Умеэльвен

      Они опоздали на урок — двоим мальчикам, когда-то застуканным вместе, не стоило входить в класс одновременно, и Симон об этом предупредил, но Вильгельму было почему-то всё равно. Симон не знал, как реагировать на такие переменчивые поступки, и что происходило у его экс-бойфренда в голове. Он часто задумывался об этом, особенно по вечерам, переходящим в просто ночи, а затем в поздние ночи. Но до утра доходило довольно редко. Симону казались его же мысли слишком эгоистичными: делал бы Вильгельм выбор в его пользу, была ли хотя бы доля процента в его «Да» и существует ли вообще такая вселенная, чисто гипотетически, где они вместе просыпаются, завтракают, смеются, ходят на свидания, целуются, занимаются сексом — в общем почти всё то, чем они занимались то недолгое время, что было им позволено — и с каждым днем Симон путался всё больше. И боялся. Этот страх отзывался внутри Симона его самой жестокой и эгоцентричной личностью, которую он старался не выпускать пусть и в последнее время ничего не мог с ней поделать: ему казалось (или так оно и было), боится он больше за себя, свои чувства и свою боль, которую может испытать, если, чтоб его, Вильгельм что-то с собой сделает — и смотря на него, Симону действительно казалось (или не казалось), что совсем скоро им обоим будет больно. Он помотал головой, сбросив с себя землистый увесистый комок мыслей и чужие, такие же нелегкие взгляды, и погрузился в конспект с интегралами.       На математике было сложно, но не от интегралов — на них Вильгельму было опять до лампочки. Он отстукивал ритм, известный только ему одному, опустив голову, погрузился в свои раздумья, хоть и старался выглядеть обычно. Хоть они пришли вместе, у Симона периодически возникало ощущение, будто Вилле не было в кабинете. И так все сорок минут. После математики были ещё пара уже не общих для Симона (Сары) и Вильгельма занятий, не таких богатых на события, чтобы зацикливать на них внимание.

Хотя время шло неумолимо медленно. Будут ли оставшиеся 42 часа таким же адом, как последние полгода?

      На часах пробило двенадцать, а это значило, что воспитанники Хиллерска свободны, если так можно выразиться, до понедельника. Кто-то по-наглее и по-богаче будет пить до посинения; кто-то с более развитым чувством самодисциплины, но такой же богатый будет сидеть в классе и заниматься. Тоже до посинения. Кто-то побредет домой, потому что не привязан к Хиллерскому общежитию, но таких совсем немного. Кого-то заберут. Все они снова придут в понедельник, снова заполнят кабинеты, снова займут парты, снова откроют тетради… Вильгельм немного по-доброму завидовал и немного нервничал. Совсем чуть-чуть. Это чувство скорее походило на предвкушение вместе с сомнением. Никто не видел, как он снова нервозно растер грудь ладонью. Надо успеть. Надо всё успеть.       Возможно, он слишком романтизировал всё происходящее, слишком много смысла вкладывал в то, что должно просто случится. Раз и всё — так говорили мамы своим детям перед прививкой. Мама. Он сдержанно улыбнулся и тряхнул головой.       Народ в субботу, понятно почему, немного активнее выбирался из здания школы. Пахло предбордальерным возбуждением и немного «Loewe esencia pour homme» где-то рядом. Но Вилле было совсем не до этого: глазами он искал темноволосую кудрявую макушку, чтобы ненадолго похитить его и его время. Внутри Вильгельма где-то тревожно пищала неуверенность: а стоит ли раскрывать все карты, планы, намеренья, предупреждать о чем-то? Стоит ли цепко хватать смуглую руку и восклицательно тянуть «Погоди!», а потом, глядя в удивленные глаза почти умолять: «Мне нужно поговорить с тобой. Снова». Каким бы ни был ответ, было уже поздно, но Вильгельм всё ещё не переставал сомневаться каждую ползущую, склизкую, чертову секунду.       Симон медленно убрал телефон от уха, поспешно тараторя в него «Я перезвоню, ма» и тихонько кратко кивнул, разрешая вести себя против течения толпы. Вильгельм не видел, как Симон начал печатать что-то в телефоне, как заметил Сару с Августом и как взаимно презренно встретился с ним взглядом — за секунду, которая тянулась неумолимо долго.       Вильгельм наспех набросил куртку: черную, короткую, дутую; и Симон вспомнил, где видел её: на фотографиях папарацци, где тот сидел в машине, прикрывшись рукой. Кажется, это было до перехода в Хиллерска, ведь одевался он попроще или типа того. Его стиль был более свободным, открытым, раскрепощенным, чем сейчас: строгий, зажатый, где-то объемный, будто он пытался спрятать в себе свой мир. Симон тряхнул головой, когда понял, что Вильгельм смотрит на него озадаченно и вопросительно одновременно: Симон пялился, откровенно и никого не стесняясь. — Ты без верхней одежды? Там тепло, но ещё не настолько, — слабо усмехнувшись, Вильгельм приподнял брови. Он выглядел так мило, что у Симона перехватило дыхание. — А… нет, — на вдохе пролепетал он, твердо осознавая, что никогда больше не будет говорить на вдохе; его голос чуть слышно дрожал, он отрицательно помотал головой, — я в толстовке.       Он кивнул на фиолетовое худи, перекинутое через плечо, и поспешил скорее его надеть и ненадолго спрятать свое порозовевшее лицо. — Пойдем через парк? — Мы опять будем прятаться от твоих секьюрити? — Нет, я выбрал уровень полегче — только от надоедливых туфтологов.

