I
1 января 2022 г., 03:59
Иногда это чувство - рычащее, ленное желание улечься в дверном проёме - настигает Наташу своей тонкой звенящей нотой памяти почти врасплох.
(Это всегда звучит, как песок, танцующий в тенетах ветра, как мягкие лапы большой сытой кошки, как урчание её молочных слепых детёнышей, как свежая тягучая кровь в корнях давно исчезнувшего в забвении мира, как вечное - прекрасное - Солнце, не знающее ещё своей тени).
- Ах, - говорит тогда Наташа Старку. - Мне нужен выходной.
Старк обычно смотрит на неё из-под густых черных бровей очень внимательно - и отвечает примерно одно и тоже из раза в раз, видимо, считая это достаточно смешным:
- Не ешь меня, Романофф.
Наташа каждый раз только фыркает.
Старк, наверное, последний человек, которого она бы хотела видеть своим обедом - и даже не из-за того, что от его вечной язвительности она точно заработает себе изжогу. Просто - кто же тогда будет разгадывать её загадки?
Люди так обеднели на разум - и, может быть, именно поэтому их память о собственном сотворении давно уже обратилась прахом, и следа своего не оставив в этих беспечных мотыльках. Никогда уже не вернуть им тех времён, когда были они подобны богам - и боги кланялись им, как равным!..
- Я не люблю есть вредных чернявых мужиков, - говорит Наташа.
Это - правда. Она всегда любила просто разодрать таких на куски - и оставить иссыхать на солнце до выбеленных костей.
Старк притворно вздыхает.
- Ну, знаешь, я бы не назвал себя вредным, Пеппер держит меня на шпинате, индейке и диком рисе уже почти месяц.
Обычно Наташа скажет что-то подобное в своей остроумности в ответ.
Иногда она подумает - достоин ли он пройти? Достоин ли сбежать от самой Смерти, что всё ходит и ходит за ним по пятам, будто любящая мать - за собственным ребёнком.
- Я уеду на неделю, - теперь просто говорит Наташа. - Не разгромите тут всё без меня.
*
Это всё случается - действительно - не часто, может быть - раз в год, может - реже, и зависит обычно от целой вереницы неопределённых разрозненностей: Луны или Солнца, сезонных ветров и дождей с Атлантики, галдящей стаи перелётных птиц, облюбовавшей для гнездования деревья под окнами комнат Наташи на базе Мстителей, от странствующих камет, чьи хвосты видны по ночам на востоке - там, куда стремятся все сны. От точек планет, скачущих с созвездия на созвездие, от кошек, которых вечно притаскивает Ванда, или - букета диких жёлтых ирисов в общей столовой, надранных где-то Клинтом; от случайной человечьей крови, или - радости, слёз, любви и боли; в конце-концов - от шутки Тони про безносого египетского Сфинкса, когда Наташа возвращается с очередного задания со свёрнутой набок переносицей, шутки, с которой смеются все, беспечно не понимая, к чему взывают - так, издавая своими красными, как свежее мясо, нутрами, звуки, что складываются в Имя, данное матерями первому и единственному дитя своему. От вопросов, вечно мелькающих вокруг своей простой откровенностью - когда все они, люди, с самого начала своего мечтают лишь об одном: знать - но не ведать. Всё в этом - тяжёлые бусины золота, увивающие безжизненный камень, всё - письмена мёртвого языка, всё - бесчисленные врата в бесчисленые гробницы сумрачных далёких видений. Питер Паркер - однажды - шепотом спрашивает, сколько же ей на самом деле лет - совершенно, конечно, невинно: он ещё так юн, и ум его пытлив. Наташа смеётся. - Люди ходили колосами, а боги доставали руками до небес, зажигая звёзды - и те были такими яркими, что твердь земная не знала ночи, когда я впервые увидела этот мир, - отвечает она, - теперь же человек едва ли выше травы под своими ногами, а все великие светочи богов - что пыль в черноте над его головой. Питер, конечно - смеётся в ответ. Все люди - дети Солнца, а все дети - любят сказки. - А как же физика космоса, как же теория планетарной эволюции, как же, в конце-концов, Дарвин? - вновь спрашивает и спрашивает он. - А... А динозавры? Мисс Романофф, вы видели динозавров, а... О, эти совершенно глупые человеческие вопросы, что же делать с ними? - Питер, мне - тридцать семь лет, - перебивает его тогда Наташа. - Я сама тут - динозавр, существовавший ещё до твоей эры. - Но... - Хорошо - тридцать семь с половиной. Ты меня подловил. Мальчик, конечно, замолкает, совершенно сбитый с толку. Наташа тогда думает, что Старку следует поговорить с ним об осторожности желания ответов и разгадок - и, в общем-то, всего того, чего людям не следует искать для себя в этом мире, если только они не желают встретиться с конечной - первой и последней - своей истиной раньше срока. (Мир - так ясен: есть до, есть после. Между - дверной проём).*
