Пепел

В лаборатории полумрак, свечения хекс-ядра хватает вполне. Виктор сидит за столом, вытянув увечную ногу, прижав кулак к губам, и понимает, что дела его плохи. Приступы участились. Болезнь прогрессировала. Откуда у него еще столько крови? Большую часть он вроде уже выхаркал с кашлем, и боль порой была невыносима; голова кружилась так, что самому впору улететь, легкие сжимало, кости ломило, случались судороги. Виктор скривился в отвращении. Слишком слабый, слишком измученный. Чем дальше — тем хуже, и временами ему правда казалось, что до утра он не доживет. Но каждый раз он как-то доживал. Чудо или кара? Скорее, все же первое — его мозг продолжал работать, а это уже благо. Что-то типа «глаза боятся — руки делают», вот только он уже не боялся. Страх давно покинул его сердце. На это теперь было плевать. Единственное, что осталось, помимо апатии, — весь спектр отчаянных эмоций. Тотально упадническое настроение. Беспросветность существования. Разочарование. Опустошенность. Обида…? В памяти раз за разом всплывали проекты, которые Совет отверг. «Недостаток испытательного срока», «бесперспективность», «неэффективность разработок в будущем» — «поверьте, так и будет», — «неприбыльность». Вот оно! — «не-при-быль-ность». Как всегда все упиралось в деньги. Но теперь, с появлением хекстека… Виктор нахмурился. С появлением хекстека станет все только сложнее. Словно читая его мысли, кристалл лукаво подмигнул и хлестанул воздух разрядом. Виктор не сводил с него взгляда. Еще недавно он хотел уничтожить ядро — его мощь была завораживающе губительна. Перед глазами до сих пор стояло перекошенное от боли и ужаса лицо Скай, а дрожь в руках и нескончаемый тремор в груди преследовали еще долгое время. Как и жуткое, давящее чувство вины. Моральное самобичевание. Но реальность такова, что сейчас этот кристалл — его хрупкая надежда выжить. Хрупкая и еще не до конца исследованная. Потому поддерживать позицию профессора он больше не мог. Это претило его обстоятельствам и… да, научному интересу. Хеймердингер, разумеется, боится последствий, пускай и видит потенциал нового симбиоза. Но у каждого изобретения есть свои недочеты, а у каждого прорыва — свои последствия, это факт, и кому, как не Хеймердингеру с его колоссальным опытом этого не знать? Да и настоящий ученый разве отступится перед трудностями? Плевать. Виктор судорожно выдохнул. Никто и ничто не заставит его бросить исследования. Тем более, когда на кону его жизнь. Виктор хмурится, чувствуя, как внутри поднимается противная волна возмущения. Он умирал. Он любил жизнь. И хотел жить. Но жизнь его, видимо, не хотела. Последние дни измотали его вконец. Ему говорят спать больше, отдыхать чаще, питаться лучше. Но ему не нужен сон. Не нужна еда. Не нужен отдых. В то время, пока он функционирует чисто «по инерции», закидываясь кофе вперемешку с обезболом и «Мерцанием», чудовищно-прелестным дитем химтека, больше всего он ненавидит даже не других, а свою увечность. Свою слабость, свою хрупкость, свое тело с этой гадской в нем болезнью. Он прикрывает глаза, мысленно оглядывается и понимает, что остался сам — все, кому он доверял, его предали. Губы кривятся в ухмылке. Профессор, простите, но Вы все же слишком осторожны. Порой прогресс не сдержать, как ни пытайся. Джейс, мы проиграли все свои войны, но главная битва происходит внутри*, ведь так? Что ж, теперь ты находишь радость в услужении этим набитым олухам, не отрицай. К сожалению, мир так устроен: не подмажешь — не поедешь. Уж Мэл должна была это объяснить. Им не нужен герой, Джейс. Им нужен лицемер. Они говорили нам о гордости, но заставляли раскаиваться. Если не напрямую, то явным намеком. Искусно к этому подводили, чтобы ты «уяснил», что делаешь все не так. Они пыжатся в своих дорогих костюмах, под лоском скрывают давно гниющую червоточину. Их лекарство — деньги. Прогресс для них — угроза. Угроза их состоянию. Их благополучию. Они будут захламлять город любыми ненужными проектами, если только те не посягают на их покой и карман. Но когда перед ними предстанет нечто действительно стоящее, они вздрогнут и отгородятся. Закроются за своими высокими стенами. Спрячутся под напускной «благостью». И выкинут меня, тебя и еще тысячи таких энтузиастов без зазрений совести, ведь мы для них — разменная монета. Но ты сообразительный, скоро сам все поймешь. Пилтовер — город науки! Город просвещения и прогресса! Чушь собачья. Им нужна чертова унылая стабильность. Им не нужны расчеты или свежие идеи. — Им нужна стагнация, — пренебрежительно плюет Виктор. Возмущение переливается в гнев, и Виктор не замечает, как ногтями уже впивается в ладонь. Когда-то он был мечтателем. Хотел идти праведным путем. Путем добра, милосердия, сострадания. Помощи. Когда-то… — Наивный дурак, — шепчет и пренебрежительно качает головой. Хватит. Больше он таким не будет. Хватит! Они все не достойны его и его изобретений. Все, что делается во благо, зачастую приводит к порицанию. А порицание — к унижению. Какие-то обычные механические конструкции, изобретенные им раньше, сейчас не стоили ничего. Рухлядь. Пустышки. Другое дело — мощь хекстека, безграничный потенциал, способный воздействовать и на живые материи. Через кровь — к жизни. Виктор зарычал и вмазал кулаком по столу. Затем еще раз. И еще раз. Инструменты, лежавшие там, подпрыгнули, некоторые — упали на пол. Немедля он резко встает, откидывает тяжелый табурет, и тот с грохотом падает на каменный пол. В глазах мутнеет, но к черту. Они все слепцы. Они не должны были так поступать. — Не должны были. — Шипит он, презрительно кривя губы. И в следующий миг взрывается. — НЕ ДОЛЖНЫ! Смахивает микроскоп, люто выгибается, и кричит-рычит в ярости, как раненый зверь, выплескивая боль. Костыль летит в прототип новой прицельной установки. Установка — его детище, — переживет создателя, не ново. Он шкандыбает к ней, на ходу спотыкается и цепляется за любую опору. Хватает разводной ключ и не замечает, что по щекам текут слезы отчаяния. Беспомощной ярости. Гневного бессилия. — Да сломайся ты наконец, чертова хреновина! — орет и со всей яростью ударяет ключом по сочленениям конструкции. Но та еще держится. Словно подтверждая — и ему не впору ломаться. Он отбрасывает ключ и бессильно падает у стальных «ног». Хватается за голову, зарывается пальцами в волосы; его трясет так, как при припадке. Он дышит шумно, тяжело, с присвистом хватая воздух ртом. Потом, когда волна отступает, закидывает голову, ведет рукой по лицу и только сейчас замечает на ладони влагу: смесь слез и крови из носа — соль со ржавым привкусом. Кончиком языка слизывает кровь с губ. Стирает ее с подбородка. Блуждающий взгляд останавливается на мерцающем хекс-осколке. Он принял решение. Он знает выход. Непростительный для других, но единственный — для него. Его наказание не будет им наградой. Терять ему уже нечего, а вот побороться за себя — это стоит еще одной, последней попытки. Потерянные — не победят. А он, кажется, только что нашелся.