Santa doesn’t care

      Чонгук открывает глаза, ещё не видя, но уже чувствуя, как отекло его лицо из-за вчерашнего набега на китайский ресторан сразу после посещения, кажется, миллиона магазинов. Не самое приятное, что можно почувствовать сразу после пробуждения, не так ли? Состояние вызывает столько же восторга, сколько и дивная возможность лишний раз убедиться: вчерашний день всё-таки не был дурным сном — ни мистическое появление Сугён, ни… Джин не привиделись.       Чёрт, Чонгук морщится, едва удерживаясь от стона.       Почему вчерашний день действительно числится в списке произошедшего?       После не самых приятных событий, прожитых за последние двадцать четыре часа, хорошо бы отоспаться как следует, а если совсем уж падать с головой в мечты, то ещё и проснуться накануне нового семестра. Или хотя бы в тот день, когда в ещё не до конца прояснившееся сознание перестанут врываться болезненные вспышки воспоминаний о бывшей, а также — что куда хуже — попытки Джина заставить своего покалеченного (катком и жизнью) соседа принять участие в конкурсе Санты. В конкурсе прямо рука о сломанную руку с незнакомыми семилетками.       Может ли кто-то быть столь любезен и напомнить Гуку ни в коем случае не забыть загадать желание в Новогоднюю Ночь? Он не имел привычки заниматься подобной чепухой, сколько себя помнит, и даже свечи на торте задувал без лишних пауз «на подумать», но, кажется, всё это было привычной рутиной только до этого года. Нужна же какая-то гарантия, что он больше не купится на сладкие речи или даже на попытки подкупить, и ни за какие деньги мира не пойдёт со своим соседом ни-ку-да. Все ведь ещё помнят про их приключения на льду? Чонгук вот ни на секунду не забывал: повязка, покрывающая руку, как-то не даёт воспоминаниям самоуничтожиться, но при этом он всё равно поплёлся за Кимом вчера. И пожалел неисчислимое количество раз.       Возможно, сравнивать своё неудачное падение с песенкой про Рудольфа, которую довелось пропеть на глазах у зевак, проходящих или остановившихся у подножия эскалатора рядом с Сантой и его запряжёнными в сани оленями, не так уж корректно, но это сейчас, когда ощущение полнейшего позора приутихло, оставляя лишь утреннее горьковато-кислое послевкусие, а вот если перенестись в тот момент, — хоть на секунду, хоть на крошечное мгновение — когда дурацкий Ким Джин отвечает на вопрос Санты «кто ещё хочет попробовать?» своей поднятой рукой, то, скорее всего, Чон предпочёл бы лишиться и второго запястья. По крайней мере, его лицо горело примерно так же, как рука в день перелома. Боль пришлось испытать одинаковую.       Дурацкий, дурацкий, дурацкий Ким Джин, пусть он только высунется из дома — Чонгук отомстит всем его вещам с особой жестокостью. Никаких влажных салфеток ему после возвращения не видать. И с зубной пастой тоже пусть прощается — они станут первыми жертвами. Для остального у Чонгука идей пока нет, но отомстит он точно. Пропавшие средства гигиены будут прекрасным ответом на видео, которое хранится в телефоне старшего. А ещё на чупа-чупс, который обливающемуся потом Гуку вручили в качестве утешительного приза, и на то, что хён становится будильником в этот прекрасный, свободный от учёбы и всяких планов день. И, если хотите знать, при всём испытанном вчера унижении Чонгук даже не жалуется на шум. В отличии от Джина, побывавшего в аналогичной ситуации буквально днём ранее. Младший лишь натягивает одеяло до самой макушки, позволяя сегодняшнему нарушителю покоя возиться с подготовленными ещё вчера коробками так долго, как его душе заблагорассудится.       Самое время начать строить планы жестокой расправы Джинового матраса или… просто планы на каникулы? Первые мысли и вихрем пронесшиеся воспоминания наконец полностью покидают Гукову черепную коробку, но, судя по всему, только для того, чтобы освободить место одному мерцающему красным осознанию. Джин уходит. Чонгук впервые останется один на каникулы. На праздник, который все зимы до этого что-то значил, а теперь вот превратился в обычный день. Во всего лишь ещё один из длинного списка таких же, ничем не отличающихся друг от друга дней.       Чимин сделал Рождество особеннее, чем все человеческие поколения, жившие до них. Это нельзя отрицать. Но в семье Чонов двадцать пятое декабря всегда имело чуть больше смысла, чем другие даты. Конечно, Рождеству не потягаться с Чусоком, но всё же этот день не воспринимался как обычный вторник. И всё же, кажется, Чонгук сделал ошибку. Он зациклился, придал слишком много значения и жил в ожидании, как раз таки пропуская всю жизнь. Затыкая уши и рот, чтобы не слышать и не чувствовать её, позволял себе смотреть только в даль, а не под ноги.       И где он теперь?       Признаться в подобном примерно так же неловко, как ловить недоуменные и осуждающие взгляды родителей его «соперников» в том проклятом торговом центре, и всё же нельзя отрицать наличие этого громадного слона в комнате.       Одеяло всё ещё закрывает всего парня, но он больше не пытается держать глаза закрытыми в надежде досмотреть свой сон, состоящий из одной лишь темноты, несмотря на суетящегося Джина. Он моргает, чувствуя, как ресницы цепляются о пододеяльник, пялится на ткань, которая почти касается его носа, внезапно ощущая дикое желание не отдаться в объятья сновидений, а увидеть другую реальность сквозь своё прикрытие. Как на проекторе. Другую страну? Да, пожалуй. Сеул. Свою комнату, родителей, Чимина, всех и сразу или хотя бы одного из любимых людей.       Чёрт. И это всё из-за собирающегося Джина?       