Умеэльвен

      «Когда я говорю «любить», я имею в виду «любить» не в смысле «заботиться», а в смысле «обладать».

Чак Паланик «Бойцовский клуб»

      Если бы Симон каждый раз думал о последствиях своих действий, как сейчас, то ничего этого не было бы. Он не принял приглашение и засунул свой животный интерес к правде вперемешку со своей старой болезненной любовью куда по-дальше. И за эти несколько дней ещё ни разу не пожалел. А усилие воли или просто нехватка времени — в этом Симон предпочел не копаться. Сегодня уже двадцать девятое октября. Через два дня — день икс, а всё летит к черту. Ребята устали, и Симон в их числе. Он был голоден, раздражен, сонлив, но хотя бы не думал каждую свободную минуту о Вильгельме. Хотя с этим он поторопился: их пианист слег надолго, и пусть Джереми и сидит прямо сейчас за клавишами, видок у него нездоровый. Сказано слишком мягко. Может быть, если приглядеться на улице, от него шел бы пар; сам он красный от кончиков ушей, вероятно, до пальцев ног, светлые волосы на висках и красная футболка на вороте мокрые. Джереми был несколько похож на Вильгельма, заметил для себя Сай. И, смотря на эту картину, в тайне от всех думал, как уговорить Вильгельма на трехминутное шоу для их группы. Насколько он знал, Билл участвовать во всем этом «балагане» отказался. Последняя репетиция их номера с живой музыкой перед обедом уже больше походила на пьяную тусовку глубокой ночью, когда алкоголь подействовал на каждого, и все тела уже обмякли, устали и расслабленно посмеивались, собираясь отходить ко сну.       Он подошел к пианисту. — Это уже не похоже на обычную простуду, Джер, — он оперся тазом на край инструмента, неуверенно сложив руки на груди. — А кто ещё, Сай? Композиция не слишком сложна, но время-то у нас поджимает. Прости, я… — парень внезапно закашлялся, прижал кулак ко рту, — подвел нас. — Не бери в голову, — Симон снисходительно приулыбнулся, всё ещё считая вероятность отказа. — С каждым бывает. В конце концов, этого даже не напечатают в журналах.       Джереми повернулся к Симону лицом, смахнул ладонью пот со лба и спросил: — Что будем делать? Просто запись? — Я что-нибудь придумаю. Бога ради, иди уже домой.       И он встал, пошатнулся, зацепился за ножку банкетки и чуть не упал. Симон спешно схватил того за ладони и удивился до чего они были холодные. — Это уже анемия, клянусь, — посмеялся парень.       У Джереми были кудряшки, как у Симона, и всё лицо в веснушках. На красном от температуры лице контрастом — синие глаза. И ямочки на щеках, когда тот улыбался. Еле выросшая щетина, не убранная скорее от слабости, чем от моды. Он был красив. И вблизи вовсе не похож на Вильгельма.       Сай помог ему спуститься с лестницы, едва заметив осуждающий или даже злой взгляд Лиз, проводил до выхода из университета, поддерживая за локоть. Он не убрал руку только потому что задумался: почему он, спустя года, всё ещё сравнивает других с Вильгельмом? Впрочем, Джереми не сопротивлялся. Это могло стать проблемой или, наоборот, помощью. — Ладно, — выдохнул Сай, опуская руку, — ты хоть отпиши в группу, что добрался.       Парень усмехнулся, натягивая кофту цвета хаки, и октябрьское редкое солнце осветило его кудри. Они попрощались молча, легко кивнув друг другу. Но Симон продолжал стоять, наблюдая, как тот садился в подъехавший пару минут назад серый Нисан хонда-фит, где за рулем сидела белокурая девушка. Может, чуть старше их самих. Они чмокнулись в губы, когда Джереми захлопнул дверь. Симон, по неясной причине, выдохнул с облегчением. По возвращении многие уже покидали зал. Лиза подошла к Симону, держась за лямки оранжевого рюкзака в велюровой отделке и ещё с минуту смотрела; в её зелёных глазах было полно негодования и неодобрения. — Кто? — только спросила она, качнув головой. — Выступление послезавтра, откуда ты родишь нам пианиста? — Я найду. — Как?! — она вскрикнула и, кажется, сама удивилась себе. На её загорелых щеках появился злостный румянец. Сай слышал её яростное частое дыхание. Она сдула тонкие пряди своих коротких русых волос. — Лиз, ты его видела? Он шатался. — Три минуты, Саймон, три минуты игры на клавишах. Он бы не умер! — Почему ты решаешь за него, как ему лучше?! — Почему ты решаешь за всех, как будет лучше?!       С минуту они простояли молча. Симон тупил в пол, но отнюдь не виновато, Кэсс — в его темную макушку. Парень не нашелся, что ответить. — Поступай, как знаешь. Хоть сам выучивай ноты. Чтобы послезавтра всё было. — Всё будет. — Замечательно.       Она прошла мимо, поправив свои круглые очки. Вполне возможно, что девушка еле сдерживалась, что бы не дать ему по шее.

