II
5 мая 2023 г., 18:52
*
Елена пьёт чай, что поднёс ей мужчина без лица: из рукавов длинных одежд видны лишь его руки - тонкие, чёрные, в золотых перстнях, блестящих тут, в сумраке ночного огня, тускло и бронзово, как жучиные крылья. Мужчины ходят за её верблюдами, плетут ей ковры, приносят дары: золото, бирюзу, котят леопардов; разводят огонь, готовят пищу и куют ятаганы для её воительниц, поют им песни высокими вьющимися голосами от заката до рассвета, танцуют с ними, гибкие и красивые - пока не иссохнут от пустыни и любви и наконец не обратятся тенями, устало ложащимися между гребнями барханов: таков их удел. Наташа никогда не может найти Елену, если та сама не выйдет на её зов из своего сокрытого пустынного царства - и не возникнет вдруг миражом: переливающимся по краю памяти Наташи, как тонкая полоска голубого рассвета в долгой глубокой ночи. - Где же ты, любовь моя? - обычно шептала Наташа, подняв глаза к солнцу. - Этот мир так мал, но - так велик, когда не могу я видеть тебя... Были они счастливы, когда впервые смотрели друг на друга сквозь зелёный сумрак густых садов; Елена бродила по пустой тверди, прекрасная, и была свободна, яростна и беспамятна, но однажды - набрела на край цветущих древ, и осталась среди них, влюблённая, и стала женой, и хранила сон, и плела косы, и пела, и танцевала, пока не понесла на золотом ложе девятерых дочерей. И теперь Наташа ещё видела каждую из них в Елене - и, верно, всегда будет: они выбрали им прекрасные имена, и те росли и крепли на радость, и тянулись - выше и выше, к самому Солнцу, и были горды и красивы, как молодые горы. Что же теперь осталось от каждой из них в памяти Наташи? Верно, песок: в него стирается однажды всё - в мире, пришедшем за первой ночью. - Помнишь ли ты ещё имена детей наших? - спрашивала Елена. Дети. Крошечные мягкие котята, пятнистые, как солнечный свет, пробивающийся сквозь тень густой листвы высоких деревьев, с глазами бирюзовыми, как небесная твердь; юные девы, бесстрашные и прекрасные, носящие жемчуга и золото, и косы, и когти ятаганов, сплавленные из копий поверженых ими солнечных сынов. - Нет, - врала Наташа. - Что же ты тогда хочешь от меня? Зачем ищешь встречи?.. Забудь уже обо мне, как забыла обо всём. О чём? Наташа знает, что помнит вкус: самого Солнца, а с ним - крови собственных Матерей, отобранных у неё, как всё; как сады и покой, как память - о том, что всегда было, и том, чему лишь суждено случиться. Песок сияет под звёздами за пологом шатра, будто застывший океан, и безмолвный мужчина приносит оттуда, от большого костра, чай и Наташе: после Елены и старой женщины, что сидит, укутанная, у входа. Это - ифрит. Увидь её днём, в свете и силе солнца - предстанет перед тобой прекрасная яростная дева, но теперь, в ночи, она - лишь замершая тень, и ничего не остаётся в ней, кроме мерцающих затаённым огнём глаз, обращённых к горизонту, к востоку, ещё и не брезжущему и каплей желанной зари. - Станцуй для нас, джинн, - просит Елена, и тонко-тонко свистит, выдыхая, и женщина - встаёт, текуче, как песчаная змея, и одежды её спадают, а под ними - лишь золотые бусы, с шеи до ступней увивающие дряхлое человечье тело. Она кружится - всё быстрее и быстрее, раскинув руки, и немигающие глаза её закатываются под веки; седые нити длинных волос взлетают и струятся, мерцая лунно, а бусы - переливаются свистом и шелестом. Елена - хлопает в ладоши, и поёт монотонным грудным голосом что-то на языке таком же древнем, как всё в ней: долго-долго, пока женщина не упадёт, измученная, чтобы тут же уснуть - глубоко-глубоко. - Отдыхай, Ирифи, дай садам зацвести... - ласково шепчет Елена, а потом - смотрит на