***

      Сара никогда не церемонилась с вещами, её интересующими. Это ставило людей в ступор, смятение, заставляло неуверенно кряхтеть «Оу» или «Эм» и краснеть под её пристальным взглядом. Близкие люди, может, и привыкли к её форме общения, однако она безусловно понимала, что её особенность может помешать в обществе в будущем. Иногда она воображала себя следователем или детективом, наблюдая за реакцией людей, с которыми говорила. Сейчас Сара видела Августа беззащитным, обиженным ребёнком, пусть он и был старше неё. Всё то время — сто сорок пять минут, двадцать пять из которых в сумме перерыв, а ещё сто двадцать занятия — они не разговаривали. Даже когда за пять минут до звонка пошли в кафетерий Альма-матера, чтобы взять для Августа хоть что-то прожевать. Сара чувствовала себя матерью, чей ребёнок серьезно налажал. Парень не сопротивлялся, наоборот вёл себя слишком пассивно и апатично; с трудом пережевывал шафрановую булочку и быстро глотал, хотя на его лице время от времени (в течение трех минут) появлялось что-то похожее на пренебрежение. На Сару он не смотрел, а вот она на Августа смотрела испытующе и остро, будто хотела завалить его тысячью вопросами. Но молчала, характерно для неё самой надув губы. Она смотрела на Августа и чувствовала вину, смешанную с обидой. Но вины в этом коктейле было больше всего; она ведь давала таблетки совершенно добровольно, зная о противопоказаниях? Ради своей цели. Поддалась чужим чарам, но необязательно отключать мозг, Сара! Фелис предупреждала, конечно, но кто её слушал? Поэтому сейчас она сидит перед трясущимся мальчиком и молча следит, чтобы тот съел всё (и правда как мама, ей богу — думает она и саркастично закатывает глаза).       Они встретились вновь в двенадцать часов и три минуты. Теперь Август не выглядел полумертвым, но это было характерно, поэтому девушка совершенно не удивилась. — Здорово, что тебе лучше, — по-собственнически прижимая к груди книгу, которую не успела убрать в сумку, как их выгнали из кабинета, по-громче сказала она, сквозь наполняющие коридор голоса. — Спасибо. Боюсь, это ненадолго.       Сара кивнула: это действительно было так. Она знала, что выходные покажутся Августу одиноким, но громким адом. Они шли вместе. Десятки голосов проносились по коридору, все стремились к выходу из душного здания. Её телефон провибрировал, и она потянулась к заднему карману брюк, опустив голову.       «Доберешься без меня?» — от Симона. Легкая полуулыбка озарила её бледное лицо. Конечно, доберется. Тем более она идет не домой, а в конюшню. Домой она не пойдет. Дома Микки. И Саре даже думать не хочется, чем он там занимается.       Отослав краткое «Я в конюшне», она спрятала телефон обратно в карман. Кажется, даже не заметила проходящих мимо них с Августом её брата и его недо-парня. В любом случае, если Август идет с ней на улицу, чтобы поговорить, она начнет разговор первой; у неё так много вопросов…

