Умеэльвен

За 48 часов до происшествия

            Дни. ночи. утра. вечера. триста шестьдесят минут. Стоит ли выбирать, когда именно всё закончить?

      Последние шесть часов выдались для Августа практически самыми тяжелыми в его жизни. Он видел кошмары, такие реалистичные, что, он мог поклясться, он видел монстров наяву. Они не трогали его, не тянули к нему свои отвратительные полусгнившие конечности. Они просто смотрели. Так пристально — всего лишь смотрели — что кричать не хотелось, ведь крик сам вырывался наружу, вопль и вой, сопровождающиеся рычанием. конечно, немым, ведь Август просто не мог открыть свой, зашитый медными нитями, рот. И единственное, что мог Август, это смотреть на них. тоже смотреть на монстров, будто через три зеркала, искать отличия, находить, отмечать. и запоминать отваливающиеся серые куски кожи, до отвращения набухшие, будто напитанные водой мышцы лица, но никакой крови. никакого красного цвета в его сне не было. Глаза — какие-то темные, то ли от тусклости всей отвратительной картины, то ли они и правда такими были — почти вываливались, буквально держась на тоненьких зрительных нервах. Между ними было чуть меньше метра, а вокруг — вода, и они — в воде, все — в воде, медленно тянущей на дно. Август задыхался во сне и не мог закрыть глаза, чтобы не видеть-не видеть-не видеть.       Щемящая, судорожная тревога жрала его, и, казалось, закончит начатое, но, к его счастью, он проснулся. Дышать тяжело и он весь мокрый от пота — вот что было первым, замеченным им; а уже затем — ужасная головная боль и сухость во рту. Он сел на кровати, тихо ругаясь, и заметил, сквозь темнеющую пелену в глазах свои дрожащие руки. Август знал что это, слишком хорошо, чтобы удивляться. Сегодня синдром отмены был слишком болезненным. Что это, подумал он, как слегка пришел в себя, старость?       До подъема оставалось каких-то полчаса. Всё это время Август думал о том, что надо что-то менять, и время от времени смеялся, вытирая выступавшие слезы.