Всё начнётся обычно. Ах - подумается Наташе однажды ночью - вот им загадка, и утром она обязательно найдёт Стива, Брюса или Тони, чтобы преградить кому-нибудь из них - или всем вместе - путь. - Слушайте же меня, - скажет она глухим голосом, чувствуя, как меняются, утолщаясь, связки в глубине горла, рождая собой рычащий низкий звук, почти неразличимый человеческому уху. Это всегда - шалость, не более, дань тому, что давным-давно спит глубоко в двуногом теле. Загадки просты - ведь Наташа никогда не даст им настоящей; и, если Стив или Брюс всё же вдруг не найдут ответа - она, конечно, отпустит их. - Тони вот угадал, - лишь скажет её язык, и горло её рассмеётся, - динозавр. Такой простой ответ. Стив и Брюс - обязательно - рассмеются вместе с ней. - Это - действительно ловко, - скажет один. - Ты в этом - мастерица, - скажет второй. И они совсем - ни капли - не устрашатся её. Она - их подруга, она - человеческая женщина: тонкая кожура, под ней - мякоть и сок. - Благодарю, - скажет Наташа. Глаза её на мгновение - возможно - моргнут узким и бездонным зрачком - но этого никто не заметит: ветер всегда сметает с песка следы того, что неспешно проходит по нему, держа вечный свой путь - с востока на запад. (Были Первые Матери; дети их легли в Твердь. Потом было Солнце; дети его пошли по Тверди).*
Истечёт, может быть, неделя, может быть - две. - Где ты взял те ирисы? - спросит Наташа Клинта во время одной из дневных тренировок. - Я хочу себе. Бартон принесёт ей к ночи целую охапку: подношение и улыбка друга. Она разложит их у своей постели - аккуратно, будто драгоценности; сладкий запах стоячей илистой воды, нагретой за день высоким солнцем, тростник, высокий, густой, а над ним - остроглазые сокола, выглядывающие добычу: толстых речных змей. - Куда делись все кошки? - удивится Ванда примерно в тот же вечер. - В моих комнатах, - ответит Наташа. - Мы рассказываем друг-другу сказки. - Ах, - только и скажет Ванда. Ей всегда - очень-очень интересно, но она - учтива так, как только может быть умная юная ведьма. Наташа знает - придёт время, и кошки сами расскажут Ванде свои истории от самого начала начал: их Первая Мать, первое молоко, первая охота и первая кровь - бога-человека или человека-бога - под небом, ещё не знавшим ничего, кроме вечного своего сияния. - Сказки? И какие же? - Брюс же будет любопытен. Он - вообще - ужасно схож со всеми теми человекоглазыми - пустоцветными - солнечными сыновьями, что приходили в цветущие сады матерей её, полные гордыни. - Мы хотим достать огонь для наших копий, мы хотим убить ими чудовище, стерегущее проёмы и врата в них, - говорили они. - Ах, - смеялись прекрасные матери в ответ, - мы понесли её от того же света, что питает вас, глупцы, но она - вечна, подобно небу над вашими головами и земной тверди под вашими ногами, и не падёт она во веки - пока само Солнце не изойдёт во тьму. Нет, Наташа бы не назвала Брюса теми, забытыми давно, именами; но - она всегда чувствует его горячную жажду: яд в нём смотрит на Солнце в упор в своей ярости. (Оно творило себе сыновей по своему же подобию: но в них пророс лишь страх; им суждено было стать тенью). - Солнце спалит тебя изнутри дотла, - говорит Наташа Брюсу, - если наконец увидит тебя: нам же стоять в стороне; даже Смерть не посмеет вмешаться. Звучит ли это пророчеством? Может - да, может - нет. Наташа уверена - когда-то давно она действительно знала всё: беспечно и слепо лёжа в руках своих матерей, взращиваемая - не богом и не человеком - их тёплым молоком. Теперь же - всё лишь эхо: шепот ветра и шорох воды, уходящей в песок - глубоко-глубоко, к самой Тверди. (Её сны всегда полны полуденного света: розового прекрасного сияния за крепко закрытыми веками, тишины, тепла и сытости. Колыбель сменяется золотым ложем - и она возлежит там, укрытая негой покоя, думая, думая и думая: о загадках и разгадках, богах и людях, садах и песках; всём том, что - однажды - создало для неё Солнце).*