***

      Симон недоверчиво оглядывался всю дорогу, наверное, постоянно ища спрятавшихся за деревьями или в кустах охранников. — Нет тут никого, успокойся. — Мы пришли… на набережную. Как в тот раз. Симон выглядел озадачено, наблюдая за явно переживающим за что-то парнем напротив. Пусть он старался держать себя в руках, бегающий взгляд его раскрывал. — Здесь стало красивее с тех пор, как я был здесь в последний раз.       Эриксон перевел взгляд на озеро. Лёд там почти растаял, снега не было вовсе. Весна хоть и пришла позднее срока, как обычно, но теплеть начинало быстро. Что уж говорить — уже теплело. Симон кивнул: вообще-то он не ходил сюда без Вилле. — Как ты себя чувствуешь? — Получше некоторых, — незло съязвил он. — Ты хотел о чем-то поговорить. — Ага. Я хотел узнать, как у тебя дела.       Разговор по началу не клеился. Симон последний раз оглянулся и совершенно наверняка убедился, что вокруг нет охраны. Вообще-то вокруг по-близости не было никого, кроме распевающихся птиц. Что, никому не нравится наблюдать за апрельским речным пейзажем? — У меня… — он переключил внимание на Вильгельма, — недавно был матч. Наша команда позорно продула. Из-за меня. Я узнал так много проклятий на турецком от Аюба! — Ты играешь мастерски! Не верю, что из-за тебя. — Но, увы, это так. Я серьезно задумался и не заметил противника. Хотя, черт, его уровень был намного меньше моего и, понимаешь, прокачан он был хуже, чем я! Самому стыдно. — О чем? — А? — О чем ты задумался?       Симон прикусил губу, размышляя, стоит ли напрягать Вильгельма своими проблемами, когда у того их полно. Но они вроде откровенничают? Может, им удастся разговорить друг друга? Симон не знал наверняка какую цель он преследует и чего хочет узнать от Вильгельма. Может, это и не было его целью. Может, он просто соскучился; может, ему хотелось подольше поговорить, послушать; может, ему вновь хотелось раствориться в своих чувствах, которые пришлось запереть, усыпить? Он сдался. Будь, что будет. Он почесал нос и начал рассказывать о вчерашнем. Полуулыбка, висевшая на нем до этого, спала, и голос сделался серьезным и, кажется, переживающим. — В общем, нас просто поставили перед фактом. Мама знала, как Сара не любит находиться рядом с отцом, но всё равно привела его к нам в дом. Снова, — он дернул бровями.       История, за время повествования которой они успели пройтись вдоль набережной и усесться за скамейку, закончилась. Симон сидел сгорбившись, сжав пальцы в замок. — Ужасно, когда в семье не дают право выбора. — Ты понимаешь? — скорее риторически спросил он. — С какой-то стороны да, с какой-то нет. Послушай, — Вильгельм сглотнул и взял сжатые друг с другом чужие ладони в свои. — Что бы ты ни думал, иногда выбора действительно нет и… — Нет, — он отрицательно покачал головой, — выбор всегда есть, если только захотеть, чтобы он был. Будь это моя мать, будь это ты, Вилле. У тебя тоже был выбор, и ты его сделал.       Он попытался вытянуть свой «замок» из хватки, но ему не дали. Вильгельм быстро дернул головой и судорожно выдохнул; на лице снова появилась какая-то тревога или страх. Он сглотнул, подбирая слова. — Его сделали за меня. Если бы я не сказал то, что было написано в той проклятой бумажке… — Что? Что бы изменилось?

