Пепел

— И все же ты пришел, — встречает его хриплый голос. — Ты знаешь, зачем я здесь. Виктор скидывает капюшон, оглядывает подпольную лабораторию — с его последнего визита тут ничего не поменялось: зеленоватый свет наполняет помещение, некоторые колбы и реагенты издают тусклое мерцание, зато ярко горят лампы операционного стола. Синджед с интересом щурится. — И какую дашь себе отсрочку? Примерно. Год? Два? — Больше. Я думаю, больше. Если все пойдёт так, как я рассчитываю. Но на первых порах мне нужна твоя помощь, — сердце пропускает внезапный удар, легкие сжимаются в тугой узел, в глазах снова темнеет. Виктор морщится и сильно жмурится. Его собеседник молчит, внимательно, даже словно сочувствующе его разглядывает. Сочувствующе и жадно — не каждый день подопытный готов пустить себя в расход. — Ты ведь знаешь, что если что-то пойдет не так, это тебя убьет? — Плевать. Я и так не жилец, — Виктор шипит и сильнее сжимает трость, чтоб удержать равновесие. — Ты сделаешь, что нужно? И уверенно шагает навстречу, в упор смотрит на Синджеда, а во взгляде плещется столько боли, смешанной с яростью, что химик невольно отводит глаза. «Жаль. Конченый человек, такому уже нечего терять». — Остроумный замысел. — Я не успокоюсь. — Ну, что ж, ты ведь тоже учёный, а научный интерес превыше всего, — ткань шарфа скрывает его рот, но по тону слышно, как он едва ухмыляется. — Воля твоя, если ты готов. — Я готов, — Виктор цедит сквозь зубы; в груди снова чертова аритмия — кровоточащее сердце не будет лгать. — Знаю, что по дружбе такие работы делать никто не будет, я на это и не рассчитывал. Виктор швыряет ему под ноги тугой мешок, набитый марками*. — Аванс. У Синджеда наверняка туго с деньгами, а у Виктора денег сейчас достаточно, чтобы запастись необходимыми материалами, и стоят они дорого. «Мерцание» и его разновидность — первые в списке приобретений, хим-разработки посильнее — дальше, если придётся. Цель оправдывает средства. — За дело, — Виктор не ожидает от себя такой резкости, но кивком указывает «вперед». Химик лишь пожимает плечами. Затем поворачивается и начинает молча раскладывать инструменты, пока Виктор устраивается на хирургическом столе: металлическая поверхность опаляет холодом даже сквозь одежду. Виктор запрокидывает голову. Свет операционных ламп ослепляет, и он на миг прикрывает глаза. Он знает, на что идет. В этом мире не место слабым — в нем выживают сильнейшие. И если всем оказалось на него плевать, он сам не позволит себе умереть. Первый шаг к самоисцелению он сделал, когда познал воздействие хекстека на свою увечную ногу. Сейчас же — самое время продолжить: вживив в руку хекстек-имплант он точно ничего не теряет. Наоборот, дает организму возможность приспособиться к необходимым переменам. Приспосабливайся или умри. Всё или ничего. Золотой середины для него уже нет. Виктор невольно напрягается, когда руки касается игла, но как только по венам распространяется розоватый наркотик, выдыхает медленно и расслабленно. Потом в него впрыскивают еще какое-то вещество, уже мерзкого мутного цвета. Он знает — не больно только пока. Но за себя он будет бороться, а потому к последствиям готов. — Может, ещё? — доносится голос. — Не надо. Я не хочу отключаться, я должен все видеть. Ведь в следующий раз ты мне уже вряд ли понадобишься. Синджед хмыкает, снова жмёт плечами и берётся за скальпель. С каждой секундой голова Виктора наполняется туманом, но он не может вытеснить мысли. Говорят, месть — удел слабых. Но именно из мести родится его будущее. Не из той, что направлена на изничтожение других. Совет, профессор, Джейс — все это расстраивало, но, в общем-то, было ожидаемо, и за последнее время человеческая природа стала ему намного понятнее. Если все они лезут в пекло политических манипуляций и интриг, ему с ними не по пути. Он сжимает пальцы на неоперируемой руке, цепляется ею за металлический край стола. Нет, целью его вендетты был он сам — за собственную наивность, за свои надежды, желания и благие намерения, и его собственная природа — за то, что наделила его таким живым умом, но сделала настолько физически ущербным. Умирающим, твою мать. И в каком-то смысле он мстит хекстеку — чертова материя, стоившая Скай жизни и сократившая, как он догадывался, его собственную в тот момент, когда кристалл вкусил его крови. Сократившая, однако… с перспективой продления. И потому он с радостью готов отдать за это жизнь. Хаос. Месть и преклонение, иначе не назовёшь. Скальпель рассекает кожу. Кроме резких импульсов-покалываний он почти ничего не чувствует, только внимательно следит за процессом. Вид крови и мяса его ничуть не смущают, даже когда острая сталь ловко отделяет кожу от мягких тканей и лезет чуть глубже. Щипцами Синджед придерживает разрез, пока лезвием делает неглубокую выемку. Химик тянется к железному подносу рядом, берет небольшой кусочек металла, от которого исходит синеватое, едва пульсирующее свечение, и вторыми щипцами помещает его в разрез. Аккуратно, без спеш… Сплав был проворнее. Он треснул, выпустил резкую молнию. Почуял кровь, поспешил к ней, притянулся, вжался в оголенные ткани. Снова сросся. Издал шипение. Издал новый треск. И вот тут Виктора пробрало. Он крепко стиснул зубы, «Мерцания» уже недостаточно и боль так просто не заглушишь, а боль есть, и она раздирает. Имплант явно настроен против нового «хозяина», его жажда крови пока сильнее, чем спокойное, «прирученное» пребывание под кожей, и раз за разом Виктор чувствует, как по телу пробегают раскаленные молнии. А они пробегают и по венам, проступая под кожей фиолетовыми зарницами. Носом идёт кровь, пачкает губы, подбородок, шею, одежду. Его трясет, он цепляется за холодную поверхность стола, несколько раз прикладывается о него затылком. Он хочет мысленно заблокировать эти спазмы, хочет отрешиться от них, хочет отгородиться, раствориться, хочет исчезнуть, хочет наблюдать, хочет, хочет, хочет все и сразу. Вариант отключиться ему предлагали, но чем краснее — тем лучше, и это он ощутит до конца. Перерождение не бывает без боли, те, кто пытается это отрицать, попросту дураки. И потому он терпит, чтоб оставаться в сознании, время от времени бросает взгляд на рассеченную и дергающуюся, горящую синей пульсацией, руку. В пекло. Отпустить всех. Забыть. Выкинуть на задворки памяти. Стереть и уничтожить. К черту. К черту. К черту. Он терпит до тех пор, пока зубы уже не начинает сводить, пока кровь в жилах то словно бежит потоком, то замирает, как ледник; пока он невольно не испускает пару истошных воплей, чуть не разбивая затылок о стол; пока сердце не делает новые кульбиты, а тело не начинает сводить в судорогах. «Жизнь за пределами этой смерти, жизнь за пределами смерти, жизнь за смертью, после смерти, без смерти», — только и крутятся едва связные мысли. С нескрываемым интересом Синджед наблюдает, как подопытная зверушка корчится в агонии и терпит до тех пор, когда в какой-то момент не приходит забвение.