Чон Чонгук не помнит, чтобы хоть раз до сегодняшнего дня, до этого самого момента ему так же сильно не хотелось оставаться одному. А что ещё хуже — ему сейчас невдомёк не только то, что на него нашло, но и как с этим справиться без ущерба для себя и окружающих. В конкретном случае — для хёна.       Ким уезжает на Рождественские каникулы к своей девушке. По крайней мере, так он заявил, и хоть это вызвало лишь шутки и несколько раз закатанные глаза, парень всё же серьёзно куда-то намылился. Прямо к плоду своего воображения или просто в путешествие до места, что не называется всяким недостойным? Подколам про несуществующую возлюбленную скоро исполнится два года, и никто ни разу не имел чести убедиться в реальном существовании этой женщины-загадки. А теперь вот Джин собирается к ней на праздники. Что-то тут явно не так.       Напоминая аллигатора, выслеживающего свою добычу, Гук приспускает одеяло так, чтобы то прикрывало нос, но не мешало обзору, и всматривается в слоняющегося по комнате старшего. Вот она, главная тема каникул. Не Тайный Санта и даже не загадочная встреча с бывшей школьной… знакомой, а нечто ещё непонятней.       Куда же намылился Джин? Нет ведь никакой девушки. Не может быть. Всё происходящее и все неозвученные мысли подводят к тому, что он хочет снова назвать соседа идиотом из-за вчерашнего, затем посмеяться над его максимально неправдоподобными байками про отношения, но что-то всё же останавливает. Сила, такая же невидимая, как пассия Кима. Ха! Нужно рассказать это Чимину, потому что подколы в сторону Джина, не разделённые с тем, кто их полностью понимает, всё чаще показываются глупыми. А учитывая то, что сейчас хёну даже не напишешь о них… Вернее напишешь, но после радостных новостей о Пусане внезапно не хочется влезать в диалог с напоминаниями про Америку. Даже если это что-то такое же хорошее, как их Джин-хён.       Вместо того, чтобы кинуться в ноги Киму с просьбами не бросать его на съедение одиночеству, Чонгук уже так привычно для себя залезает в свой Какао, просто чтобы открыть нужный диалог и убедиться в действительности некоторых фактов. Всё на месте: все знаки восклицания, смайлики и прикреплённые изображения никуда не делись, всё так же вызывают улыбку с едва уловимой грустью, спрятавшейся в одном уголке рта.       Дела у Чимина вроде как становятся лучше, всё почти что хорошо, и одному богу известно, насколько сильно младший этому рад, но в то же время он так же сильно хочет не просто радоваться, а разделять эту эмоцию, будучи рядом. Чувствовать дрожь перевозбуждённого хёна, позволяя обнимать себя так сильно, как это только потребуется, подставлять лицо под хаотичные поцелуи своего неподдельно счастливого парня и не ждать ответного сообщения часами.       Десяток фотографий где-то в самом конце атаки безмолвными картинками напоминают, что Пак привёз Лапшу к родителям. Ту самую кошку, что должна была задержаться в жизни хёна на несколько дней от силы, и о которой Чонгук, по правде, уже успел позабыть. Вся охапка неприятных событий, которая обрушилась на бедную Пакову голову, отвлекла от животного, что успело погостить в общежитии Чимина раньше, чем его парень, стёрла всякие воспоминания про Лапшу. На сегодняшний день это чудо снова главный герой большинства сообщений. У Чонгука с дюжину видео с разных ракурсов того, как господин Пак возится с новым жителем их дома, и, без преувеличений, к каждому такому ролику саундтреком служит Чиминов смех. Не грустный и не вымученный. Именно такой, что влюблял в себя Чон Чонгука каждый раз, стоило лишь уловить этот чудесный звук — не важно, вживую или по телефону.       Почему хён раньше не вернулся в Пусан? Он будто снова впустил в себя жизнь, вдохнул её вместе с солёным морским воздухом родного города, воскресив того парня, с которым Гук прощался летом. Того, кто ещё не пристрастился к спиртному, лишь потому что трезвость казалась невыносимой.       Со стороны младшего в диалоге в большинстве своем эмоджи или искренние признания того, насколько он рад. Он правда рад, потому и повторяет это без конца. Это самое искреннее чувство, без всяких бесящих сравнений и оговорок. Пускай они и не будут вместе двадцать пятого декабря, как планировали, пусть и сейчас они не рядом, хотя бы один из них сейчас одной ногой в раю спокойствия и вскоре будет окружён любовью в это дурацкое Рождество. Чимин заслужил перевести дыхание и хоть на мгновение вспомнить, как ощущается жизнь, если её главным героем становится не доводящая до ручки работа. И Чонгуку отчаянно не хочется отвлекать ни одного из Паков (включая Пак Лапшу) от времяпрепровождения в своём маленьком уютном мире, поэтому он… Кажется, он начнёт марафон нестареющих праздничных комедий уже сегодня. Займёт себя достаточно, чтобы не проверять телефон слишком часто, чем убережёт себя от превращения в назойливую муху.       — Я ухожу, Чонгук.       Голос Джина отвлекает от просмотра последних медиафалов в диалоге с хёном. Высунув голову уже полностью, парень просто кивает.       Не сказать, что Гук рассчитывал на… замену ключевого звена в Рождественском плане, он не думал вписывать вместо Чимина своего соседа и проводить самые долгожданные дни своих каникул наедине с Кимом. И всё же тут появляется «но». Всё же желание не оставаться сам на сам со своими фильмами, ноутбуком и запрятанными в столе орешками присутствует. Сколько его ни отрицай и ни игнорируй.       