***

      Сообщение висит прочитанным уже неделю. Билл старался не думать, выходя за Маркуса и пару раз за дневных официантов, нагло пропуская семинары Гольдмана. Время от времени он созванивался с Алисой, жаловался на жизнь и выслушивал жалобы. Всё-таки, они друзья. Пусть он и нравился ей какое-то время назад, о чем он узнал только после её отлета. — Вы поладили с тем парнем? — как-то задала вопрос Алиса.       Биллу не нравился её интерес к Симону. Что значит «поладили»? Этот парень расхреначил ему губу! — так он ответил на этот вопрос, и больше она не интересовалась. По крайней мере, вслух.       Сегодня тридцатое, воскресенье. У Билла, как назло, выходной. Он проснулся даже не в обед из-за наглухо отбитой мамашки этажом выше, которая с утра по-раньше решила выяснить отношения со своим новым парнем. Хотя начальство и могло поставить его на полный рабочий день, или он сам мог поменяться с кем-то, но Гарри затаил обиду, а Олли просто отказался. Поэтому сегодня он тухнет дома под изменчивую погоду Швеции. Вчера было по-осеннему хорошо. Солнце уже почти не грело, хотя небо было чистым, без переменной облачности, слабый ветер, отрывающий желтые листья с деревьев. А сегодня… Билл заглянул в окно, приподнявшись на локтях: серо и хмуро, по отливу тарабанил дождь. Наверняка ещё и холоднее, чем вчера.       Он упал, повернулся на бок, в надежде, что сможет снова заснуть.       Билл лежал примерно ещё полчаса, перед тем как подпрыгнул в постели: стук в дверь заставил окончательно проснуться. Билл быстро натянул домашние штаны, по пути ко входной двери забежал в ванную и схватил зубную щетку. Не было сомнений, кто это, но по привычке в глазок он всё равно посмотрел. Он ждал. Он правда ждал. — Салют, — почти неразборчиво поздоровался парень с пеной во рту, и отошел, пропуская гостя внутрь. — Привет. Разбудил?       Билл отошел в ванную, Симон повесил осенюю куртку на один из свободных крючков, разулся и прошел вглубь квартиры. Вымыл руки в раковине и уселся за круглый столик возле кухонных шкафчиков. На нем стояла грязная кружка из-под кофе. Сегодня было не так чисто. Но Симону ли жаловаться на беспорядок? — Не ждал тебя сегодня, честно сказать, — вдруг прервал его Билл от оценки обстановки, забирая из-под носа грязную чашку. — А разбудила меня ещё час назад соседка.       Смотреть на черные волосы всё ещё непривычно. Но глаза его встретили те самые, карие, янтарные на свету. — Я писал. Прости. Стоило позвонить. — Ничего страшного. Я всегда тебе рад.       Сай с трудом подавил улыбку и проигнорировал. Хотя он ему рад. В сердце на пару мгновений что-то затрепещало. — Вообще-то, — с паузой сказал парень, — я с просьбой. Даже, возможно, с мольбой. — Ого, — отреагировал Билл и поставил на стол две чашки, — Кофе, молоко, два сахара, — со второй он сразу отпил. — Так?..       В квартире стало ещё уютнее: бардак внутри, дождь за окном этому только способствовал. Соседи всё ещё выясняли отношения. Пахло кофе и совсем чуть-чуть сигаретами. Билл, с черными патлами, в черной футболке и серых штанах, плюхнулся на кровать и согнул одну ногу в колене. — Я знаю, ты отказался, но Джер заболел. А Лиз сдерет с меня все шкуры, если к завтра я не притащу пианиста, — выпалил Сай, обхватив теплую кружку прохладными пальцами.       Билл только пожал плечами. — Хорошо. — Хорошо? — Симон искренне удивился: неужто всё так просто? — Да, хорошо, я сыграю, — сказал так, будто в этом изначально не было никакой проблемы. — Почему в первый раз отказался? — Напомню, но незадолго до этого один милый парень расхреначил мой свежий пирсинг, — кокетливо и беззлобно напомнил он. — Тоже напомню: но задолго до этого ещё один милый парень инсценировал свою смерть и оставил своего бойфренда на произвол судьбы, — так же беззлобно, но, увы, без кокетства отпарировал Симон. — Мой косяк, — он отпил из кружки. — Что за произведение? — Ты не поверишь: Богемская рапсодия. — О боже, — он засмеялся, мягко, тепло, искренне.       Симон поведал, что вообще-то группа Билла вообще собирается исполнять Королеву соблазна, и от того Билл засмеялся ещё громче. И только сейчас Сай понял насколько сильно он скучал: по этому смеху, неловкой улыбке, голосу. Надо бы держать себя в руках: его голос действительно сводил Симона с ума. Он всё так же прекрасен. — Хочу пожать руку тому, кто это придумал.        Он подорвался с кровати, поставил пустую чашку снова на стол. Вильгельм стал игрив. То ли кофе так действует, то ли Симон — живительно. — Давай, пиши Лиз, что всё пучком. Скомпроментировал одного парня на Богемскую рапсодию. — Так уж и скомпроментировал, — подыграл Сай, отпивая напиток. — Начинай давай.

