выбираться отсюда.       — Я рад был увидеться, Сугён.       Не сказать, что это правда, но Гук и не врёт. Эта встреча надолго останется в его воспоминаниях.       Конечно, Сугён пытается переубедить его и остановить, парню не раз приходится повторить, что его ждут и поход в каплицу никак не вписывается в его планы. Неожиданным спутницам не обязательно знать, что никаких планов у него не имеется до самого начала нового семестра, но есть подозрения, что прилетевшее ему в спину «Ну и ладно!» голосом Сугён было бы разбавлено большим количеством не самых лестных слов. Нет, нет, спасибо, но не совсем приятных людей Гуку и так хватает — каждый день с такими персонажами встречается, а сейчас у него каникулы. Время отдыха, значит время отдыха. Единственное, что сейчас важно для Чона, — это как бы ему не навернуться с пончиками. Как-то открыть Какао и удержать коробку одной рукой. Задуманное парень исполняет тут же, проверяет время, понимая, что потратил на покупку завтрака внезапно больше, чем планировал. А ещё ему написал Чимин, пока его швыряло между прошлым и настоящим.       Чимин Пак: Ты не спишь?       Вот же… Блять. Чонгук не спит, но хён отправил сообщение полчаса назад, и теперь непонятно, не спит ли он сам.       Чонгук Чон: Я не сплю.       Чонгук Чон: Говорить можешь?       Чёрт, чёрт, чёрт! Так глупо просрать свой шанс. Просто пять баллов.       Чимин не торопится ответить или хотя бы прочитать сообщение, так что со вздохом выключая беззвучный, из-за которого и пропустил уведомления, Чонгук закрывает глаза, чтобы перевести дыхание.       Это просто сообщения. Мир всё ещё существует за пределами их с Чимином переписки.       Самовнушение, как и многое другое, работает из рук вон плохо — потому что, прижав пончики к груди почти как бронежилет, Гук снова разблокирует телефон, хотя точно знает, что там всё так же тихо, пусто и ни одного нового сообщения от хёна. Так сильно хочется настрочить целое эссе о Сугён. И о своих мыслях после этой встречи тоже. Но ещё больше — рассказать. Не печатать километровое сообщение, а позвонить и разделить эмоции как следует.       Исповедь о до смешного странном утре пока что откладывается. Сегодня всё внимание должно достаться пончикам и тем, кто встречает Чонгука у входа в общежитие, совершенно точно завидуя большому пакету с логотипом Dunkin' Donuts.       На его этаже почти никого нет, все разъехались на праздники, кто домой, кто просто подальше от наскучившего университета, и пусть люто не хочется признавать этого, но Гук завидует тем счастливчикам, которые могут в любой день сесть в машину или на автобус — не важно — и спустя пару часов езды оказаться дома. Никаких ранних бронирований рейсов, рассчитывания бюджета, проверки цен и времени на билетах. И им уж точно не нужно тратить сутки просто на дорогу, чтобы помимо радости от возвращения ощутить адовую усталость и все прелести перестроения биологических часов.       Но жалобам вроде как нет места в жизни иностранных студентов, да? Чонгук сам выбрал учёбу настолько далеко от дома, и ему действительно не на что жаловаться в девяносто девяти случаях из ста, но всё же имеется тот самый один процент (а может даже одна десятая процента), иногда омрачающий яркую повседневность. Его любимые находятся на приличном расстоянии. Не только Чимин. После школы Чонгук оставил всех — буквально каждого, кого любил, — и начал всё с нуля. И особенно сильно эта мысль бьёт по рёбрам в моменты, когда приходят случаи сравнения возможностей, которые доступны для большей части однокурсников, но не ему.       Да ладно. Не так уж страшны эти каникулы без близких, да? По крайней мере, сейчас у него всё ещё есть Джин. Залипающий в телефоне сосед, который, несмотря на полдюжины пончиков, зыркает на него с неприкрытым раздражением, за что тут же получает самое жестокое на данный момент наказание: от него Чонгук, как и от Чимина, скрывает только что приключившуюся с ним историю.       Свою норму сна Джин, кстати, ожидаемо не доспал, за что Чонгук извиняется ещё раз — дежурно и без грамма искренности в голосе — но всё равно получает «забыли», а следом и вопрос, приглушенный из-за еды.       — Ты насчёт подарков думал?       Ой, фу. Разве Сугён было недостаточно? Нужно ещё о неприятном поговорить? Чонгук кривится.       — Каких подарков?       — Рождественских. Ты идёшь со мной за подарками, у меня осталось ещё кое-что из списка.       Нет, нет, нет. Сегодня комнату покидать нельзя, вне её пределов мир какой-то слишком странный. Кого ещё Чону сегодня подсунут? Сначала призрак прошлой жизни, а теперь его кто будет поджидать за углом? Он с профессором Гийомом за последний пакет с Рудольфом будет бороться?       — Разве сейчас не слишком поздно? До Рождества два дня, ты хочешь попасть в магазинные пробки и помереть, не дойдя до кассы?       — Три. До Рождества три дня.       — Сочельник не в счёт.       — Мне нужно купить только мишуру. А тебе вообще всё остальное.       Не застонать получается действительно с трудом.       — Хён, я не дарю подарки, ты же знаешь.       — А я тебе не хён, ты тоже это знаешь. Ты не ходил за курткой для Чимина?       