Зимние питерские истории.

      В семье Демьяна был строго установленный порядок. Завтрак ко столу всегда подавала Серафима, младшая сестра его матери. Несмотря на уже третий десяток прожитых лет и мрачную профессию патологоанатома, Серафима всегда была жизнерадостной, как ребёнок, и с большой охотой поднимала настроение другим домочадцам, придумывая вкусные и приятные глазу завтраки. Демьяну всегда доставались с милыми рожицами, так что даже его скорлупу подростковой мрачности пробивало. Ещё на её совести была выпечка, но в целом, ничего сложнее оладий она обычно не готовила.       Обед был обязанностью Марты, матери Демьяна, но из-за высокой загруженности на работе, она часто пренебрегала своим долгом, и семья обедала либо оставшимся с вечера ужином, либо чем попадётся. Иногда, конечно, на неё нападало настроение наварить огромную кастрюлю супа, и есть его приходилось почти неделю, но такое случалось нечасто. Готовила она не слишком хорошо без большой охоты.       Томас, старший брат матери, готовить обожал. И его обязанностью всегда были ужины и праздничные угощения, так как он единственный, кто готов был проводить на кухне долгие часы ради сложного блюда и кто действительно умел вкусно готовить. И хотя кухня была в его распоряжении с самого обеда, он иногда влезал на помощь сёстрам, спасая блюда или же просто завершая картину.       Демьян не готовил в принципе. Не умел и не хотел учиться, испытывая к этому глубокую неприязнь и страх ошибиться. Его максимум – подгорелая яичница и доширак с сосисками. Жаловаться ему всё же было не на что – с утра до вечера он мог вкусно или не очень поесть, и даже в школу Серафима настойчиво пихала ему в рюкзак еду. А если и съезжать от семьи, то уже когда они с лучшей подругой (в которую он влюблён) Лизой поступят в Германию, в хороший вуз, и достойное общежитие. И ему там тоже, скорее всего, будет не до готовки, ибо эта обязанность ляжет на плечи Лизы.       Несмотря на строго установленный порядок, иногда возникали нелепые казусы. Например, как сегодня. Томас решил, что хочет приготовить макароны по-флотски. Купил фарш, томатную пасту, дорогие макароны, чтобы вкус был потрясающим, и на все вопросы Серафимы о правильности приготовления он отмахивался – как он может ошибиться в таком простом блюде? Возился недолго, едва ли час, но с каждой минутой его взгляд становился всё более и более напряжённым.       Демьян выбрался из комнаты, впервые за день после обеда. Несколько часов до этого он провёл или с гитарой, подбирая аккорды, или с карандашом и альбомом. Уставший и отстранённый, он не замечал переглядок Марты и Томаса, сдавленного смеха Серафимы, даже странного вкуса сразу не заметил. Только спустя пару ложек он вдруг замер и посмотрел на дядю с недоумением. – Масло забыл, – Коротко ответил дядя, смущённый пристальным взглядом Дёмы, – И про макароны… забыл. – Я наелся, – Демьян встал из-за стола, оставив едва тронутый ужин на столе, и спешно скрылся в своей комнате. Его мать только покачала головой, взглянула ещё раз на брата и стала убирать со стола. – А я тебе говорила, что ты становишься самоуверенным! Ничего, ничего, я завтра тебе покажу, как правильно надо, – Серафиму, казалось, ничто не могло расстроить, она закончила со своей порцией и отстранила сестру от раковины, ласковым шёпотом посоветовав ей отдохнуть. Томас промолчал в ответ на её слова и удалился вслед за Мартой.       Но Серафима зря кичилась перед Томом. Несмотря на то, что завтрак у неё вышел как всегда прекрасным и вкусным, макароны по-флотски на этот раз оказались просто-напросто безвкусными. Демьян, который не знал о "соревновании" и который вернулся после поздней прогулки, с недоверием посмотрел на тарелку, затем на дядю. Том просто пожал плечами и кивнул на Серафиму, нисколько не опечаленную своим провалом, как бы намекая, что на этот раз это её вина.       Только вот Дёма ничего не понял, съел также, как вчера, пару ложек, убедился, что нормально кормить его сегодня будут и снова ушёл в свою комнату, терзать гитарные струны и сочинять песни о любви.       Едва Демьян вышел, Том постучал вилкой по столу и пристально взглянул на Серафиму: – Ну и? Спору нет, они не отвратительны на вкус, есть только одно но – вкуса нет вообще. Как ты вообще умудрилась такое сделать? – И хоть выглядел он крайне серьёзно, строгости в его взгляде не было, а уголок губ подрагивал от сдерживаемой улыбки. – Ну, зато у меня получилось тебя удивить! А ты просто не был достаточно внимателен, так что один-один! – Серафима отодвинула свою тарелку и взялась за чашку с чаем, – и ещё, твоя очередь мыть посуду!       Марта, мрачно наблюдавшая за их диалогом со стороны, вдруг поднялась, уперев обе руки в столешницу. – Я вижу, для вас это игры и забавы, вы как дети. Ладно Фима, но ты, Том, зачем идёшь у неё на поводу? – Казалось, она закончила, на мгновение повисла тишина, но потом Марта глубоко вздохнула и с уже более непринуждённым видом добавила, садясь на стул: – Я приготовлю нормально, надо хотя бы показать Демьяну, что такое макароны по-флотски. Томас и Серафима переглянулись и коротко покачали головами.