Вчерашний день вышел… эм… хорошим. Как-то странно хорошим, учитывая до сих пор беспокоящий разговор с Мингю, затем шокирующее столкновение с Сугён, которая никак не вписывается в новую реальность Гука, и, конечно же, эпический конкурс с Сантой и одним корейцем томатного цвета в главных ролях. Ещё десять минут назад на однотонной поверхности одеяла прямо перед носом каждое воспоминание походило на набор кадров из фильма Федерико Феллини, что Чонгук смотрел фоном, уже не вспомнить для чего. Но теперь вот Джин уходит. И младший внезапно не хочет, чтобы это было реальностью. Уж лучше пусть Пак Сугён посреди пончикового царства останется реальной, а происходящее сейчас — вымыслом.       Иногда наши желания жизнью не учитываются. А иногда слово «иногда» кажется лишним. Например, в ситуациях, как сейчас.       Неважно, что и как сильно Чонгук хочет, этот год выбрал намерился научить парня мириться с тем, что есть на самом деле, как бы тошно от этого ни было.       — Мне нужно отдать тебе твою рубашку сейчас или позже?       Никаких перемещений в параллельные реальности. Чонгуку не избежать своей участи.       Джин качает головой.       — Ты просто ужасен.       — Что? — одеяло опускается ещё ниже, пока Чонгук удивляется. — Мы вместе её покупали, ты же свой подарок ещё в магазине примерил.       Потому что когда Чон Чонгук говорит, что он лузер в делах, как-либо связанных с подарками, то он имеет в виду не только попытки выбрать что, кому и для чего стоит прикупить. Катастрофой становится каждый пункт. Сейчас это ещё цветочки, Ким и не представляет, как мил с ним его сосед сейчас, когда мог бы просто сказать «пакет в шкафу, возьми, когда понадобится».       — Но можно ведь как-то сохранить магию всего процесса?       Младший тихо прыскает.       — Сколько тебе лет?       Единственным ответом на последний вопрос служит тяжелый вздох. Джин прикусывает губу, чтобы не выдать улыбку, но рассмотреть её всё равно получается. И если уж на чистоту — вообще без особых усилий. Старшекурсник осматривает свою кровать ещё раз — уже в сотый раз, ей богу, — то ли пытаясь запомнить каждую складочку на покрывале, чтобы предъявить соседу претензии, если там вдруг образуется иной узор, когда праздники закончатся, то ли потому, что разделяет странные ощущения, которые так и продолжают пузыриться в груди Чона. Словно они прощаются на годы, а не просто собираются провести парочку дней порознь. Чонгуку и вовсе начинает казаться, что как только Джин выйдет за дверь, он останется не сам в комнате, а один во всём общежитии. Единственный. А потом ещё и потолок на голову обрушится к полному счастью, чтобы завершить этот странный год как подобается.       Так стоп. Что за чертовщина? Это уже совсем не дело, Чонгук никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. С чего в его голове вдруг начала крутиться драма о нём бедном и одиноком? Он ни разу не такой, нужно срочно брать себя в руки.       — Обнять тебя на прощание?       О, а вот это уже точно ни в какие ворота. Джин, конечно, лукаво улыбается — даже бровь приподнял, так доволен собой — но всё же он будто рассмотрел на своём дурацком покрывале в рубчик Гуково внезапно появившееся желание примерить на себя роль меланхолии в её самом чистом виде, если бы та была персонажем «Головоломки».       — Ни за что.       — Так и знал.       Всего лишь часть их отношений. Их типичное общение. Но видит бог, Чонгук на секунду поверил в ясновиденье, потому что предложенных объятий… внезапно хочется. Подозрения про острую нужду в физическом контакте закрались ещё тогда, в день знакомства с помещением «Brown Sugar», из-за Рэда и его способов выражения любви, а сейчас только подтвердились.       Какой кошмар, это действительно становится проблемой. Стоит придумать побольше потешных историй про своё внезапное ощущение тотального одиночества и вернуться в то место, где великая Кёрстен Холл соберёт таких же несчастных и брошенных в другом городе, как Чонгук; заявиться на вечер открытого микрофона не как обычный посетитель, а как комик-новичок.       Идея не так уж плоха. Нет, стендап написать не получится, даже если Гук отыщет никогда не сидящего на месте Фитца и потребует срочно угостить парочкой особенных брауни, но вот занять себя в сочельник несомненно стоит.       — Иди уже, твоя девушка наверняка заждалась, — парень зевает, прикрывая рукой не рот, а глаза. — Хотя постой, её же не существует.       — Как и твоей совести, — собирая в одну кучу подготовленные заранее подарочные пакеты, Джин спрашивает в этот раз без зрительного контакта: — Ты уже собрал сопливую подборку фильмов, которую будешь смотреть все каникулы?       Наверное, было бы смешнее, если бы это не было правдой. Чонгук не смеётся, хоть и пытается сострить как обычно.       — А что, у тебя есть рекомендации?       — Для тебя — всегда. «Гринча» посмотри. Он подарки воровал, а ты их дарить не умеешь. У вас точно есть что-то общее. И советую поторопиться.       Хмыкая, Гук разгоняется, чтобы подпереть рукой голову, но только потому, что каким-то образом он всё так же, как в первый день, умудряется забыть, что такое действие на данный момент для него недоступно. Дурацкая мышечная память. Он знает, что у него сломана рука, но всё же такие тупые конфузы продолжают случаться. На перелом не опереться, поэтому парень вытягивает конечность, прижимаясь виском к голой коже руки.       — Очень умно, пожалуй скажу это на вечере Кёрстен, когда от скуки попрошусь на сцену.       Последнее внезапно заставляет Джина нахмуриться, отвлекаясь от попытки втиснуть пятку в слишком туго зашнурованный кроссовок.       — Кёрстен Холл организовывает Рождественский открытый микрофон, да?       — Точно, Шерлок.       — Он же послезавтра, — Джин всё ещё сводит брови вместе, словно разговаривает не с Чонгуком, а сам с собой. — Ты собираешься выйти из дома в канун Рождества?       