Возможно, это - начинается совсем с малого. С человечного. Пеппер как-то испекает целую стопку пшеничных лепёшек с зирой. Они лежат золотистой горкой в тростниковой плетёной корзине у Наташиного края стола на общем ужине - и к ним свежий мёд, смоква и финики, тёплые жирные сливки с шафраном. У Пеппер - большие тёмные глаза; Наташа чувствует их острый взгляд на себе снова и снова, пока все они ужинают и болтают, как обычно. Наташа, конечно, отведывает предложенный дар - и, конечно, Пеппер поймает её - после - в длинном коридоре за столовой. Это - давно знакомый всем ритуал: Наташа никогда не против действительно помочь. Просто - есть парочка правил. - Вопрос, - шепчет там Пеппер голосом, схожим с шелестом зелёной весенней травы в дельте большой реки, зрелых тугих колосьев по её течению, или - сухих листов старой смоковницы в холодных высоких истоках. - Прошу тебя, Великий Сфинкс, о вопросе. Наташа думает - ах - как просто. Люди и боги приносили к её когтям и клыкам собственные кровь и жизнь в плату за подобное - а она лишь смотрела на них с высоты, гордая, как само Солнце, что в вечности нарекло её дочерью. Пышные сады цвели и цвели, и клонились тяжёлым плодом, и не было в них теней, лишь - сияние. В Пеппер есть что-то оттуда; может быть - крошечное затеряное зёрнышко, что ещё можно найти иногда в крови людей: золотой след, летящий высоко-высоко, к самой вечности; и никогда Наташе уже не вернуться к той заре времён - и никогда уже не вспомнить матерей своих - но вечно знать последний отзвук их песен, струящийся и струящийся сквозь этот мир - с востока на запад - минуя в текучей неспешности своей давно покинутый дверной проём. Поэтому, Наташа согласно откидывается на стену коридора плечом, глядя на Пеппер - снизу вверх. Она думает о её изящных гладких руках с длинными пальцами, выминающими спелое ароматное тесто в хлеб - только для неё; о топлёном коровьем масле на хрусткой корочке, о пряных крупинках идеально смолотых семян зиры в пышных порах сладкого пшеничного мякиша. Часть Наташи всегда будет голодна, и ничем не утолить этот голод, кроме подношения: человечьего, истинного, первого; пищи, приготовленной для друга - или железа, сплавленного для врага: жизни, смерти, горячей крови, холодного праха. - Мы с Тони хотим ребёнка, - просто говорит Пеппер, - но... всё никак не получается. Наташа лишь усмехается, щуря свои зелёные-зелёные глаза. У Пеппер - тонкая молочная кожура, под ней - спелая мякоть, сладкий сок, семечко. Люди всегда так поспешны и просты: и - оттого - пылают так ярко, что огонь их всегда желает породить новый. (Краткая - прекрасная - доля всех детей Солнца). - Пеппер, подобное - не... является моим знанием, - отвечает Наташа. Это не лукавство - почти: просто когда-то давно её мудрости искали для чего-то совершенно противоположного. Это всегда - отринутое золотое ложе в дремотной тени прекрасного сада, сменяющееся песком, камнем и голодом; всегда - хитрость, желание и гордыня, пришедшие вместо сладкой слепости покоя; всегда - загадки, петляющие во тьме, ответы, ускользающие всё дальше и дальше сквозь бесконечные проёмы ртов теней, что давно уже позабыли даже имена свои, данные им когда-то. - Где таится твоя мать, чудовище, где - твоя - Смерть? (Забвение - лучший путь для тех, кто стаптывает себя в Твердь; быть же для них этой Твердью - ноша, требующая памяти). Но у Пеппер там, над Наташей - совсем чёрные глаза. Что-то - совершенно - отличное от того, что вечность глядит сквозь её собственные зрачки: человек, человек, человек. Мясо и кровь в усладу хорошей охоте, сытости, покою. Это влечёт - так, будто сама Наташа может ощутить себя настолько же полно: здесь и сейчас, в этом мире, а не застряв, как обычно, где-то посередине. - Но - я знаю кое-кого, кто - возможно - согласится тебе помочь, - почти не думая говорит она, - если ты ей, конечно, сможешь понравиться.*
Главный - истинный - вопрос: были Первые Матери, потом - пришло Солнце (за кем из них спустилась в этот мир Смерть?). Сфинкс открывает глаза в прекрасных садах - но они обращаются пустыней; ветер, песок, полуденный свет. Сфинкс зовёт матерей своих - но лишь эхо голосов их чудится ему в этой пустоте. Солнце смотрит на него, дитя своё: сверху - вниз. - У меня есть к тебе загадка, - говорит оно. - Что же такое ночь? Сфинкс оборачивается вокруг себя, топорщит шерсть, припадает на передние лапы - большие-большие когти его вонзаются в Твердь. Наконец - замирает. - За край мира этого сойди там, куда не падает взгляд мой, - отвечает Сфинкс, - там и найдёшь ты ответ. Солнце соглашается: оно - горделиво, оно - яростно. Оно свело в пепел всех сыновей своих - человекоглазые, безымянные тени. - Что я встречу там? - вновь спрашивает Солнце. - Где матери мои? - спрашивает в ответ Сфинкс. Солнце молчит: оно не кается, не страшится, не помнит. (Ах - думает Сфинкс. Сфинкс - голоден: ни капли сладкого молока уже не коснётся его нутра). - Ах, - говорит он, - спустись же ниже. Я расскажу тебе обо всём, что знаю. Солнце - верит: оно ярко, прямо и поспешно, будто человек. Сфинкс же - сжирает Солнце (оболочку, мякоть, сок): и ночь опускается на мир с запада - чёрная и непроглядная, и Сфинкс застывает на краю её стражем. - Дочь моя, - шепчет Сфинксу Смерть, - сладок ли плод?
