В лесу далеком

Рассветное солнышко сменилось на обычный свой свет и, если выглянуть в окошко, со скрипом подняв это вагонное чудо, называемое красивым словом "шторка", то можно было увидеть бесконечные угрюмые леса и огромное, тяжкое небо, затянутое молочными тучами, что угрожающе гнали поезд в сторону Архангельской области. Под накрахмаленной простынью лежали двое, от которых исходила телесная рыхлость. Маргарита жадно жмется во сне к Коровьеву, тычется носом в его плечи худощавые, ключицы выпирающие, жмурится лукаво, разметав медные кудри по подушке. Яркие ее волосы в этом утомительном свете были больше похожи на лужицу вязкой крови. А сам парень рядом с нею, совсем как-то изменившийся без очков на носу, точеный совершенно, спит себе спокойно, прижимая одной рукой к себе Ковальчук. Защищал словно от всех напастей, пальцами тонкими касаясь ее талии. Именно такими их застали Азазелло и Бегемот, резко раскрывшие дверь в купе, морщась от света дневного. — Блять, где у нас вода, — громко начинает Боря, садясь на полку напротив той, где до того сопела парочка. Фагот от голоса друга подскакивает, головой стукается о верхнюю полку и громко шикает. Марго просыпается следом, тут же стараясь спрятать телесную рыхлость и наготу за крахмальную простынь. — А чего это вы на одной полке?.. еще и голые... — по-детски наивно спрашивает Борис, что уже нашел бутылку воды, поставил ее на стол, сдвинув скляночки из-под коньяка и пластиковые одноразовые стаканчики. — Так вы свалили, ироды, чем еще заняться было, — спустя пару секунд раздумий невозмутимо отвечает Маргарита, издавая смешок и нагло отбирая у Бори бутылку с тихим "Ну-ка дай сюда". Поезд с тяжелым скрипом остановился на пустой станции. Все то же хмурое небо, холодно, еще и ни человека, ни намека вообще на жизнь. Лишь разрисованная неясно кем лавочка. И все. Марго соскакивает на платформу первая, благодаря рыжую проводницу. Ее яркие волосы как-то заставили даже обернуться. Она что-то ворчала о том, что еле уговорила остановиться в этой глуши. Она, вообще, не очень вязалась с привычным образом обычной поездной проводницы. Но с обязанностями справлялась отлично. — Как хоть эта станция называется? — спрашивает Андрей, хмурясь от яркого света на улице. — Все станции называть — названий не хватит! — хитро улыбаясь, отрезает проводница. Подножку убирает, дверь тяжелую с огромным усердием закрывает, и поезд уходит, гудя и шумя колесами. — Ну, и в какую ты глушь нас привез, раз названия толком нет! — фыркает Азазелло, рюкзак подхватывая. — Ну, названия нет.. Вообще, раньше это какой-то там километр был, или просто деревня Топи. Она ж тут близко, я дорогу даже помню. — Через лес, что ли? — ежится и без того успевший разныться Бегемот. — Через лес. Там клещи, пауки, злые змеи, у-у... — дразнит его Маргарита, после смеется. — Ладно тебе, Борь. Сашка сказал, что тут идти минут двадцать всего, не так долго. Кошачьемордый лишь промолчал, такую кислую гримасу состряпав, что от этой кислинки стало сводить челюсть. По вязкой грязи ребята шли все дальше в лесную чащу. Мокро, влажно, дышится тяжко. Почва проминается под ногами четверых, издавая всхлипы. Неприятно. А вот комаров, что странно, нет, передохли все поди. И чем дальше ребята шли, тем меньше было уверенности на лице Коровьева. Он как-то посерьезнел. Туда ли он ведет их? Пятнадцать лет уже точно прошло с его последнего визита в Топи, авось уже все раз десять поменялось. — Долго тащиться еще? — вырывает Сашу в реальность Андрей, что потерял уже всякую надежду не испачкать светлые кеды. — Ну... Щас придем уже, тут немного осталось. Маргарита же пытается поймать пару кадров, но обстановка падает на худые плечи и тянет к земле. Остается только тащить сумку и оглядываться по сторонам. Взгляд у нее зацепился за какую то горку земли, пару пыльных, выцветших, вымокших искусственных цветов и