Отмеченный звёздами

      Эфир пахнет чем-то бесконечно далеким и незнакомым – наверное, думает Тарталья, так пахнут звезды, космос и путешествия между мирами. Могучий воин, он давным-давно научился отличать добро ото зла и сражаться что есть сил против невзгод, которые появляются на пути, ведь это в его природе: воевать против целого мира и не задумываться о том, чем приходится жертвовать взамен.       А Эфир? Ради Эфира надо чем-то жертвовать?       Эфир – альфа из далекого-далекого мира, у которого-то и названия нет, он пахнет грейпфрутом, озоном и перечной мятой, и его запахом Тарталья никак не может надышаться. Вечно чувствительный к запахам альф, омег и бет, он редко испытывает приязнь к ароматам за редкими исключениями в лице семьи, но от Эфира не оторваться: хочется кутаться в шлейф аромата раз за разом и млеть, когда теплые руки бережно сжимают пальцы, красные от крови, мозолистые от жестких рукоятей оружия.       Тарталье лучше всех известно, что когда-нибудь Эфир уйдет: в конце концов, его первоочередная задача – отыскать сестру, милую Люмин, ради которой Эфир и отправился в путешествие. Возможно, Тарталье стоит сказать «спасибо» за это, ведь если бы не пропажа Люмин, они никогда бы не пересеклись и навсегда бы остались параллельными прямыми. Они разные и схожие одновременно: в своем непонятном для этой вселенной идеализме, приверженности принципам и любви к семье, а еще – любви к звездам. Для Эфира открыто целое небо, с которого он может ухватить любую из них за хвост и присвоить себе.       У Тартальи звезда одна. У нее в глазах таинственно искрятся тайны вселенной, руки в крови по локоть, а в запахе мешаются грейпфрут, озон и перечная мята. Его звезду зовут Эфир, и это единственная звезда, которую Тарталья мечтает заполучить, – такая же недостижимая, как и холодные огни, сверкающие на небосводе.       Простым смертным не дотянуться до небес: это негласный закон, исправить который Тарталья мечтает больше всего на свете. Если он поставит сильных мира сего на колени, он будет в своем праве, и никто не осмелится ему перечить.       Эфир не преклоняет коленей, Тарталья – тоже, он встает с альфой, которому верит, плечом к плечу и гордо вскидывает подбородок, встречая пламенеющий рассвет. Он чувствует себя всесильным, когда Эфир протягивает руку после хорошего поединка, и неважно, кто победитель, а кто проигравший: им просто хорошо вдвоем в любом месте и времени, и рядом с Эфиром Тарталья кажется себе непобедимым.       Они не истинные, истинность – это миф, давным-давно позабытая легенда, когда-то существовавшая в Тейвате. На прямой вопрос о том, есть ли у Эфира пара, тот качает головой и улыбается – со светлой тоской и каплей боли, а после отвечает, что это давно в прошлом, и грейпфрут в его запахе слегка горчит. Тарталья не ревнует – знает, что ревновать больше не к кому, поэтому живет настоящим.       Эфир врывается в его жизнь ураганом: проносится по всем писаным и неписанным устоям, сметает привычный порядок и садится на вершину как полноправный властитель души и тела. Тарталья покоряется с трудом, но все же вкладывает в мозолистые израненные ладони сердце и строго-настрого наказывает хранить.       Он знает, что ничем хорошим эти отношения не кончатся, но надеется урвать как можно больше: запечатлеть в самых далеких уголках сознания моменты, когда он был по-настоящему жив, и оставить при себе воспоминания о ярком запахе спелых грейпфрутов, дарующих умиротворение объятиях и негромком голосе, ласкающем слух. Когда Эфир поет, Тарталья затихает, вслушиваясь в слова, смысл которых ему не известен, да и не нужен-то, чтобы понимать: текущая по ветру песнь вещает о далеких мирах и вечной любви, дорогах и странствиях, преданности и доверии.       Эфир смотрит на Тарталью не отрывая глаз, и он не смеет отвести взгляда; ему кажется, что он проиграет все, что имеет – силу, гордость, душу, – если прервет зрительный контакт.       Они никогда не обмениваются признаниями в любви, но их взаимодействия говорят сами за себя и могут рассказать куда больше, чем пустые слова. Луговые травы ложатся на грейпфрут, оставляют пряный отпечаток, чтобы все знали, что этот альфа занят до тех пор, пока Тарталья жив. Он жуткий собственник и даже не скрывает этого, а потому старается вобрать в свой запах как можно больше запаха Эфира, чтобы показать, что они пара.       Даже если у них нет меток, даже если они никогда не будут связаны и не станут парой в полном смысле этого слова – Эфир говорит, что однажды ему придется уйти, потому что это его судьба. Тарталья поджимает губы, затем растягивает их в улыбке и подавляет позорное, жалкое: «А как же я?», чтобы мгновением спустя заставить Эфира выпустить запах, чтобы искупаться в нем с головой.       Эфир не произносит вслух, что не хочет оставлять Тарталью с меткой и обрекать на вечное одиночество, ведь метка – это связь душ, нерушимая и прочная, и ее носители добровольно соединяют себя с парой до конца своих дней. Меченые альфы, беты и омеги редко могут вступить в повторные отношения, и Эфир об этом знает.       Он защищает Тарталью таким странным, непонятным образом, и одновременно не дает чувствовать себя отвергнутым.       Они не могут оказаться на одной стороне, не будут клясться друг другу в верности и признаваться в любви. Предвестник Фатуи и именитый Путешественник, они балансируют на невидимой грани и крайне близки к тому, чтобы упасть в бездну, где нет ни капли света. Только кто падет первым и утянет за собой второго: Тарталья, которому отдадут приказ на устранение Эфира, или Эфир, который найдет свою ненаглядную Люмин?       Когда Эфир латает раны Тартальи, он ворчит, но всегда предельно аккуратен: не хочет причинить Тарталье больше боли, чем он уже испытал. Тарталья привычно отшучивается и зачарованно следит за движением ловких рук: там, где Эфир касается разгоряченной кожи, загораются тысячи ярчайших звезд. Их пальцы переплетаются сами собой, и Тарталья оставляет чувственный поцелуй на сбитых в кровь костяшках.       Звезды-огни на измученном теле складываются в сотни далеких созвездий, и Тарталья наконец-то ощущает, что он не одинок.