***

Темнота понемногу расступается. Перед глазами темный, заплесневелый потолок. В нос ударяет запах крови, грязи и лекарств. Виктор морщится и облизывает губы, ломая засохшую на них корку крови, и от противного сладковато-металлического привкуса никуда не деться. Затылок, как и голова, просто раскалывается. Он слышит чей-то голос, кто-то что-то говорит, кто-то над ним склоняется. Но его мутит снова, все начинает плыть, и он вновь отключается.

***

Он приходит в себя еще пару раз и совсем уже потерял ощущение времени. Все тело плохо слушается, хоть принес в жертву он только руку. Он испытывает дикую слабость, но вместе с тем обнаруживает, что ему стало легче дышать: грудную клетку уже не так сдавливает, как прежде, а в голове поубавился тяжёлый гул. Виктор жмурится, с трудом поднимает руку, смотрит на ровный шов на запястье, замечает кое-где еще пятна засохшей крови — вытекшей тогда жизни. Попытки сжать-разжать пальцы отзываются тугим, надоедливым нытьем и легким покалыванием. — Удивительно, как тебя не разорвало. Я думал, ты мне кушетку сломаешь, — хрипит Синджед где-то из глубин этого логова. — Я… Оно… Оно вжилось? Удивительно, — единственное, что может сказать сейчас Виктор, и несмотря на дискомфорт не перестает вертеть рукой. — И мне правда легче. Боль поубавилась. Энергии намного больше. И внутри что-то непонятное, будто одновременно рвет и сглаживает обратно. — Значит, жить будешь. Только долго ли, ещё вопрос. С этой-то до конца неизученной в тебе дрянью. — Изучу на себе. Как раз появилось время. Виктор собирается с силами и встаёт с койки, подхватывает свою трость и плащ. Ноги, как и все тело, еще дрожат, но он уверен, что силы вернутся. — Ты встал на опасный путь. — Возможно, но иначе никак. На этом наши пути расходятся, Синджед. В карих глазах Виктора Синджед видит безмерную усталость вперемешку с необычным воодушевлением под вуалью недавнего «Мерцания». И новым синеватым отблеском едва заметных молний на радужке. Показалось? Химик моргает, но Виктор уже идет к двери, бросая на ходу: — Но, кто знает, может, мы ещё пересечемся. — Кто знает, кто знает, — Синджед провожает его взглядом и подавляет смутное предчувствие дурного. — Не благодаря, а вопреки, да, Виктор?

***

«В рассветах нет ничего интересного, но они — доказательство, что ты еще жив», — ловит себя на мысли Виктор, едва выбирается из темноты Зауна на сонные, ещё пустые улицы утреннего Пилтовера. И хоть он точно знает, что больше не хочет быть человеком со всеми непотребными ему человеческими хрупкостями и эмоциями, и хоть он точно знает, что его дом теперь совсем не здесь, впервые за долгое время он чувствует внутренний покой и холодную уверенность, понимая, что не намерен на этом останавливаться. Кто-то назовет это бездной, для него же — только она и есть спасение. И со временем, когда тело немного свыкнется с изменениями, он продолжит себя перекраивать. Фактически он себя убил. Чтобы создать себя заново.