***

      Август покорно шел за Сарой пока они не вышли из здания, пройдя через гардеробную. — Что вы с Гарри делали на занятии у первокурсников? — монотонно спросила она, будто это даже не вопрос, а утверждение и кинула на него быстрый взгляд. — ты всегда так говоришь? — его голос сделался раздраженным, он нервозно почесал руку. Звуки вокруг раздражали, и голова всё ещё болела. Зачем он пошел за ней? Грязная, но, казалось, такая правдивая мысль вспыхнула. Август дал отрезвляющую пощечину про себя. Нет, парень, у тебя нет никакой зависимости. Пока нет, будь добр, пусть всё так и останется, — очевидно, это была практически ложь. Он молчал слишком долго, но Сара продолжала терпеливо ждать, и когда тот повернул голову веё сторону, она всё еще смотрела на него. Жутко. — Ничего мистического, — Август пожал плечами. — Школа время от времени устраивает дни самоуправления: третьекурсники — мы — ведут один из предметов первокурсникам — вам. Вообще-то это появилось не так давно, насколько я знаю. Но, по крайней мере, когда я сюда попал, эта махинация уже проводилась. — Ты не с самого начала учился в Хиллерска. Почему? — Это уже точно не твое дело.       Сара кивнула. Странно почему Августу показалось, что его начнут допытывать. Как Филли делала ему мозг по любой мелочи. Тем не менее, они шли дальше по территории и молчали. Воспитанники оборачивались, хихикали. Август и сам усмехнулся: нечто похожее уже происходило на его глазах, только с мальчиками немного по-младше. — Я хотел поговорить. — Я знаю. Не за лошадями же пришел ухаживать, — это звучало немного укоризненно, но таковым не было.       Сара дернула на себя дверь и недовольно поджала губы: закрыто. Почему? Обычно конюшня открыта всю неделю. К ним подошла женщина в рабочем костюме. Её белесые короткие волосы, вероятно, крашенные не сочетались с темным цветом кожи, она была в костюме для дезинфекции и с лопатой в руках. Сообщение о том, что именно сегодня, в субботу, санитарный день, огорчило девушку. Сара поправила лямку рюкзака. — Может, я могу помочь? — с надеждой спросила она. — Нет уж, — женщина улыбнулась, — идите, дети, отдыхайте. Дайте взрослым делать свою работу.       Август подхватил её за руку и потянул в обратном направлении, бросив: «Пойдем». Сара поддалась, но оглянулась через плечо и долго смотрела вслед работнице конюшни. Она её не раз видела, но имени так и не спросила. — Она права. Деткам нужно отдохнуть, — весело прыснул парень, — пойдем. — Я не пойду домой, — твердо сказала она и он обернулся, вопросительно посмотрев. — Там отец. Он посерьезнел и тихо сказал: — На твоем месте, я бы бежал домой, не оглядываясь. — Ты… не знаешь Микки. Он алкоголик и зависим от психотропов, — обиженно сказала Сара, сложила руки на груди и уселась на ступеньку, коих здесь было больше, чем скамеек.       Август грустно усмехнулся. Он таких знает и даже каждый день видит в зеркале в ванной утром и днем в спортзале. Он хотел поговорить. Но мысли скакали, не давая сосредоточиться на чем-то одном, давили на мозг.

Он не наркоман-с Вилле всё в порядке-его выпрут из школы-Сара-зарыться лицом в подушку-ни в коем случае не засыпать…

