Тыквенный раф

Выйти на поставщика, имея на руках только анализы крови условно мертвого вампира без паспорта (детектив тут же окрестил его Шрёдингером), довольно проблематично: круг подозреваемых был, мягко говоря, большим. Расследование трепыхалось недолго. Вампира опознали, проверили стаю, место работы, контакты из телефонной книги и все мессенджеры, а Геральт обнюхал и осмотрел всех подозреваемых. Без толку. Можно было подождать, пока вампир очнется, но не факт, что он стал бы сотрудничать. Он знал, где взять антидот, но не стал бы говорить хотя бы потому, что его в любом случае наказали бы, причем очень строго. Смягчающие обстоятельства, помощь следствию: для судьи все это — пустой звук, хоть в законе все равны. Вампиры страдают от предрассудков гораздо чаще других нелюдей, даже суккубов или допплеров. Ведьмака в любом случае перевели на другое дело, более срочное и связанное с появлением инсектоидов за городом. Ничего особенного, но и с этим нужно было справиться. Да, люди могли бы и сами взять серебряные пули или напалм какой-нибудь и идти охотиться на монстров, однако далеко не с каждой тварью можно справиться, не имея знаний, а главное — опыта. Хоть ведьмаков и боялись и старались лишить их всяких прав, которыми обладают все разумные в современных государствах, без них, их чувствительности к магии любой формы, ускоренных рефлексов, невероятной восприимчивости к информации и почти абсолютной памяти разумные очень скоро вымерли бы. Геральт мог бы доходчиво объяснить это очередному негодующему гвардейцу, мешающему ему работать и открыто презирающему одного ведьмака конкретно и весь ведьмачий цех в общем. В трех словах это прозвучало бы емко, кратко и грубо, так что Геральт привычно закатил глаза и ограничился красноречивым: — Гхм... Все эти большие насекомые давно стали рутиной, все закончилось заляпанной слизью униформой и психологической травмой свидетелей. Геральт вообще свой отпуск уже отгулял, а из-за нераскрытого вампирского дела следующий выходной откладывался, потому что в глазах комиссара Роше бравый ведьмак не должен был ни есть, ни спать, ни уставать, пока выполнял непосредственно возложенные на него обязательства. Харпера направили во всевозможные вампирские гнезда производить допросы и создавать видимость бурной деятельности — Геральт не одобрял такое поднятие шума и пыли: слишком уж велик был шанс, что продавец заляжет на дно, — старший инспектор и сам понимал, что это бредово, но богатенький парнишка, на усадьбе которого произошло убийство вампира, первым делом купил себе журналиста, а не пошел в полицию разбираться. В общем, хай был везде и всюду, народ начал волноваться, слуги правопорядка, мол, бездействуют. Вот и пришлось «действовать». Оба — и ведьмак, и человек — понимали, что вампиры хорошо прячутся, следов мало, а, следовательно, дело — висяк. Именно поэтому, узнав о возможной второй зацепке, оба прилетели на место моментально. Геральт был бы рад провести вечер в чьей-то компании, но не в одной из городских больниц, однако именно там, к сожалению, находился возможный свидетель. Очень скоро появился и Харпер, заспанный, с кружкой кофе в руках и мешками под глазами, напоминающий больше сильно исхудавшую панду, чем человека. Они встретились на входе в больницу, им показывал дорогу констебль. — Как ты можешь быть таким бодрым, чудовище? — зевнул инспектор, что было сил. — Пью кровь девственников на растущую луну. Пожалуй, только Геральт мог сказать такую чушь совершенно обыденным тоном и с каменным лицом. — Так... — полез в телефон Блэк, — у нас тут полнолуние, сэр. Но как мне-то взбодриться? Геральт протянул руку к одному из карманов униформы: — Есть у меня «Гром»... — Да пошел ты! — моментально проснулся Харпер. — Я всегда знал, что ты смерти моей хочешь! — А не надо было