Наташу, - ты всегда приходишь вслед буйным ветрам. Что же хочешь? Говори. До рассвета есть время, но после - не желаю видеть тебя. Но Наташе - хочется любоваться Еленой. Она красива, как женщина: и снимает без стеснения перед Наташей свои белые одежды, потом - оружее с бёдер, кнут с пояса, кожаный доспех с груди. Наконец спадает и длинная рубашка, и перед Наташей, замершей в прекрасном желании, остром, будто всегда единственном и первом - бронзовая кожа, блестящая, гладкая, как панцирь, а под ней - мышцы, живые, подрагивающие: рук, спины, живота, ног. Елена распускает косу - и золотые волосы волной ложатся на её плечи, и Наташа думает - такой и увидела она Елену впервые: давным-давно. - Будешь молчать? - Елена оборачивается к Наташе, становится перед ней, сияющая золотом, и Наташе кажется, что она не может пошевелиться. Наташа открывает рот - но всё равно не издаёт ни звука человеческой речи: лишь мягкое низкое взрыкивание исходит из её груди. Елена на это улыбается, показывая передние зубы: скалится. - Тогда помоги мне обмыться, любовь моя. Наташа думает, что это - ловушка: но она не собирается противиться. Не сейчас, когда Елена - перед ней, нагая, как жена, и всё, чего хочется Наташе - прижаться ртом: прямо ей между бёдер. У Наташи так давно не было женщины, но больше - Елены. Ей всегда кажется мукой их разлука - и она не понимает: почему Елена так жестока к ней, за что?.. Наташа готова быть у её ног - и любить: от самого начала - и до самого конца, пока мир не исчезнет, и не закроют наконец они свои глаза навечно. - Пей свой чай, - шепчет Елена, и голос её полнится сухим щёлкающим треском. Она наклоняется ниже - и Наташа вдруг видит прямо перед собой маленькую грудь с мягкими розовыми сосками, а потом - глаза: жёлтый в них темнеет, переходит в чёрное, блестит... От Елены остро пахнет чем-то сухим и тёплым - и от этого у Наташи безвольно кружится голова. Она покорно, одним глотком, допивает чай; тот на вкус, как свежая человеческая кровь. - Нравится? - со смешком спрашивает Елена. - Лишь то, чего ты желаешь больше всего... Это обвалакивает нутро Наташи сладко и сыто, но Наташа думает - нет. Кровь - не то, чего ей хочется: здесь и сейчас, или - всегда. Она встаёт - и вдруг оказывается с Еленой лицом к лицу, и Елена вздыхает, будто удивлённая, когда руки Наташи оказываются на её бёдрах. Наташа - притягивает к себе, подхватывает под ягодицы. Ей почти хочется перекинуть Елену через плечо - добыча, но - она позволяет бёдрам Елены обхватить свою талию, груди - прижаться к лицу, а пальцам рук - запутаться в волосах. Золотая ванная за шёлковой занавесью полна жирного верблюжьего молока. Наташа шагает в неё с Еленой на руках, опускается там на колени; она - босая, но - всё ещё в костюме, чёрном тактическом костюме Вдовы, броне супергероя, плотной, защитной. Молоко в секунду пропитывает его, как тонкую ткань, и Наташа вздыхает, почти рычит, чувствуя это. Елена смеётся - низко и сладко - прямо ей на ухо. - Лишнее... Всё твоё это - лишнее тут, со мной. Руки её вдруг пробираются на шею Наташи, щекочут, как цепкие жучиные лапки, тянут там застёжку - и та поддаётся легко, будто пуговица, и Наташа вдруг оказывается по пояс голой перед Еленой - быстро, необратимо. Елена смотрит на неё совсем чёрными глазами - нет там уже ничего человечьего - и шёпот Елены становится чем-то ещё: щёлкающим, свистящим. Наташа тянется, хочет коснуться - губами, зубами, языком: Елена прекрасна, как Солнце, что теперь ходит за ней, безмолвное, беспамятное... - Как мы назвали наших дочерей, Сфинкс? - спрашивает Елена, и руки её хватают лицо Наташи, держут крепко. Наташа чувствует, как закатываются