Эм… Да? Почему в вопросе столько удивления? Чонгук, вроде как, ещё не переступил ту самую грань затворничества. Или он что-то пропустил? Он получил новый статус в университете? Кто-то решил, что иностранцу обязательно нужно второе имя, как американцам, и теперь он Чон Отшельник Чонгук?       — Что именно тебя так удивляет?       — Ничего, — тут же отмахивается парень. — Просто думал, ты будешь здесь.       — Я ещё не решил, но из комнаты мне в любом случае придётся выползать, чтобы не умереть с голоду.       — Понял, — Джин ещё несколько раз кивает, насилуя бедную обувь, и всё ещё выглядит как-то отрешённо.       На самом то деле, каждый, кто хоть немного знаком с Чонгуком, сможет подтвердить: он не любитель подобных мероприятий. И театр тоже не его, хоть с этим видом искусства ему пришлось познакомиться куда ближе ещё в младшей школе. Танцы? Ну они в списке «ещё куда ни шло». Живую музыку он так же не против послушать фоном. Но, видимо, в этом и загвоздка. Если такого рода занятия — не главный герой вечера, то всё более чем отлично, но вот… посвящать всё своё внимание чужой поэзии или, скажем, чтению книги вслух? Боже, какое-то наказание. Чимин, пришедший в восторг от одной только возможности быть причастным к работе цирка, должен был бы цокнуть и назвать своего парня бесчувственным болваном или хотя бы как-то на подобии этого, но после такого рода откровения, хён лишь заявил, что нисколько не удивлён. Как всегда довольно улыбнулся, перед тем как заявить, что даже ослу понятно: Чон Чонгук должен быть главным блюдом, а не одной из закусок.       Это то, что происходит сейчас? Чонгук далеко не желанное блюдо сейчас, он даже не плошка с рисом, парень чувствует себя скорее… мульнэнмёном в самый морозный день января — сейчас всё проходит мимо. Он, как и холодная лапша, своё проживёт чуть позже. А соль в том, что хочется перестать думать о всяких «потом» и ощущать желаемое уже сейчас.       Джин не посвящен в Гуковы вкусы в искусстве, но даже без такого рода информации всё равно можно понять, почему сосед остаётся в замешательстве. Ко всему, утро и без того какое-то вдоль и поперёк непонятное. По ощущениям уж точно. Младший сам себе кажется странным и в поведении соседа находит что-то необычное, хотя казалось бы: обычней уже некуда. Просто Джин, просто уходящий к своей призрачной даме сердца, ничего в нём не отличается от того же парня, что оставлял Чонгука, который валялся на кровати перед парами бесчисленное количество раз. На предплечье соседа висит не один и не два — навскидку с восемь — пакетов, а волосы выглядят опрятней чем обычно. На этом всё. Ким Джин всё ещё один из самых близких знакомых сейчас, привычно улыбается напоследок такой же улыбкой, что показывал другим всегда, — не шире и не уже — и бодрым голосом прощается прямо перед тем, как скрыться за дверью.       Двадцать второе декабря. У Чон Чонгука всё время мира в запасе и ни единой идеи, как это время провести. Судя по тому, что Чимин не отвечает на его пожелание доброго утра, тот уже спит, Джин уехал, а Мингю… Последнего внезапно не хочется дёргать и снова мешать его утреннему свиданию с гантелями. В комнате полнейшая тишина, и из-за неё ни в какую не получается вернуться к ровному ощущению своих будней.       Совершенно неожиданно становится что-то не так с тишиной и излюбленным уединением? Боже мой, кажется, кто-то на пороге сумасшествия. Позади ведь уже три семестра, но только в последние дни до Чонгука вдруг доходит, что он — сюрприз так сюрприз — в другой стране. Он один пересёк океан.       Почему это ощущение удалось распробовать полностью именно сейчас? Из-за попыток сменить внутренние настройки? Дело в Чимине, Джине, Сугён и Феечках?       Чонгук словно со стороны на себя смотрит, и пока каждый его знакомый видит всё того же парня, что заселился в это общежитие год назад, перед самим Гуком вдруг оказывается незнакомец. Потерявшийся мальчик, но не в Нью-Йорке, как Кевин, а в самом себе. В своих годах и личностях, меняющихся словно каналы на старом телевизоре, стоит определённому человеку показаться на горизонте.       Об этом хочется кому-то рассказать. И у Чонгука есть далеко не один человек, которому он может доверить свои размышления или спокойно признаться «я чувствую себя странно», но в то же время нет никого. Он заставит родителей волноваться подобными заявлениями, он добавит Чимину головной боли, потому что тот снова начнёт думать не о себе, а его здешние друзья… Парни знают его чуть другим. Им хорошо знаком тот Чонгук, что приехал сюда прошлым летом, но что будет, если ошарашить встречей с тем человеком, что сейчас глазеет в потолок и не узнаёт собственных мыслей? Некоторые предположения страшат, некоторые предсказывают ещё одну порцию трудностей, но с ними не хочется возиться и дальше. Куда больше привлекает мысль покончить с непрошедшими цензуру мыслями немедленно. В сию же секунду. Списать всё на взросление и долбаную разлуку с домом, потому что это самый безопасный вариант и он не требует долгих часов самокопаний.       