отказываться идти со мной в бар две недели назад: луна как раз росла, да и девственники были неподалеку. Это было похоже на них: провести вечер, саркастично огрызаясь один на другого, если бы, — как обычно — их кто-нибудь не одернул и не заставил обратить внимание на насущное: — Господа, мы пришли. Они вошли в обычную палату, где их ждал, сжавшись на кровати, обычный с виду молодой человек. Он не помнил последнюю неделю своей жизни. У врачей возник вполне закономерный вопрос: почему человек с потерей памяти появился в больнице лишь через неделю после осознания этого замечательного факта. Харпер задал пару вопросов — последним воспоминанием были яркие фейерверки на фоне ночного неба. А после того он начал осознавать, что даже имени своего не помнит, запаниковал, вскрикнул и упал в обморок, а потом и пара добросердечных граждан вызвала «скорую». Геральт принюхался. Пахло исключительно всякой больничной дребеденью: от спирта до валерьянки, — но теперь ощущался остаточный магический след. Лет триста назад ведьмак сказал бы «концентрация злой воли», сейчас любой человек охарактеризует это как след от чьего-то заклинания. Стереть из памяти пару часов не так трудно, как целую неделю — столь серьезной, однако не полной очисткой чародеи обычно не занимались, были и более легкие способы «остаться с человеком в хороших отношениях», зачем напрягаться? Самыми же умелыми менталистами были, разумеется, вампиры. Если бы не так давно полиция не наткнулась на «Шрёдингера», они бы опрашивали троих-четверых, у которых на применение магии было разрешение. Но сейчас… Врачи знали об эффектах, характерных для подобного стирания памяти: точечность, эффективность и необратимость даже каким-нибудь достижением современной фармацевтики. Скорее всего, фейерверки разрушили действие ментальной установки. Гипноз был всегда подвластен неживой братии. Но даже так, согласно протоколу, было необходимо допросить свидетеля, и этим мог спокойно заняться Блэк, пока Геральт по остаточной магии старался определить вероятность того, что это именно вампиры: неточность могла стоить сил, времени и пончиков. Впрочем, чтобы что-то определить, не надо было страшных ритуалов, воя на луну и прочего. Достаточно было сесть на скамейку рядом со входом в палату и начать сосредоточенно пялиться в одну точку, прислушиваясь к ощущениям. Все, кроме старшего инспектора, считали потому деятельность ведьмака крайне простой и порой излишней. Поэтому у мутанта и человека, наверное, и сложилось что-то вроде дружбы. Когда Геральт только начинал работать в полиции, никого, кроме импульсивного и с виду надоедливого Харпера, к работе с ведьмаком пускать не хотели — то ли из жалости, то ли из страха, — но работа спорилась: Блэк был внимательным, дотошным и честным, любил вести переговоры и с людьми, и с нелюдями и умел не торопить ведьмака. Начальство поощрило его старания работать с напарником: частенько в полиции между людьми и мутантами случается жуткий разлад, но не в этот раз. За небольшой срок Харпера повысили с жалкого констебля до старшего инспектора, Геральт бы сказал — из вредности — до жалкого старшего инспектора. — И что? — спросил ведьмак вышедшего из палаты Блэка. — В базе он есть, но ничего странного или необычного он не помнит. Ссор и врагов — тоже. Друзей не было, в универе полнейший завал. — Мог бы одним словом сказать: «ничего». Это вампиры над ним поколдовали. — Интересно, хотя я и догадывался. Тогда эти два дела связаны. Я проверю камеры: посмотрим, где этот юноша был и ищет ли его кто-нибудь, кроме деканата. И еще... если у тебя есть свои каналы, ты бы не мог порасспрашивать? — Неофициально. — Хорошо, Геральт. Неофициально. «Зараза». Чтобы добраться до этих самых «каналов», надо было звонить на другой конец Ойкумены: жил этот информатор у черта на рогах.