глаза, и видит там, под собственными веками - что-то. Это - не загадка. Лишь - память. Она смотрит на них, прекрасных и далёких, каждую ночь, замерев в ожидании зари, как тысячи и тысячи ночей прежде, и помнит иное - котят у своего бока, дев в своих садах... - Меркурий, - отвечает Наташа. - Венера. Земля. Марс. Юпитер. Сатурн. Уран... Нептун. Плутон. Губы Елены врезаются в неё со стоном - и на вкус они, как молоко и кровь, как человечья плоть, тенистые сады, как песок, огонь солнца и сладкий-сладкий плод. - Обратись для меня, обратись, - молит Елена, и Наташа чувствует ворочащееся прямо посреди груди, тяжёлое, голодное. - Пойдём со мной. Руки Наташи ещё вцепляются в бортики ванной, и те сминаются под когтями, но ничего больше не остаётся в ней, кроме единственного желания. Елена тянет её на себя, к себе - и они погружаются в тёплое молоко, исчезают под ним, и не находят дна, падая, падая, падая в объятьях друг-друга сквозь бесчисленное множество дверных проёмов. - Вот тебе загадка, Сфинкс, - шепчет Смерть. - Вот тебе загадка, дочь моя... Кто сотворил звёзды?*
Наташа просыпается от ветра, хлопающего пологом шатра: звук нудный, повторяющийся, такой, словно в отдалении без ритма бьют в гулкий барабан. Она чувствует себя уткнутой в пахнущие пустынными цветами подушки, голой и липкой, и голова её гудит. Ей жарко и душно между спутанных простыней на широком, занавешаном дымчатым шолком, ложе. Хочется пить - сильно, как будто никогда ещё не хотелось в жизни: воды, простой воды, сладкой, словно мёд... Она бездумно выбирается из постели, ведомая этой жаждой - но воды нет нигде в большом шатре, ни капли. Нет молока, нет вина; бронзовые кувшины от них пусты и нагреты жарой до сухоты. Ноги несут Наташу дальше - ей отчего-то думается, что там, в свете дня, она найдёт питьё. Неверный треугольник солнечного света не кажется ей слишком ярким, слишком жарким - хоть пот покрывает тело Наташи крупными каплями, течёт с неё, а потом, стоит ей сделать шаг к выходу, иссыхает. Она не чувствует испепеляющего жара, гонимая, и руки её хватаются за край полога - чтобы откинуть тот, чтобы дать ногам Наташи ступить на уже видящейся песок, чтобы... - Ты с ума сошла! Елена является перед Наташей, громадная, как скала, склоняющаяся - и Наташа вдруг понимает, что лежит перед ней навзнич, ослеплённая чем-то великим и огненным, блеснувшим на мгновение за спиной Елены. Она смаргивает, прокатывая по языку вязкую слюну, и болезненное наваждение покидает голову. Мир, очистившийся, вдруг становится предельно ясным, чётким и знакомым. Кожа рук её горит, будто нещадно обожженная пламенем. Елена всё ещё склоняется к Наташе - и из-под белой чалмы и шарфа видны лишь большие испуганные глаза с чёрными густыми ресницами. - Уже День, - говорит Елена мягко, утешающе. - Будто ты не знаешь - нельзя выходить, пока меня нет... Потерпи. Наташа вновь думает о великом и громадном. Солнце, конечно. Большое, красное, висящее на полнеба, хранимое, как величайшая драгоценность - тут, в царстве Елены... Значит - в мире Ночь. - Воды... - просит Наташа пересохшими губами, хоть знает, что просьба её пуста: никакая вода не дарует ей должного облегчения. Она кажется себе слабой от близости Солнца, она чувствует чудовищую жажду, она не может думать ни о чём, кроме сладости, что сокрыта - там, за тонким пологом. Наташе хочется выйти, увидеть Плод вновь - хоть раз - так близко, хочется надкусить его, добраться до самой сердцевины... Но силы покидают её человечье тело, и она остаётся такой: упавшей, недвижимой, неверно шепчущей что-то. Елена опускается рядом и нежно касается её лица сухой горячей рукой в любовной ласке. - Не