***

      Прозвенел звонок, ученики расселись по своим местам. Первым уроком в расписании значилась история. Сара любила историю. Она помнила, ей казалось, всё: события, даты, таблицы, схемы; она помнила страницы учебника, цвета, сноски. Но сегодня голова была забита совершенно другим и места еще и на историю в её почти компьютере не хватало. Сегодня преподавательница вещала об истории появления очередного города в лене Вестерботтен — северной части Швеции. Но до конца углубиться в урок она так и не смогла, потому что наблюдала за тем, как Симон откровенно пялился в спину Вильгельма на первой ко входу и к электронной доске парте, который в свою очередь прожигал взглядом профиль Августа, сидящего на первой к доске, но последней ко входу парте, а тот время от времени метал свои порядком синюшные глаза в Сару, и это вызывало у неё сильный дискомфорт. Фелис тоже участвовала в этой немой глазастой перестрелке, но не постоянно, лишь изредка отрывая свои глаза от конспекта. Сара немного отвлеклась от раздумий и наблюдений за братом и одноклассниками, хотя все они и выглядели странно (в её трактовке слова «Странно»). Но тема, как и все темы до этого, безусловно, была такой интересной, что Сара в глубине души пожалела о двух вещах: что она влюблена в историю, когда происходят такие вещи и что сегодня — в субботу — занятия сокращенные, когда происходят такие вещи. Сара поморщилась, ей всё равно тяжело удерживать мысль долго без таблеток — она уже переключилась на вчерашнее, не менее волнующее её событие.       Дети недоверчиво переглянулись между собой на кухне, пока мыли руки, но всё же сели за стол. Вкусно пахнущая запеченная курица в карамельном соусе и картофельное пюре немного разряжали напряженную обстановку. Хотя вопросов было хоть отбавляй и, безусловно, главный из них «Что он тут делает?». — Вам налить? — спросил Микки, ставя на стол бутылку из темного стекла. Дети удивленно на него покосились, а он лишь рассмеялся, — Не смотрите так! Это всего-лишь гранатовый сок. Микки забрал их пустые бокалы и стал наполнять их содержимым бутылки, пока Линда поджимала губы, еле сдерживая счастливую улыбку: она ждала пока все будут готовы. Симон принюхался к бокалу и почти незаметно кивнул сестре: да, это действительно гранатовый сок. Все ожидающе уставились на Линду, а она, не став испытывать терпенье, начала долгожданные объяснения. После переезда в Швецию, лен Эстергетланд, город Бьярстад, она устроилась работать продавцом в одной на тот момент только начинающей свое дело пекарне, (вы знаете, я рассказывала вам в детстве, и тебе, когда мы только познакомились, что, сколько себя помню, я мечтала связать свою жизнь с кулинарией), но без образования поваром или пекарем, или кондитером её никуда не брали. Ежедневно наблюдая за набирающей темп жизнью в кухне, Линда загоралась сильнее и сильнее с каждым днем. Она (как сейчас помню) познакомилась с Микки в той же пекарне, (Да, когда ты раскладывала корзинки с белковым кремом, у тебя, как и сейчас, была эта гулька). Тогда, спустя полгода, совместными их с Микки усилиями Линда всё-таки смогла отправиться на учёбу и получить четвертый разряд и уже по-настоящему работать в той самой пекарне… История затягивалась, и Сару начинало это раздражать и нервировать. Она не хотела сидеть здесь — с этой мыслью она проглотила ложку пюре, в её тарелке мяса не было. Пока история дошла до сути, она успела доесть свою порцию полностью. Симон ковырялся в тарелке, размазывая пюре ложкой и мешая его с курицей, но, хоть он и глазами был полностью сосредоточен на своем месиве, всё-таки слушал еще более внимательно. Линда поджала губы снова, (Но настала пора расти. Итак, вы знаете, что шведы относятся к женщинам-поварам… немного… напыщенно и смотрят свысока, и, чтобы стать хорошим шефом, в общем…) Долго-долго подводя детей к сути, она развела дорожку на хорошую и плохую новость и продолжительное молчание. — Мы что, переезжаем?! — Симон только положил кусок в рот и тут же подавился курицей, начал откашливаться. — О нет! Это была хорошая новость. Плохая состоит в том, что уезжаю я, на повышение квалификации в другой город. А вы остаетесь с… папой. — Ты сказала это так, будто это плохая новость, — беззлобно заметил Микки и обвел всех глазами. — Потому что это действительно плохая новость, — вставила Сара своими обыденным неэмоциональным тоном. Она услышала, как Симон громко глотнул сок и потянулась к своему бокалу, допила и встала изо стола. — Мама, спасибо. Картофельное пюре очень вкусное. У неё не было ни сил, ни никакого желания сидеть дальше с семьей и Микки. Пока она относила тарелку в раковину, она слышала вопросы Симона. — И когда это? Куда ты поедешь? И насколько? — Поезд завтра утром. Я останусь в Умео всего на две недельки. А дальше — усталый вздох брата. Сама она пошла в свою комнату. Она была так зла и обижена, что ей придется целых две недели жить с отцом, который заставляет её нервничать и бояться, но она абсолютно не знала, как выместить эту злость. Поэтому плюхнулась на стул, достала из ящичка небольшую плетеную зеленую сумочку — подарок Фелис на Рождество — косметичку. Взяла оттуда влажную салфетку и начала тереть ею глаза, чтобы смыть макияж. Оставшийся вечер из комнаты выходить она не собиралась, поэтому о щадящих мягких ватных дисках и качественном средстве для смывания макияжа надеяться было почти запрещено. Сара услышала тихий скрип двери напротив и поняла, что Симона тоже не хватило надолго. Она посмотрела в зеркальце — темные круги от туши делали её красные от раздражения глаза ещё больше.