Чонгук закатывает глаза.       — Я же говорил, что он не приедет, на кой чёрт мне покупать ему подарок? Сделать онлайн распаковку? Пусть смотрит и страдает?       — Ты что, больше никогда с ним не увидишься? Отдал бы позже.       — Нет. Не буду я никому ничего дарить. Тем более позже.       — Ты упрямая задница.       Младший и без всяких напоминаний знает. Но подарки далеко не самая любимая тема. В смысле, если Гуку не сказать «я хочу именно это, можешь купить вот в этом магазине за вот такую сумму», то в большинстве случаев он задолбает сам себя, думая над тем, что кому надо, и в итоге подарит два левых кроссовка или… ну не знаю… Порошок? Это довольно полезная вещь, и все ведь любят хорошо пахнуть, но, как оказалось, есть немалое количество критиков его идей для подарков. Хоть стоит признать, что, возможно, было бы не лишним прикупить что-то для парней. Сотню корейских стиков от похмелья для Рика? Фуру презервативов для Рэда? Или… Мингю. Мингю явно заслуживает получить хоть самую банальную мелочь. Даже порошок. Может, с надписью «Ким Мойсею», но точно вкусно пахнущий. Чонгук любит этого парня, он, кажется, действительно достоин приставки «лучший» перед словом «друг».       И Джин. Они с Гуком похожи на Тома и Джерри большинство времени, в каком месте ни пересеклись бы, но, пока старший собирается, видимо смирившись с тем, что за той самой «мишурой» пойдет один, Чонгук вдруг смотрит на него, словно через стекло. Те отношения, что есть сейчас между ними, закончатся, как только они перестанут делить одну комнату на двоих? Чонгуку больше не захочется рассказывать какие-то глупости этому человеку? Он просто… позволит своему сонбэ стать частью хороших историй, оставшихся в разделе «студенческие годы»?       Ким Джина не хочется воспринимать как часть прошлого ни сейчас, ни через энное количество лет.       Замечая пристальный взгляд на себе, Джин вдруг трогает свое лицо, нахмурившись.       — Что? — спрашивает тот. — Я не смыл зубную пасту с лица?       Чонгук качает головой, внезапно чувствуя смесь тоски и тревоги из-за ворвавшихся в голову мыслей. Он прямо здесь, они в метре друг от друга, и их ждёт целый семестр соседства, а потом, может, и ещё один год, нечего скучать наперёд, это только тоску навевает.       — Нет, — тихо отвечает Гук, после чего прочищает горло, параллельно садясь. — Думаю над твоим предложением.       — Нечего тут думать, пошли. Но надень нормальные штаны, а то я сделаю вид, что мы не знакомы.       Да, всё именно так. Чонгук не хочет терять это общение. Если Мингю запросто может забрать себе статус лучшего друга, то Джин за полтора года умудрился стать действительно хёном. Тем старшим братом, которого никогда не было.       Ничего себе.       Это осознание не шокирует, как появившаяся посреди Чикаго одноклассница, но всё же Чонгук, к собственному удивлению, не находит достойного ответа на приказ Кима, а послушно переодевается, оставляя пижаму на кровати. Бросает штаны рядом с как раз пиликнувшим телефоном.       Ему пришло сообщение в Какао. Стоит раздаться тому самому «каток» из динамика, как Чонгук превращается в собаку Павлова. Это уже не просто желание побыстрее ответить, тут в дело вступают рефлексы.       — Нет-нет, не время чатиться, нам надо поторапливаться, чтобы не попасть в самые жесткие очереди.       Но младший всё равно открывает диалог, тут же натыкаясь на два вложения: фотографию и видео. И даже не прогрузив картинку, Чонгук видит, что на ней. Это до боли знакомый железнодорожный вокзал. С надписью «Пусан» над входом.       — Чёрт, — ещё не понятно, хороший это знак или плохой, но Чонгук уже расплывается в улыбке. — Одну секунду.       — Я жду внизу, — с тяжелым вздохом отвечает Джин, когда Гук тыкает на видео.       Там улыбающийся Чимин снимает сам себя с расстояния вытянутой руки, и Чонгук уже думает, что эта улыбка и будет главным героем короткого видео, но спустя всего несколько секунд в кадре появляется мужчина, заставляющий Гукового парня хихикнуть.       Господин Пак буквально врезается в объятия сына, отрывая того от земли всего на мгновение.       — Такой большой, а всё такой же ребёнок, — нарочито серьёзно говорит отец Чимина, но, как парня на видео, так и Чонгука по другую сторону экрана, это лишь смешит.       Ролик обидно короткий, всего пара секунд, но всё же они лучше всего показывают одно важное Чиминово послание.       «Я дома».       Пак Чимин в безопасности. И он не один. Может сейчас они и не вместе, но, по крайней мере, никто из них не один.       Чонгук Чон: Я люблю тебя.       Вполне вероятно, это совсем не то, что ожидал Чимин получить в ответ на свои предыдущие сообщения, но осознание, что хён в Пусане и хотя бы его Рождество пройдёт не в одиночестве, да ещё и ненавистная работа даст небольшую передышку, так сильно радует. Так сильно! Просто невозможно не напомнить о своих чувствах.       Чимин Пак: Я тоже тебя люблю.       Чимин Пак: Я позвоню уже утром, хорошо?       Чонгук Чон: Конечно.       Чимин просто лайкает сообщение, но Чонгук вздыхает с облегчением, внушая себе самую приятную сейчас мысль: «всё налаживается». Лишь бы в этот раз самонастрой не дал сбой.