Какое же дерьмо. Чонгук ещё день как следует не начал, а уж так тошно, что снова хочется уснуть. Говорят, в праздники всем, находящимся в разлуке с домом, становится особо паскудно, но Гук не спешил заявлять о подобном. Конечно, уже дважды хотелось наесться до отвала на Соллаль и поиграть в ютнори с раскрасневшимся из-за всего-то одной стопки соджу папой. Но на этом всё. Это скорее было желание отдохнуть, когда отдыхают все родные, когда за все прожитые годы привык отдыхать и сам, но никак не теперешнее ощущение разрастающейся в груди дыры, которое становится всё хуже и хуже. Испытуемое в данный момент скорее просто непривычно и ново. Правда? Не сказать, что всё из ряда вон плохо, просто сейчас совсем не так, как было. Не так, как в Пусане, не так, как в Сеуле и точно не похоже на прошлый год, проведенный с Чимином. Даже не так, как было вчера с Джином или пару дней назад с Феечками, что все дыры — болезненные или наполненные молчаливой пустотой — затыкают шутками и смехом. Дни так мало отличались друг от друга всё это время, а теперь, оглядываясь на прошлый год, внезапно накрывает озарение: эти совершенно обычные моменты лепили из него другого человека, пока никто не замечал. В том числе и сам Гук.       Чон Чонгук всё ещё Чон Чонгук. Печенька, Зайчик — для тех, кто вошёл в близкий круг общения, или мистер Чон — для преподавателей. Он всё тот же парень и внезапно совсем другой. От старого у него остаются парочка хороших вещей. Например, уже до дыр засмотренная семейная комедия с Маколей Калкиным. С неё Чонгук и начинает свою пятницу и проект «не скатись в апатию», к которому он собирается приложить куда больше усилий, чем к тем, что приносил на экзамены и зачёты. Первым пунктом плана, что должен — обязан просто — запретить ему думать слишком много, становится первый фильм серии. После него ожидаемо идёт второй. И всё вроде как работает, потому что напротив сообщений хёну внезапно пропадают значки, означающие, что сообщение ещё не видели, а он даже не паникует. Чимин совершенно точно не спит, он читает сообщения и не отвечает, а Чонгук упрямо запрещает себе вздыхать из-за этого так же тяжело, как поднимающийся на гору старец, не говоря уж про что-то более весомое.       У него всё хорошо. И у хёна всё хорошо — именно поэтому он и впервые так часто отвечает тишиной. Насколько бы сложным ни казалось самовнушение, Чонгук всё же справляется с ним. А ещё засыпает где-то на моменте, когда Кевин начинает бросать кирпичи с крыши. С завидным спокойствием даёт сам себе разрешение провалиться в забытие безо всяких сновидений, и даже сохраняет его после того, как, проснувшись, спокойно досматривает оставшиеся сцены всеми любимого фильма, так и не обнаружив ответа от Пака.       Вряд ли стоит напоминать, что не таких праздников он ожидал, но всё же эта мысль тянется сквозь каждую просмотренную комедию и даже усиливается, стоит в сотый раз проверить телефон на наличие уведомлений, только чтобы убедиться — ничего Гук не пропустил. Диалог в Какао действительно молчит.       Всё хорошо? Да, это так. Но всё же не до этого он с нетерпением отсчитывал дни, и от этой выводящей мысли не отделаться. С ней самовнушение уже не справляется.       Когда от Чимина, к огромному разочарованию одного раскисшего студента, приходит не сообщение с содержанием вроде: «позвони мне немедленно», а всего лишь очередное видео Лапши, парень даже не сразу его открывает. Так нельзя, он тут собирался не дать самому себе скатиться в совсем уж не подходящее ни для кого настроение, чтобы по итогу закапывать себя в грусть по разбившимся ожиданиям. Он ведь как никто понимает, что его действия точно не приведут ни к чему хорошему, но как самому себя встряхнуть после этого видео Чонгук не представляет.       Сил для выполнения собственного плана в итоге хватает даже не на пол дня.       Ближе к семи вечера реальность кажется совсем уж обидной и несправедливой, сколько себя не убеждай, что это часть жизни каждого долбаного человека: планы иногда рушатся, желания не сбываются, но и посреди всего этого хорошие вещи тоже продолжают происходить.       В первый день тотального безделия поговорить с хёном не получается, хоть Чонгук и предлагает. Задаёт прямой вопрос, никак не комментируя кота и даже не спрашивая ничего другого. Чимин всё свободное время проводит с родителями, теперь перед звонком полагается спросить о подходящем времени. Даже если бы Чонгук позвонил, когда старший не один, разговор не клеился бы рядом с четой Пак, они не смогли бы… Чёрт, они не смогли бы ничего, потому что там, дома, в месте, по которому сейчас почему-то невыносимо скучается, про их отношения не знает никто, и начинать менять это кажется логичным, но в то же время таким страшным решением.       Старший отвечает раздражающим грустным смайликом на Чонгуково «Я позвоню?» спустя приличное количество времени, а затем без лишних пауз закидывает видео и фотографиями. Будто специально делает это ночью, чтобы не получить быстрого ответа, наверняка даже не подозревая, что на другом конце планеты его собеседник не спит. Вместо запланированного отдыха парень выбирает вариться в собственном воображении и сотне вариантов того, как он мог бы рассказать отцу, — да, для начала ему — что у него есть парень и они уже знакомы не только с ним, но и с его родителями далеко не один год.       Как бы тот отреагировал? Что бы сказала мама? А Чимин? Он думал о том, чтобы перестать называться друзьями и делать вид, что именно так дружба и выглядит?       От Чимина будто по графику новое сообщение каждые несколько часов, а у Чонгука, который каждый раз морщится от загоревшегося от оповещения экрана, одна мысль тревожней другой. Грусть сменилась на нечто другое, но, к огромному сожалению, это другое только хуже.       