***

      Вильгельму повторять два раза не надо, он понял и с нулевого, за чем пришел Симон. И продолжил на чем начал: абдикация была невозможна по причине единственного оставшегося наследника. Оставался Август, но, очевидно, общественность глаза себе вырвет за такое. Конфликт чуть ли не мирового масштаба. Короче, когда те сидели у Фелис, королевская семья уже всё решила. Риксдаг об этом не должен узнать. Итак, всё решилось быстро. В ту же пятницу. Вильгельм собрал вещи в рюкзак — даже не чемодан — ему вручили новые документы. Кристина от сердца их отрывала, всё ещё хотела переубедить, но отец, положив руку на плечо, её немного успокоил. Она всё ещё не смирилась с тем, что пошла на поводу у подростка. Хотя Вильгельма это волновало в последнюю очередь. Уильям Хатсон. Он таращился в свой новый паспорт. Отфотошопленное фото: черные волосы, голубые глаза, чистое лицо, никаких постакне и родинок, даже в чуть приоткрытом рту металл — брекеты. Слишком подозрительно. Но не ему жаловаться. Завтра он покинет всю эту богадельню и вздохнет спокойно в новом городе, с новыми документами, с новой историей, со своей правдой. Сколько он грезил этим? Сколько раз просыпался от каждого шороха ночами и, в надежде уснуть, думал о том, как однажды просто исчезнет?       А ночью, с субботы на воскресенье, он просто сел в машину. Списался с Сарой, предложил помощь, водитель довез их до общежития. Она немного вправила ему мозг, но от этого его совесть не отделалась от её угрызений. Дальше — аэропорт. Частный самолет, регистрацию пути которого стерли сразу после приземления. Приехал на заранее снятую квартиру, вот та, в которой они прямо сейчас и сидят. Угробил раковину черной краской, заляпал белую футболку, кожу головы, немного лоб и даже руки. Вспомнил, что нужны цветные линзы, голубые. Через пару часов должно настать утро. Он дождался рассвета прежде чем выйти покурить и затеряться среди новых домов, пока тот будет искать магазин с линзами. К слову, курить Вил стал гораздо чаще. Не мог оставить без внимания деталь, как Вильгельм неожиданно встретился с Линдой, сбегая по лестничной площадке.

***

— Что твоя мама делала здесь? Я никак не ожидал, даже по привычке поздоровался.       Симон просто пожал плечами: училась. Была на курсах. Вот и все.       Вот и вся история. Вильгельм пролил свет на свои же тайны. Потому что все два года продолжал чувствовать вину. И когда выпал такой шанс, он не мог не… ну, вы понимаете. — А насчет терраристического акта — очередная постановка для очередного спектакля. Скоро три года, как Эрика нет. Надо смотаться в Бьярстад. Родителей проверить. Не смотри так, я сам иногда не понимаю зачем они так «стараются», — последнее слово он обозначил в кавычки пальцами. — Напугать всю Швецию только для одной поездки? — Ну, не совсем. Шведская полиция совсем разленилась. Пускают всех кому не лень. На границе осматривают через палку. В нескольких точках и правда были взрывы. Этому придали мало внимания, а зря. Людей могло пострадать гораздо больше… — Ты же вернешься? — с нескрываемой надеждой тихо спросил парень. — Конечно. Как же кафе без лучшего официанта месяца? — мягко улыбнулся Вильгельм. У него на душе потеплело. Симон волнуется. За него. Черт возьми, какое классное чувство нужности.

      ***

      Сегодня они тоже не разобрались, что между ними. Кажется, оба понимали, что всё закончилось ещё пару лет назад, но никто не хотел этого принимать. Симон знал, что довериться так, как раньше, больше не сможет. Вильгельм знал, что простить себя за свой поступок тоже не сможет. Даже если это сделает Симон: он мягкосердечный, он может. Вил действовал из побуждений, что больше они никогда не увидятся, что угрызений совести станет со временем меньше, а ещё через десяток лет и вовсе уйдут. Но это при условии, что они не видятся. Проигрыш. Оба любят. И оба видят, что любят. И друзьями им никогда снова не стать. Хотелось задушить свою гордость и переступить черту, простить всё и отдаться эмоциям. Но только не на трезвую голову. С этой мыслью Симон мешал остывший кофе и чувствовал, как смущается. Наверное, стоит поговорить друг с другом — это же единственный верный путь, да? Прямой разговор. Но не сейчас. Симон знает, чем он кончится. Хотелось побыть ещё немного рядом.       Вил вышел разобраться с соседями, мол, какого хрена вообще? Сегодня воскресенье, всё нормально? И покурить заодно. Симон задумался в одиночестве: всё ещё на «круги своя»?