°°°

– Показала? – Том влетел на кухню и распахнул окно, чтобы запах гари побыстрее выветрился. Марта выключила плиту и встала рядом. Почуяв странный запах Демьян заглянул на кухню, затем подошёл к плите и заглянул в сковороду, из которой уже не шёл дым, но запах стоял ужасный, – опять? Можно я это даже пробовать не буду? – Он накрыл сковороду крышкой, чтоб так не воняло, и вышел прочь.       В утро воскресенья, вместе с семьёй возвращаясь из церкви, Демьян отстал на десяток шагов, задумавшись, а потом пошёл в магазин. Он купил фарш, томатную пасту и дорогие макароны, и ближе к вечеру оккупировал кухню под удивлённые взгляды родных. В отличие от них, он строго следовал рецепту и не упускал из внимания блюдо ни на секунду. Лишь щепотка приправ в рецепт не входила, но Дёма побоялся, что получится безвкусно. И кое-как впихнув в себя тарелку прекрасных, вкуснейших макарон по-флотски, он вылетел на улицу – вечер постепенно опускался на Петербург, и звёзды уже поблёскивали в тёмнеющем небе.       Перепрыгивая сугробы, он вдруг упал в снег лицом. Ногой зацепился за кусок арматуры и не удержал равновесия, слишком торопился. Но подобное неудобство вызвало не негодование, а смех. Ему сейчас не до этого, его ждёт Лиза. Она как всегда прекрасна, словно Солнце пришло озарить собой его жизнь, словно самый чудесный сон, который случайно претворился в жизнь. Её улыбка согревает сердце, но первым делом они друг над другом подтрунивают. Затем делятся новостями, пока медленно по сугробам пробираются к детской площадке, где вечером можно спрятаться в домике от любопытных взглядов. Лиза громко хохочет, узнав что Демьян что-то приготовил, и что это было съедобно.       Свет фонарей давно остался позади – они уже прошли мимо площадки и как-то ненавязчиво двигались к его дому – в парадную погреться. Только тусклый свет луны подсвечивал волосы Лизы, торчащие из капюшона, и её голос раздавался чуть глуше, словно издалека. Но каждый раз, когда она предпринимала попытки его снять, Демьян резким движением натягивал его обратно. Потом он вдруг обхватил её руками и приподняв над снегом, закружил. Быстро выдохся, конечно, и устало рухнул прямо в сугроб.       Лиза засмеялась, и Дёма засмеялся, потому что её смех был заразнее чумы. Она прокружилась на пятке и грациозным движением упала в сугроб рядом с ним, и Демьян расхохотался от счастья. Затем повисла тишина. Мягкая но тяжелая будто вата, совершенно неестественная в городе. И лишь звезды и луна блестели над головами, а где-то на краю зрения моргали уличные фонари.       Демьян нащупал руку Лизы – мокрую от снега, и почувствовал, как она сжимает его пальцы. Сердце у него пропустило удар от волнения, и ему вдруг стало очень жарко, захотел снять тёплую куртку и утонуть в снегу. – Лиза, я… Ты… Ты очень мне нравишься, уже очень давно. Мне кажется, что я тебя люблю, как никогда никого в жизни не любил, и, наверное, полюбить не смогу.       Он смотрел в небо перед собой. Облачко пара из его рта и струйки пара со стороны Лизы таяли, лишь пытаясь закрыть собой яркие звёзды. В ответ ему была только тишина. Сам не свой от волнения, Демьян порывистым движением сел в снегу и посмотрел на Лизу, боясь увидеть н её лице недоумение, отвращение или, хуже всего, жалость. Но взгляд его не успел упасть на лицо девушки. Всё внимание Демьяна приковала к себе арматура, тёмная от крови и торчащая у Лизы из груди. От горячей крови, расползающейся по снегу, шёл пар. На лице её застыла гримаса боли и удивления.       Ему вдруг стало очень холодно. А потом вырвало в снег, и на языке был привкус макарон по-флотски.