В конце концов Гук открывает сообщения, когда после бессонной ночи и горького признания собственного поражения в борьбе с мыслями, они с Мингю всё же встречаются. Не в привычной тренажёрке, а вне внезапно давящих стен общежития. Чонгуку ни в какую не удаётся убежать от собственных тяжелых вздохов, но об этом легко не думать рядом с другом, так что да, он избегает себя в компании Ким Мингю. В этот раз не Чон выступает инициатором встречи, а всего лишь позволяет вытащить свою задницу из дома, хоть и не торопится раскидываться благодарностями за такого рода маленькое спасение. Причина проветриться находится у Кима: они при полном параде — Чонгук снова в пижаме, Мингю хоть и в более привычных штанах, но… в тёплых носках и кроксах — подставляют макушки начавшемуся ещё ночью снегопаду и морозят конечности ради наивкуснейшей пиццы и такой же божественной и неповторимой кока-колы зеро.       Утром субботы у Чонгука заплывает лицо тоже. Правда уже не из-за обилия выпитой на ночь жидкости и китайской еды, как днём ранее, а потому что недосып, видимо, с ним до конца жизни. Не только на одно полугодие. Это очень точно подмечает отряхивающийся от снега, как собака от воды, Мингю, пока его зевающий спутник во всю занят проверкой того, что без малейших угрызений совести откладывал на утро.       В этот раз хён снова не был щедрым на слова. Хоть одно изменение всё же есть: сегодня Лапши не так много, главный герой полученного из Кореи контента меняется.       Чимин прислал… море. Ходил к пляжу Хэундэ и, кажется, решил показать — без преувеличений — каждый свой шаг. И ещё несколько часов назад было так много пугающих вопросов, так много неясностей и страха перед будущим, а теперь, стоит увидеть хёна, снявшего себя в отражении витрины, как тот вихрь тревожных сценариев ближайшего будущего исчезает так же незаметно, как появился. Остаётся нечто более привычное.       Как же Чон Чонгук задолбался скучать.       Чонгук Чон: Зимнее море отхлестало тебя со всей силы или только чуть-чуть?       Если прислушаться, то можно легко заметить, что где-то на углу играет музыка. Тихо, будто из другого мира или даже из какого-то параллельного Чикаго. Мотив похож на что-то из прошлого. Или из фильма, который Чонгук не досмотрел. Должно быть, это из магазина недалеко от перехода — владельцы подпитывают зимнюю сказку снаружи своим ненавязчивым саудтреком. И наверняка для всех — даже для шагающего рядом Мингю — воздух пахнет тем самым типично американским Рождеством, в то время как для Чонгука — чем-то копчёным и сладким, но ещё и слишком тяжёлым, чтобы вдохнуть полной грудью.       Снег идёт по-настоящему, больше не церемонится, как все предыдущие недели, а как будто решил свалиться без предупреждения, словно кто-то надавил на небо и теперь оно крошится в замедленной съемке, цепляется за плечи тех, кто не защитил себя зонтом. За рюкзаки прохожих и за их с Мингю волосы. Шапку он всё ещё не купил, но и внезапное зимнее украшение с головы не стряхивает. Пусть ложится. Вместо этого Чонгук снова зевает, вызывая смешок Кима, не пытается прикрыться — в этот раз ни глаза, ни рот не прячутся за ладонью — и, наученный неприятным опытом последних двух дней, совсем не ожидает быстрого ответа на только-только отправленный вопрос. Но это всё же происходит.       Парень чуть не подпрыгивает из-за неожиданной вибрации.       Чимин Пак: Меня отшлёпал ветер.       Чимин Пак: А я предпочёл бы, чтобы это сделал ты.       Чимин Пак: Пиздец как негодую.       — Семестр закончился, а недосып нет? Или это мышечная память твоей челюсти?       Мингю пытается подколоть, и тут бы в самый раз ответить нечто в том же духе, но настроение не то, даже если Чимин и прислал ему их любимый пляж. Капитально не то. К тому же, довольно… флиртующие сообщения хёна так сильно сбивают с толку.       — Я не мог уснуть.       Чонгук Чон: Малыш.       Чонгук Чон: Я думал, ты уже спишь.       Чонгук Чон: Хочешь созвониться?       В Корее почти два часа ночи, там, если верить прогнозу, Сеул тоже прячется под снегом, а в Пусане разгуливает нещадный ветер не только возле воды. Люди, скорее всего, пропускают снегопад, выбирая отдыхать как полагается — наслаждаться заслуженными часами сна, пока Чимин… Почему он ответил? Вряд ли хён даже сейчас, в такое позднее время, тусуется с родителями. Не хочется первым делом думать про возможную новую соло-попойку или ухудшение дел с артистами, но именно такого рода мысли — первое, что приходит на ум. Глубокая ночь на другом конце планеты и несколько сообщений вместо одного посылают надежду, крошечный шанс на может совсем не долгий, но всё же разговор. На что-то не требующее использовать дурацкую клавиатуру, не передающую и половины истинных чувств. Даже если Мингю будет рядом и даже если начнёт насмехаться на каждым слащавым словом (потому что это не Джин, тут не получится добавить разговору конфиденциальности, просто перейдя на корейский язык). Будь это хотя бы одна короткая минута, хоть два слова про то, что происходит сейчас с хёном, — про цирк, акробатов, не только про котов и море — то он готов побыть паскудой и позвонить своему парню прямо посреди вылазки с другом.       — Если это Чимин-хён, — Мингю предостерегающе поднимает палец, чуть замедляя шаг. — И ты собираешься сейчас вывалить на меня какие-то непристойные подробности, то я отказываюсь слушать.       Парни останавливаются практически на светофоре — на два шага позади ожидающих людей. Чонгук так и не отрывает глаз от экрана, всё надеясь и надеясь на это проклятое чудо. Где эта сраная магия, о которой заикался Джин ещё вчера?       Не получив никакого ответа, Мингю даже не подозревает, насколько Гуково эмоциональное состояние далеко от… привычного; посмеивается, припоминая одну из вечеринок ещё в начале учёбы. Их общий поход в незнакомый дом незнакомого владельца, что не только пополнил список общих воспоминаний Мингю и Чонгука, но и успел произойти, прежде чем один из них перестал появляться практически везде. Сосредоточенному на телефоне парню это лёгкое настроение, провоцирующее приятную ностальгию и хихиканье, не передаётся.       