В лесу далеком

— Ну, господа, за наше здоровье в чер-р-ртовой глуши! Эти слова на все купе задорно верещал кошачьемордый паренек, которого окликали то Борисом, то Бегемотом, то еще как попало. Названная глушь была отсюда за ровным счетом восемь часов. И, ей-богу, вряд ли бы туда поехал бы кто-то, если бы не настоял Сашка Коровьев, который в этой глуши вырос, а теперь посмеивался, глядя в окно. За бортом поезда смеркалось, туман настилался на лесные просторы. Сосны проносились мимо пьющей компании, с каждой секундой уменьшая расстояние между вагоном и селом. — А мне очень даже нравится, что Саша нас вытащил наконец из Москвы. Там так пыльно, и все уже надоело, — улыбается кудрявая девушка, выбирая среди скудных контейнеров, чем же закусить коньяк. — Да и в Архангельской области природа красивая, я специально фотик взяла. — Нет, ну... Там вполне себе мило. Монастырь есть, озеро большое, поляна громадная... Да кладбище, в конце концов. Боря, налей нам, а то Марго пьет долго, — добро усмехается Саша. — И мне, — подает голос Азазелло. Дешевый коньяк послушно янтарем лился в одноразовые пластиковые стаканчики, и несколько крупных капель под тряской поезда скатываются на серую столешницу, сделанную под гранит чем-то вроде клеенки. — Боря, ты криворукий, — бормочет Андрей. — Криволапый! — поправляет Фагот, трепля паренька по смоляным волосам. Пока летят часы, алкоголь бешено ускоряет минуты, но от скуки каждая секунда становится с каждым ударом все ощутимее. От Коровьева, однако, поступает хитрое предложение: — А давайте сыграем во что? — Ага!.. — с сарказмом возникает Бегемот. — Ты опять пр-редложишь в кар-рты, еще и на деньги, а если учесть, как ты играешь, в наших карманах ты обдер-решь даже кожуру от семечек... — А я сыграю! — подрывается Марго. — Только не на деньги. Давайте на желание? Так интереснее. — Интер-реснее... — повторяет за ней Азазелло, под ребро пихая кошачьемордого. Тот лишь нос морщит обиженно. В конце концов, играют все, даже рыжий, который для себя искал кучу отговорок, чтобы не брать карты в руки: выйти, глянуть расписание, пойти покурить, поспать... Карта за картой, желание за желанием, и Борис с Андреем быстро, пошатываясь и чувствуя, как коньяк прижимает их ко всем горизонтальным поверхностям, выползают на улицу покурить. Нынче остановка близ Архангельской области. Коровьев выдыхает: — Ну-с, Маргарита Николаевна... — Да-да? — Мы с Вами остались одни, а это значит, что Ваши шансы проиграть резко стали выше... Н-да... — тянет многозначительно под заливистый ее смех. Причудливо тасуется колода, но поезд совсем скоро трогается, а двое товарищей не возвращаются в купе. Летит одна минута, вторая, пятая, десятая, а их все нет. — Мне вот что интересно: они хоть не поубивали друг друга? — выдыхает Ковальчук, совершенно не обращая внимания на собственный проигрыш. Пьяные беспокойные глаза ее вглядывались в двери купе. — Если они в вагоне потерялись и проголодались, кто кого сожрет, как думаешь? Делай ставки. — Все, не смешно уже, пойдем их поищем... Дверь мягко скрипнула, и через минуту кудрявая и длинный бродили тихонько по узеньким коридорчикам между купе. Найдены Азазелло и Бегемот были в весьма странном положении: оба мирно спали, Боря свернулся клубочком, Зелло — где-то в его ногах размашисто устроился. И оба, конечно, не на своих местах. Дверь была открыта настежь. Видно, своего купе не нашли или даже не собирались искать. Коровьев облегченно усмехнулся, Маргарита покачала головой. Среди этих двух неспящих прошел шепоток: — Я впервые вижу, чтобы вот этот рыжий так позволял себе находиться рядом с Борей... Прерывать тяжелые их сны не стали. Пусть спят. Вернулись к себе. Коровьев плюхнулся на нижнюю полку, где до того и сидел. Маргарита присела рядышком. — Ну?.. — тихо выдает Ковальчук. — Что? — Ты придумал мне желание? Только Саша хочет ответить, как его обрывает резкий поворот поезда. Маргарита падает на него, почти своими губами ненароком врезается в его челюсть, но Фагот, слава богу, успевает отвернуть голову, смеясь тихонько. — Не попала!.. Теперь нормально целуй. Это желание! Маргарита сначала смотрит непонимающе, но улыбается. — Ага, умно придумал. — Карточный долг дороже жизни. Девушка поддается импульсу, пьяная, приникает к таким же пьяным губам, не желая от них отрываться, пока за бортом поезда мирно цветет рассвет.