      Август старался держать себя в руках, и это неплохо у него получалось — подбил навык после смерти отца. Никто, до сегодняшнего утра, не приставал к нему с его состоянием. Вильгельму до этого, конечно, ещё далеко — он видел его жалкие попытки сделать вид, что всё в порядке. Но, что сказать, это всё опыт. Твою мать, мысль опять ускакала! — Сара, — он присел на корточки рядом с ней и теперь смотрел снизу вверх, — я хотел… — Поговорить. Ты уже третий раз это говоришь. — Да. В голове всё не укладывается. Но это очень важно.       Девушка снова кивнула и наклонила голову набок. Всё её внимание принадлежало ему. Август поджал губы и приподнял брови. Теперь он смотрел в каменные плиты на земле. — В общем: ты правда мне нравишься. Не… дело не в таблетках. — До ушей дошел её еле слышимый шепот «Не только в них». — Не перебивай. В общем-то да. И я знаю, что нравлюсь тебе тоже. — он слабо усмехнулся. — Тебе это не нужно. Тебе не нужен я, Сара. Я… со мной тяжело. В смысле, — он начал жестикулировать руками, схватился ими за голову и нахмурился. Таким беспомощным Сара видела его второй раз. Первый — на истории. — Поверь, тебе не нужен второй… как его? Микки? Я имел ввиду, не отец, а… блять…       Сара рассмеялась и Август точно видел такую картину в первый раз. Она не выглядела как обычно прямо сейчас. Она была почти настоящим, нормальным человеком. Тук-тук. Пульс участился. Но уже через минуту он, игнорируя головную боль, тоже рассмеялся. — Я не это имел ввиду! — Я поняла! Поняла…       Они посмотрели друг на друга, улыбки всё еще не сошли с лиц. Парень встал с корточек и только сейчас понял, как сильно затекли ноги. — Ты что, будешь сидеть здесь? — Придется. Я подожду брата. — Он убежал с Вилле, ты же знаешь, что это значит? — она обреченно кивнула. — К тому же скоро похолодает, — он немного замялся, но быстро пришел в себя, — Пойдем. Я покажу тебе общагу. Может, мне снова станет смертельно плохо и ты снова спасешь меня?       Обоим нравилась эта идея. Было видно, что понравилась. От обиды Сары ничего не осталось, хоть они оба старательно избегали тему лекарств. Но ведь, пока ничего неизвестно, верно? Этот разговор — всего-то новый тупик?

***

      Вильгельм молчал. Всё стало ясно, как сегодняшнее небо — ничего. Ничего так и не изменилось. Симон вскочил со скамьи, с силой вырвав руки. Как же стыдно! Как? Как он мог подумать, что стоит хотя бы на сотом месте в приоритетах кронпринца Швеции?! Идиот-идиот-идиот. Глаза защипало и сердце снова сжалось, только на этот раз от жалости к себе, от обиды на кронпринца. Он хотел развернуться и убежать, но ноги предательски стали тяжелыми как сталь. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на самообладании, разжал ладони, выдохнул, проморгался, снова зажмурился, но всё тотчас рухнуло. Ну конечно… Симон почувствовал ладони у себя на спине, а затем — тело, прильнувшее к нему. Вильгельм тихо шептал «Прости» и «Я люблю тебя» много-много раз ему на ухо, обдавал горячим дыханием часть лица, чуть касаясь губами. Симон чувствовал себя так будто ему что-то подсыпали: он не мог шевелиться, и пелена, застывшая перед глазами, никак не проходила. Вильгельм аккуратно поцеловал его, так, что у парня внутри окончательно съехала шестеренка, отвечающая за стабильное состояние. Он беспомощно мотнул головой. Его смуглые пальцы вцепились в чужие плечи. — Вильгельм… прошу тебя, не надо.       Вильгельм уткнулся ему в шею переносицей и нахмурил брови. — Мне важно, чтобы ты это запомнил и всегда держал в голове, что бы ни случилось, — прохрипел он и сжал в пальцах ткань его фиолетовой толстовки. — Я не забуду. И я тебя. Я тебя очень сильно люблю. Но мы уже говорили об этом. И всё так же. И мне… мне так плохо от этого.       Они, наконец, отпрянули друг от друга, но были всё ещё слишком близко. — Мне жаль, Симон... — он замолчал неожиданно, будто хотел сказать что-то ещё, но вместо этого только опустил руки. Выглядело символично. — Тебя довезти?       Симон помотал головой.

вдох-выдох. повтори.

Успокоившись, он шагнул назад.

— Увидимся, Вилле.       Вильгельму не оставалось ничего, кроме как покорно кивнуть. Он недолго смотрел ему вслед, борясь с желанием разломать всё близлежащее и кинуться в воду. Вильгельм зажмурил глаза и опустился на корточки, стиснув меж пальцами свои волосы. Теперь, когда он точно остался один, он испустил тихий скулеж в пока ещё не отошедшую от зимы промерзлую землю. Разве так она должна была закончится?! Их последняя встреча. Твою мать! Он ударил почву сначала кулаком, затем растопыренной ладонью.