Значок непрочитанного сообщения так и не пропадает.       Жизнь как-то слишком жестоко продолжает насмехаться. И особенно сильно в моменты, когда Чонгук прилагает столько, мать его, усилий. Он ведь правда пытается самого себя убедить в том, какие чудные времена он проживает прямо сейчас. В Чикаго идёт сраный снег, люди будто герои типичного кинофильма — похожи на грибы со своими притрушенными белым зонтами. У него в конце концов каникулы, и в самый раз вспомнить, что их будет ещё не так много в жизни, до окончания университета рукой подать — половина пройдена, а, ко всему выше перечисленному, рядом находится не просто случайный знакомый. Можно ведь сосредоточиться на этой стороне своего «сегодня»? Гук ведь буквально посреди своей ебучей мечты, но выбирает чувствовать себя так, будто готов… зарыдать?       Пожалуйста, хён, ответь.       Почему сегодня настолько всё плохо? Откуда в нём взялась эта блядская тревога?       Где-то глубоко внутри Чонгук понимает, что прямо сейчас Чимин ничем не поможет и одним звонком ничего не исправит, ему не хватит всех мотивационных слов, чтобы вытащить из внезапно засасывающего болота, но эта проклятая надежда на волшебный разговор-таблетку всё никак не хочет умирать.       Глубокий вдох не помогает — как первый, так и второй оказываются бесполезными — и растерянность из-за себя же никуда не девается. Образовавшаяся посреди дороги пауза для полноценного ухода в себя затягивается, рискуя дать Мингю первые ряды на представление, рассказывающее про Чон Чонгука и его чувства, что, собственно, и происходит.       — Эй? — Мингю нагибается, всматриваясь в лицо так и не ответившего парня. — Ты в порядке?       Голова опущена, взгляд всё ещё прикован к устройству в руке, поэтому, чтобы как следует рассмотреть реальность, Киму требуется приложить усилия. Гук более чем хорошо представляет, что он там находит. У него на лице подтверждение первых проявлений сумасшествия — в глазах застыла влага, а нос куда краснее, чем мог бы быть просто от мороза.       — В порядке.       Пряча наконец молчащий телефон в карман, Чонгук первым из толпы высовывается на дорогу, за две секунды до того, как красный сменяется зелёным, таким дурацким способом надеясь уйти не столько от Мингю, сколько от того, каким тот увидел своего друга всего мгновение назад.       Это какая-то шутка. Чонгук руку сломал и ни слезинки не проронил, а теперь, нисколько не сомневаясь в уместности, готов развести сопли посреди улицы из-за ебучего желания позвонить своему парню? Потому что что? Жить без него не может? Или потому что хочет домой?       Почему, почему, почему он так себя чувствует?!       Ужасно. Испытывать подобное — просто сущий ад. Позволять Мингю оттягивать себя за куртку из-за ещё не сменившегося светофора — тоже событие не из приятных, а видеть, как друг, всё так же не убирая руки, прямо посреди дороги обходит Чонгука так, чтобы встать лицом к лицу, просто убивает.       — Я же сказал, что в порядке, — тут же тараторит, работая на опережение.       Гук, уже куда более привычно для самого себя отмахивается, тут же оставляя позади всё так же озадаченного парня. Моргает несколько раз, чтобы дурацкие слёзы испарились. Приходится ускорить шаг, оставить Мингю где-то там, на безопасном расстоянии, пока состояние из «чокнутого» не приблизится к отметке «обычное» хотя бы на немного.       — Да, оно очень заметно. Вы поссорились?       Ким легко нагонит ускорившегося Чонгука, стоит ему лишь захотеть. Они оба это знают.       — Нет. Всё хорошо. У меня всё хорошо.       — Чонгук.       Именно после этого обращения парень всё же замедляет шаг. Вытереть нос и провести руками по лицу, таким не хитрым способом возвращая самообладание, — всё что успевает сделать Чонгук, прежде чем Мингю снова появляется прямо перед ним, но в этот раз они на куда более безопасной части дороги.       — Слушай, — непонятно, пришли его глаза в обычное состояние или нет, но Чонгук, не собираясь лишний раз рисковать, смотрит на пин рамёна на чужой обуви вместо того, чтобы установить зрительный контакт. — Чимин в Пусане, он впервые за год отдыхает нормально. И мы не ссорились. У меня каникулы, у Чимина всё хорошо, у родителей дела идут отлично. Всё более чем прекрасно. Так понятно?       Судя по реакции Мингю, он верит в эту ничтожную попытку убедить в желаемом так же, как в то, что Земля — это просто панцирь большой черепахи. Но при этом у Чонгука не пытаются что-то выпытывать и вытаскивать клещами правду. Гук более чем просто хорошо знает — с него глаз не сводят, и в данный момент лучший друг видит его насквозь. Вот только сейчас быть тем, по кому проходятся сканером, не радует нисколько.       — Пожалуйста, мы можем просто пойти поесть? — именно эти слова становятся первым, что говорит Чонгук не обуви, а, подняв голову, встречается взглядом с парнем напротив. — Я просто хочу пиццу. Больше ничего.       Но ответить Ким не торопится. Он всё ещё не поверил и даже не собирается это скрывать. И в то же время… напоминает, что собирается продолжать быть тем, кем Чонгук считал его всё это время. Одним из самых заботливых людей, что когда-либо шагали по нашей планете. Потому что Мингю не лезет через окно, когда дверь захлопывают перед носом. Он вполне себе может проломить это дурацкое препятствие, но выбирает не делать ничего, что могло хотя бы намекнуть на насилие — неважно, эмоциональное или физическое.       — Ты же знаешь, что я не большой поклонник… вранья, да? — наконец нарушает молчание Мингю.       