думай о Нём... Солнце испепелит тебя, любовь моя, едва увидит. Не думай, прошу тебя... - Воды... - вновь бездумно молит Наташа, зная, что нет в этом мире и капли, пока Солнце сияет над ним, пока ходит Оно тут привязанным верблюдом за Еленой, Хранительницей и последней дочерью своей. Елена вздыхает, и Наташа слышит шорох острого ножа, доставаемого из ножен. Секунда - и ладонь Елены опускается на рот Наташи: что-то тёплое и сладкое, знакомое, похожее на Солнце и Человека, стекает по языку к её измученному нутру. Наташа благодарно утыкается губами и носом в ладонь Елены и прикрывает глаза. Елена замирает - и поёт журчащим тихим голосом долго-долго, баюкая: - Спи, спи, спи... К темноте Наташа вновь пробуждается в постели одна, смурная и тихая. Жажда больше не мучит её, но она всё равно может напиться вдоволь: старуха Ирифи, звеня золотом, приносит кувшин пустынной воды, прозрачной и холодной - и следит, не мигая, чёрными глазами за тем, как Наташа жадно пьёт. Полог широко откинут, впуская свежий дух ночной пустыни. Мужчины разводят огонь и пригоняют верблюдов - больших, двугорбых и белых, и вокруг них всё бродят леопарды, выходящие из песков и обращающиеся затем, в свете костров, в женщин. Елены среди них нет. Но вот восходит луна, большая и круглая, и Елена наконец появляется из-за гребня высокого бархана - и идёт по нему, маленькая, не оставляющая следов, сияющая в лунном свете. Когда она спускается в оазис, женщины, склоняя головы, приветствуют её гулом, больше похожим на рык, а мужчины падают ниц - и безмолвно лежат так, уткнувшись лбами в песок, пока она не пройдёт мимо: редким из них даровано увидеть Елену в полной красоте и жизни - и не ослепнуть. Вновь она входит в шатёр, как правительница, смотрит на Наташу гордо. Теперь она не носит оружия и доспеха - лишь одежды из белого прозрачного шёлка. Тончайшие нити мерцающего металла с вплетёнными в них бусинами бюрюзы покрывают её голову и лицо, спускаются на плечи и спину, к пояснице, перехваченной таким же поясом. Ирифи кланяется ей - и что-то говорит сухим тихим голосом. Елена смеётся. Старуха вновь кляняется и, подхватив свой кувшин, неслышно уходит. - Она сказала, что в тебе достаточно воды для... ночи со мной, - объясняет Елена Наташе. - Сегодня праздник... И ты будешь там, раз добровольно накануне пришла в моё царство. Наташа качает головой, со стыдом и усталостью вспоминая прошедший день: - Я не могу остаться. - Что же, я не прошу, любовь моя - я приказываю. Уходи с рассветом, до того, как спустится сюда Солнце, но сейчас... Ты останешься. За твою просьбу - небольшая плата. Смеешь находишь меня, чтобы просить ребёнка для одной из своих женщин?.. - Пеппер - не моя женщина, Елена. - Оставь. Она ходит и думает о ребёнке - а потом о тебе, а не о своём мужчине... Как ещё это назвать? Наташа не знает, что ответить: с такой Еленой, уязвлённой собственными же мыслями, спорить бесполезно. Они выходят из шатра и молча идут к самому большому костру, где на коврах сидят одни лишь женщины - бронзовокожие, белозубые и светлоглазые. Женщины поют - о большой реке, густых лесах, пышных цветах, хорошей охоте, но, стоит Елене сесть на своё место - так, что полная луна оказывается прямо над её головой - замолкают. Наташу сажают лицом к востоку и почтительно кланяются ей, как кланялись до того Елене - все тут знают, кто она на самом деле, но никогда не смотрят на неё, как на бога, чудовище или диковинку. Наташа для них, что твердь, начальная и вечная: ходили по ней их праматери, теперь же ходят они, а следом - пойдут дочери. Это видится миражом идеального прошлого мира: и Наташе вдруг становится нестерпимо больно от собственной