металлический, совершенно криво и, по-русски говоря, "на отъебись" спаянный крест из резной арматуры. На нем висела бумажка в файле для документов, внутри которой мякли крупные капли дождевой воды. На бумажке значилось большими, потекшими буквами: "Мурзик". А снизу, среди цветов, даже фотография в рамочке, поросшей плесенью и прочей живностью, которая вот-вот встанет и за ребятами побежит. На фотографии кот черный, а глаза у него яркие-яркие, желтые. Ковальчук тут же отворачивается, понимая, что, пока рассматривала, отстала от компании, и бежит нагонять парней. Казалось, что сейчас ее схватят сзади за плечи, рот заткнут грязной тряпицей, потащат в лесную гущу. Жутко, неприятно. Но уже виднелся свет и первые резные домики из старого дерева. У первого косилась табличка: "Топи". — Дошли... — выдыхает судорожно Фагот, поправляя на плече сумку. — Я вас как-то, случайно правда, длинной дорогой повел. — Дошли, и на том спасибо! — верещит Боря, пока остальные как-то мрачно усмехаются. Фагот уже хотел было опереться о столб таблички, как увидел, что, в дальнем домике труба дымится. Домик-то знакомый, да яркий такой на фоне этих серых, бревенчатых. Он присматривается, очки на носу поправляет и улыбается. Там, среди каких-то растений, неизвестно как выживающих в Архангельской губернии, копошился силуэт дядечки за сорок. И парень подхватывает сумку, кивает ребятам, мол, давайте быстрее, и с места чуть ли не срывается. В его глазах читалось, насколько рад он был спустя целых пятнадцать лет увидеть то ли дядю, то ли деда, то ли ещё кого, но такого родного дядю Мишу. Ребята на порыв друга откликаются вялым, унылым хмыканьем, ускоряют шаг, дабы догнать долговязого Коровьева, что уже у недавно выкрашенной калитки стоял. — Дядь Миш! — улыбаясь, крикнул он и рукою помахал, когда мужчина разогнулся. Этот усатый, низенький, полноватый дядечка добродушно улыбнулся. — Сашка! Ну и вымахал! — как и большинство родственников, начал мужчина, тыльной стороной широкой ладони убрав темные волосы со лба. Тут же к калитке подошел, открывая ее, на Коровьева глядя снизу вверх. — Какими судьбами? — он снимает с ладони перчатку, что в земле вся была, руку для рукопожатия Фаготу протягивает, его ладонь крепко-крепко сжимая. — Погостить! — радостно восклицает он. — Я и не один, вон, с друзьями! Берлиоз, глянув на подошедшую компанию, кивает им, улыбается. — Невеста стоит, поди? — хихикает мужчина, после, чуть отойдя, вторую перчатку снимает. — Ну, ребятки, проходите-проходите. Я тут, как раз, баньку истопил. Как знал, что приедет кто! — мужчина вновь смеется и головою качает. — Но вы идите, а то до полудня закончить столько надо! — Почему до полудня-то? — спрашивает Азазелло, скорее автоматически, не подумав даже. На то Фагот глаза закатывает, мол, начнется сейчас. Дядю он любил, но его россказни эти убивали. — А вы что, ребята, не знаете? — восклицает он удивленно, шляпу на голове соломенную поправляет. — Как так! Полудница ведь ходит, всех работающих в пляс утягивает, пока те не помрут! — деловито говорит Михаил и гордо руки на пояс ставит. Маргарита удивленно глаза распахивает. — Ничего себе! Не знали про такое. Так она же только в поле бывает, разве нет? — решила блеснуть знаниями девушка, которой ну уж очень полюбилась байка Берлиоза — Раньше говорили, мол, в поле только, да тут и в огороде был случай один, так что я лучше пережду. Берлиоз смотрит на девушку, как на единственную в этом мире надежду. А вот Фагот вздыхает тяжко. Мало ли еще сказок расскажет. — Ладно, Дядь Миш, тогда не будем тебе мешать! — он Ковальчук под локоть подхватывает. — Иди, раз уж до полудня.. Полудница — дело серьезное.. — удивительно, как Сашка смог сдержать смешок. А вот Боря и Андрей позволили себе улыбку, переглянувшись между собой. В таком настроении группа московских ребят и зашла в домик, по ощущениям, единственный жилой в этой деревне.