Чонгук прикрывает глаза, мечтая лишь об одном: вернуться назад в комнату и больше никогда из неё не выходить. Компания других ничего не исправит, он будет давать сбои в настройках так же, как наедине с собой. Никакого вечера Кёрстен. Надо сначала вытравить из головы тараканов.       — Я знаю, и я…       — И, если я не ошибаюсь, я ни за что тебя не осуждал. Никогда. Правильно?       — Блять, мне не нравится, куда этот разговор заходит.       — В том числе за эмоции, так?       Почему даже попытка устроить себе передышку в итоге делает только хуже.       — Мингю, я клянусь, я не хочу об этом говорить. Можем мы просто, мать твою…       — Я не прошу тебя говорить, — качает головой парень с самым невинным видом. — Я лишь хочу убедиться, что ты знаешь.       Знает ли Чонгук, что может доверить каждый свой секрет парню, стоящему рядом? Да, это так. Хочет ли он сейчас посвящать этого человека в собственные проблемы и вручать пригласительный в яму, образовавшуюся благодаря самокопанию? Категорически нет. И, кажется, это знает и Мингю.       — Я знаю.       — Хорошо.       Мингю первым двигается с места, всем видом показывая, что тема закрыта, но Чонгук всё же добавляет:       — Ты лучший друг, который у меня когда-либо был.       Ким не останавливается, но поворачивается к Чонгуку, идя задом. Задумчиво поджимая губы перед тем, как с твёрдой серьезностью в голосе ответить:       — Поверь мне, Зайчик, это полностью взаимно.       Вот что ставит точку. Обращение, которое использовали довольно многие, но Мингю — никогда.       — Господи, почему это слово так странно звучит, когда это произносишь ты?       Чонгук наконец двигается, морщась, как от поцелуя пьяного родственника. Он предпочёл бы услышать это дурацкое прозвище от другого человека, но пока они с Мингю набивают желудки пиццей, Чонгук напоминает себе засунуть все свои предпочтения себе в задницу. Он из-за них на пару с грандиозными ожиданиями окончательно расклеился. Чем ближе этот важный для них с Чимином праздник, — для их истории или отношений — тем меньше они общаются, будто ожидание должно не треснуть, а разорваться к херам так, чтобы всех близ стоящих оглушило. И ведь такая длительная невозможность поймать друг друга и состыковать графики вовсе не в новинку, иногда нормально поговорить не получалось целыми неделями, но виновником подобного основном была не щадящая никого и никогда работа, а теперь… Теперь это приятные дни дома для Чимина и возможность начать разгребать хлам в собственной жизни для Чонгука.       Шум из мыслей в голове немного сбавляет громкость, когда на закате Чонгук заваливается в пустой спортивный зал уже без Мингю и добивающих песен в наушниках. Он слушает подкаст про манию на Оземпик, уже не помня, когда в последний раз включал чьи-то обсуждения в качестве фона. В основном это была музыка, что звучала не только в его наушниках, а теперь парень неожиданно для себя обнаруживает кучу непросмотренных видео в списке подписок и решает исправить это за каникулы, пока будет бегать, приседать и что он там ещё сможет сделать со своим дурацким запястьем.       Идея возвращения себя в правильное эмоциональное состояние весьма не хитрая: больше подкастов, восстановление регулярности тренировок (пусть и в основном направленных на нижнюю часть тела), меньше фаст-фуда, больше воды и сна. До начала семестра — это самый лучший старт, потому что потом он собирается вписать этот режим ещё усердную учебу, даже если это потребует сокращение времени на видеозвонки с хёном. Всё не кажется таким уж сложным, когда Пак отвечает снова ближе к вечеру снова не очень радостным: «извини, сейчас не получится».       Может ли это быть такой себе пробной версией? Тест драйвом того, что поджидает его за углом — сценарий практически каждого дня после начала новой четверти? Чонгук решает, что именно так и есть. Это проверка, и он собирается её пройти.       На последующие сообщения младшего ответа уже нет — Чимин снова исчезает. И хоть Чонгук изо всех сил пытается держать в голове свою решимость выйти из всех испытаний победителем, не дать себе разозлиться или ещё глубже погрузиться в хандру, происходит как раз таки последнее.       Полгода у него настолько не было времени, что нередко приходилось выбирать между подготовкой к занятиям и отношениями, а когда жизнь наконец наградила заслуженным отдыхом, того, чего не было, вдруг стало слишком много. И что в этом хорошего? У Чонгука времени хоть нуждающимся раздавай, а заполнить его получается самыми неприятными мыслями, когда хотелось получить подобную роскошь, мысленно вертясь только вокруг одного человека. И знаете что? Имя тому человеку не Чон Чонгук, и сейчас это как никогда прежде видится огромной ошибкой.       Кажется, не справиться с отношениями — это не обязательно и далеко не всегда про болезненный разрыв в конце. Гук, например, решает, что он облажался не только с оценками и друзьями, но и с Чимином тоже. Потому что с головой погрузился в симбиоз, а теперь никак не может твёрдо держаться на своих двух и не морщиться, пока реальность снова и снова бьёт под дых. И самое неприятное — он больше не хочет с ней воевать. Чонгук собирается смириться с тем, что есть на самом деле. Возможно, в ближайшем будущем захочется снова занять позицию нападающего, но сейчас желание другое. Хочется избавиться от всех чувств одним резким движением, как выдернуть седой волосок на макушке. Потому что хорошего всё меньше — его почти не осталось, а чувствовать дерьмо сил больше нет.       Чон Чонгук официально признаётся: он выдохся. Полностью.