***

      Сара звонила четыре раза, и только на пятый Август взял трубку. Голова на утро болела. Он перебрал вчера с дурью. Прошла неделя. Первые три дня он вовсе не спал. Сара звонила постоянно. Интересовалась, как он себя чувствует. Паршиво, — отвечал он первые дни. Начинало бесить. Он снова перестал брать трубки. Ему просто надо побыть одному. На четвертый он вырубился, стоило голове коснуться подушки.       Когда он услышал первый хлопок, сердце чуть не встало на месте. Затем второй, третий, четвертый. Дробь пронзала воздух. Это был всего-лишь салют. Август случайно увидел его в зеркале заднего вида. У кого-то был праздник. Он не заметил, как мама постучала в окно. Перепуганная, но всё же державшая себя в руках. Ещё несколько человек с монархии помогли загрузить багаж. И хорошо. Август еле на педали мог давить от шока, куда уж там выйти. До дома они ехали молча.       Ему катастрофически надо было расслабиться. На пятый день он закинулся последней дозой: вот тот самый крайний случай. Ни одну из правд он так и не узнал.       На шестой всё пришло в норму. В голове больше не трезвонили хлопки и внеочередные приступы тахикардии исчезли. — Всё хорошо, Сара, у меня и у мамы всё хорошо, — снова лгал он.       А на седьмой он снова вкинулся. Всего-лишь трава. Ему надо расслабиться. Тяжело. Тяжело, твою мать. Он выдыхает дым, закрывает глаза, но уже чувствует накатывающую легкость. Бывших наркоманов не бывает, напоминает он себе. Но он не сорвался. Так было нужно, правда, всё под контролем. Так было нужно каждые полгода. Просто сейчас… ну время такое. В понедельник он вновь встанет на путь истинный. Его наркотиком станет монархия. А зимой он, как и обещал, рванет в Стокгольм, к Саре, и они будут вместе. Он клянется, он ни за что не тронет её таблетки. Но после того, как отдохнет. Август устал. Мешать меф с травкой опасно, но раз выжил, выживет и во второй. Его уносит. Ему легко.       Белые стены, электрокардиограф равномерно пищит, считая пульс. Он же говорил, ничто не убьет его так просто. В голове по-прежнему легко. Мама расстроится, узнав результаты анализов. Жаль, но и это замнут. Как в истории с Вильгельмом и Эриком. В его карте — он чист. Он чист уже несколько лет, и так и продолжится. В первый раз он лежит с передозировкой. Август ломает всё, не до конца, и выдирает силы с корнем, с илом. Такой вот Август. Антагонист и враг главного героя, который в конце обычно падает в пропасть и никогда больше не появляется в сказке. Пока лежал, он вспоминал. Вспоминал, как касался её волос, касался её, когда-то боязливой девственницы. Он до мелочей мог вспомнить их первый раз ещё в общежитие. От Сары пахло жасмином и нарциссом. Так, ему казалось, пахнет чистота и невинность. За закрытыми жалюзи и дверьми их не видно, не слышно. — Страшно? — шептал он ей на ухо. — Нет, я хочу. Давай?       Но даже в темноте с её глаз искрился испуг: от неопытности или желания — или от всего вместе. Мозг уносило от её пухлых и мокрых губ в шею. Её волосы щекотали щеки. Непослушные пальцы гуляли под тонкой маечкой. На Саре не было бюстгалтера: она была уже в ночной пижаме. Сверху она была восхитительна, и так возбуждала своей невинностью, пусть ещё в одежде. Август так сильно хотел Сару. Она была ещё девочкой, и всё в ней её выдавало: неумелые движения, стесненные боязнью не понравиться, напряженные плечи и бедра. Она стянула мешавшую майку. — Всё хорошо, — утешал он её, укладывая на спину. — Я буду медленно.       Вещества ещё не полностью вышли из организма, тело отзывалось. Её хотелось так же сильно, как в первый. Сознание ещё туманилось. Где же Сара? Он мучительно простонал: в Стокгольме, точно. Он снова уснул со знакомой мыслью: он нужен ей, даже если он будет ей пользоваться и дальше. А она нужна ему, потому что никому другому он был не нужен. Это не любовь. Он уже видел такое в фильме.