***

       — История этого моста начинается с тысяча восемьсот девятого года, когда русские, в ходе русско-шведской войны, построили мост из бревен, — в разных частях кабинета послышались вздохи, — Этот мост считается самым старым в истории Умео. Кстати! Кто скажет дату основания Умео?       Кто-то из класса резво поднял руку, кто-то чуть медленнее, кто-то не поднял вовсе, потому что не помнил. Сара знала и помнила это и не считала, что должна что-то доказывать. Сара была в четвертой группе, Сара была молчаливым наблюдателем. И конкретно в данный момент в голове Сары было две вещи: 1622 год и что скоро обязательно что-то произойдет. — Тысяча трёхсот четырнадцатый, — сказал Винсент, сосед Августа по парте. Черт знает, что они забыли на уроке истории у младшего класса.       Август, в свою очередь, выглядел так разбито, насколько это возможно. Он то беззвучно падал на парту, то поднимался, будто собирал себя по кусочкам. Её добродушное сердце сжималось вместе с его движениями. Сара знала, что ответ был неверным, но не собиралась ничего делать. Это не было в её «стиле», она всё-таки предпочитала молчать. От мыслей её отвлек кашель Вильгельма в кулак. Она поняла, что он собирается поспорить. — Можно? — спросил принц и, получив одобрения преподавательницы, начал: — Это дата первого упоминания города. Датой основания считается тысяча шестьсот двадцать второй, когда был принят городской устав. — Сара заметила темные следы под глазами, но они были не от недосыпа, не как у Августа, не «от природы». Такие же следы остались у нее вчера, но намного темнее, чем у Вилле, после влажной салфетки.       Класс немного оживился в начатой дискуссии. Руку поднял Симон и нерешительно сказал: — Хотя и об этом можно поспорить, ведь в конце девятнадцатого века город был сожжен дотла. — По причине? — поддерживала разговор мисс Хугор — преподавательница любимой Сарой дисциплины. — Сложно назвать одну. Промышленность, ненадежные печи, сильные ветра в тот день, — Вильгельм помотал головой и пожал плечами. — Но город был реконструирован, — и тише и неуверенно добавил: — Можно сказать, умер и родился снова.       Мисс Хугор расцвела в широкой улыбке, такой, от которой углубляются её мимические морщинки на лице. Однако улыбка и эти морщины несомненно красили преподавательницу, несмотря на её преклонный возраст. — Да. Умер и родился снова! — Повторила гордо она, будто бы это был тост и она вот-вот достанет из-под кафедры бокал с шампанским.       Оставшиеся полчаса занятия они просто разговаривали об истории Вестерботтена и его архитектуре. Никаких тестов, проверочных и домашнего задания — за это Вильгельм и любил субботы. В прошлой школе он не учился по субботам, но всё равно быстро смирился. Он оглядел стены интерната по выходу из кабинета со звонком и, нахмурив брови, тяжело выдохнул, будто впереди ему предстоит пережить нечто тяжелое. В расписании стояла математика.       Сара ждала, пока все выйдут из кабинета, чтобы поговорить с Августом один на один. Она слышала, как Винсент хлопает его по плечу и говорит что-то вроде «Чувак, ты так больше не пей». Но Сара догадывалась, что Винсент снова не прав. Август не пил алкоголь. Он пил кое-что по-серьезней. Он еще что-то прошептал ему, тот, нахмурив брови, слабо пихнул Винсента. А затем и парень покинул кабинет, оставив Сару и Августа наедине, на расстоянии друг от друга двух парт по диагонали. Сара покрепче сжала лямку сумки в ладони и подошла к парню, огибая стулья и парты, чуть наклонилась, но всё равно смотрела на него свысока. Хотя он и без этого выглядел жалко. Она ещё раз внимательно его осмотрела: растрепанные волосы и мятая рубашка, юношеская щетина — он выглядел так, будто пил всю ночь. Но алкоголем или сигаретами от него не пахло. Только легкий аромат какого-то одеколона, но Сара в них не разбиралась и не могла назвать бренд (а это точно был бренд). Пахло чем-то хвойным, терпким. Она не могла не заметить его руки — они тряслись, хоть Август и держал их всё это время крепко друг к другу, — Сколько ты принял аддералла? — почти шепотом спросила она. — Нисколько вчера, — так же полушепотом ответил он. — А до вчера? — Две за сутки. Она глубоко вздохнула и выдохнула. Однажды она случайно выпила три таблетки вместо двух, прописанных ею врачом, а на следующие два дня не выпила ни одной. Саре было паршиво, но очень не так, как Августу. У Сары не было синдрома отмены от амфетаминов, у неё был синдром дефицита внимания (сейчас есть) и, очевидно, она знает о побочных эффектах, передозировке и чем в приницпе плохи таблетки без назначения врача. Сара же не идиотка, она обо всем читала. А вот Август… — Ты идиот, — заключила она, поднимая голову вверх и прикрывая глаза. — Это не твое дело, — огрызнулся он, застегнул портфель и медленно встал, болезненно морщась. — Может быть, но это мои таблетки и мой брат на скандальном видео и на сотнях обложек журналов.       Он усмехнулся. Своей коронной улыбочкой, обнажая ровный ряд зубов. Даже так, с неухоженной щетиной, лохматыми волосами и синюшными глазами с почти смертельным упадком сил, он выглядел… привлекательно. Теперь, когда он встал в полный рост из-за парты, он смотрел на неё сверху вниз. — Ты меня шантажируешь?       Девушка провела кистью по карману его брюк и нащупала там блистер со знакомой формой. — Август, — она посмотрела ему в глаза, — если хоть кто-то узнает, что ты пьешь мой аддералл, даже мой брат, ведь я говорила ему только про атомоксетин… тебя вышвырнут. Я знаю не только о таблетках. Им нет смысла тебя здесь удерживать. Верно?       Август сглотнул, но так и не открыл рот. Вильгельм был прав: теперь решает не он. — Пойдем, — Сара некрепко схватила его правую руку своей правой, — тебе надо поесть после приступа.       Они развернулись и вместе вышли из кабинета.       В кабинет математики Вильгельм не спешил. Он не дошел до него, свернув чуть раньше, в кабинет музыкального искусства. Он кинул сумку возле лакированного черного рояля и уселся на банкетку. До звонка еще семь минут, он должен запомнить всё, пока может. Он всё успеет. Вильгельм кивнул сам себе и положил пальцы на клавиши.       Музыка клавишных было одним из того немногого, что позволялось впитывать в себя Вильгельму неограниченно. Он не знал ни одного человека, которому бы не нравилась органичное сочетание нот, ритма и просто грамотная игра на фортепиано. Вильгельма она успокаивала, расслабляла, убирала руку от груди, давала ощутить толику свободы. Если бы на том свете ему бы дали возможность выбрать, что или кого взять с собой, он наверняка бы выбрал свой рояль. Но это всего-лишь мысль — мимолетная, несерьезная и почти прозрачная. Пальцы вжимали клавиши вступления, очень медленно и томно сначала одной рукой:

бемоль си-ля-бемоль си-соль

бемоль си-ля-бемоль си-соль

бемоль си-ля-бемоль си-соль

      этот набор нот продолжился ещё восемь раз и на пятом к нему присоединились еще

соль-соль-фа-ре диез-ре…

Дон-дили-дон

Звон бубенцов

Тебе все твердят

Брось горевать

Пришло Рождество

Улыбнись, веселись!

Молод иль стар,

краток иль рьян!

Счастливого Рождества! Счастливого Рождества! Счастливого Рождества!

      Пусть Рождество уже прошло, пусть даже не самым лучшим образом для Вильгельма, «Звон бубенцов» была его любимой рождественской песней, которая навевала только хорошие воспоминания. В особенно тяжелые моменты он играл её. Он знал наизусть каждую ноту, каждый полутон и каждое слово из этой колядки. Играть её научил Вильгельма Эрик, ещё очень давно. Он помнил, как сыграл её в первый раз перед родителями и как они искренне улыбались тогда, на Рождество… — Дон-дили-дон. Можно? Макушка показалась из-за теперь приоткрытой двери. — Привет, Симон, — Вильгельм тепло, насколько он мог, улыбнулся, — конечно.       Симон подошел к инструменту, обойдя все стулья и захватив один с собой, тоже кинул рюкзак на пол, рядом с сумкой, приставил стул к банкетке. — Только тебе придет в голову играть на рояле утром в субботу за три минуты до математики, — тише сказал Симон, потому что был намного ближе, и прошелся пальцами по четвертой октаве. — Как ты? — Я подумал немного скрасить субботнюю рутину. По правде сказать, всё так же. Только умоляю, не пытай меня насчет… — Ты обещаешь? Серьезно, я имею в виду, — перебил Вильгельма он и приблизился ближе, оперевшись ладонями о край банкетки, касаясь кончиками пальцев его бедра. — Я тебе уже поклялся в этом, ну Симо-он! — он откинул голову назад и шутливо закатил глаза. В таком положении он наклонил голову на бок, теперь он выглядел игриво.       Они были близко друг к другу, что мысль, наверняка пролетевшая у обоих, может быть, даже одновременно, быстро чмокнуть в губы и снова притвориться, будто ничего не было, почти материализовалась.       Симон прищурился: — Что у тебя под глазами?       Прозвенел звонок. Они подскочили, подняли сумки, пока принц рассказывал о вчерашнем открытии:

«Прикинь, оказывается мне идут голубые тени и золотой глиттер!»