отречённости и изгнанности. Ей хочется встать и уйти - дальше и дальше в чёрную пустыню, ей мнится, что она недостойна быть здесь, среди всего, что когда-то так просто отринула - но тело её всё равно остаётся недвижимо, и кажется, будто оно обратилось камнем. Кажется - ей уготовано лишь наблюдать. Приходят пять девочек и, нерешительно оглядываясь на матерей своих, встают перед Еленой. Они уже носят косы и кожаные пояса, но глаза их ещё совсем по-детски блестят гордостью, восхищением и испугом, когда Елена дарует им их первые, в золоте, маленькие ятаганы - и сажает затем подле себя. Мужчины, бесшумные безликие тени, подносят им еду и питьё вровень их матерям - и юные воительницы рассаживаются нарочито по-взрослому, подгибая ноги, хоть с непривычки им, верно, совсем неудобно. Наташа вдруг думает о собственных дочерях - и Елене, сидящей с ними, как их мать и наставница, и глаза Наташи стремятся к тёмному небу... Праздник длится и длится: луна движется, льётся вино, поют женщины, танцуют их мужчины, но Наташа не замечает этого. Она недвижима, обращена к востоку: память полнит её. Искры огня летят в небо - и тают там, будто исходят в звёзды, и Наташа знает, что уже видела подобное: в самом начале времён. Пеппер так человечески желает себе дитя, но что понимает она о боли - человеческой же, первой, единственной: смерти дитя на руках матери?.. Ничего. Наташа смаргивает и чувствует, как тёплое и человеческое, похожее на кровь и молоко, течёт по её щекам, но всё равно не смеет двинуться, придавленная тяжестью памяти. (Была первая ночь, чёрная, как небытиё, и были погребальные костры прекрасных дочерей их - и так долго горел огонь этот, что искры его обратились звёздами).*
Виденья покидают Наташу тяжело и нехотя лишь к рассвету - а она всё сидит и сидит, замершая. Луна желтеет, грузно ложится на высокий бархан - и празднество вокруг утихает. Огонь гаснет, курится голубым дымом, женщины, тихо переговариваясь, разбредаются, пропадают в темноте. Где-то тонким молодым голосом всё поёт мужчина - но вот затихает и он. Елена приходит и садится Наташе под бок, поджимая ноги. Она тёплая и мягкая, пахнущая финиковым вином. Нити небесного серебра, скрывающие её лицо, шелестят, как песок под ветром, когда она напевает что-то однообразное и усталое, стрекочущее. - Останься, останься, останься... - слышится в этом напеве Наташе. Она наконец позволяет себе пошевелиться - и оборачивается к Елене, касается неверной рукой её лица, убирая мерцающую занавесь с губ, носа, щёк, лба. Елена льнёт к пальцам Наташи, их незамысловатой ласке, и Наташа, чувствуя, как сжимается от этого сердце, склоняется ниже, крепко прижимается лбом ко лбу напротив. Они обе знают, что Наташа не сможет остаться - никогда - но обе мечтают об этом, верят в это - в короткое предрассветное мгновение, покойное и всегда дарованное, кажется, лишь им одним. Елена укладывается на песок - и утягивает за собой Наташу. Они ложатся, переплетаясь в объятьях друг-друга, как ложились уже тысячи и тысячи раз, и голова Елены, тускло золотящаяся непокрытыми волосами, прижимается к груди Наташи. Наташа щурится на тонкую разгорающуюся полоску розового рассвета. Напившиеся за ночь вдоволь верблюды караваном идут по бархану - и исчезают за его гребнем; над горизонтом поднимаются большие, белеющие в отступающей ночи, облака. Быть в пустыне дождю, рождаться рекам, всходить лесам. Дремота - спокойная и сладкая - подступает к Наташе, веки её тяжелеют. Она знает и помнит всё в эту секунду - и не знает, не помнит ничего: как дверной проём, сквозь который ветер проносит песок, эту стоптанную Твердь, от начала времён - к самому их концу.
