Умеэльвен

Эго учится справляться с чувством беспомощности путем активного повторения ситуации, которая когда-то вызывала ощущение паники.

— Ральф Ромео Гринсон

***

      Голова пошла кругом, и Август не мог определиться от чего больше: от паники вокруг или всеобщей гипоксии; несмотря на ночное открытое небо над головой, углекислота превышала количество кислорода.       Казалось, весь их маленький городок собрался вокруг такого же маленького аэропорта, совсем не похожего на вычурный и «клоролевский». Август не знал, что происходит в стенах здания, на сколько в себе там находящаяся мама, сколько людей сейчас в ужасе затыкают уши и молятся, но его раз за разом передергивало, когда рядом производился резкий звук вроде криков или помех громкоговорителя, будто он готов к взрыву. Конечно, это было не так. Вспышки камер рябили в глазах. Журналиты и сейчас ищут свой хлеб. Зла на них не хватало.       Он хотел продвинуться дальше, раскидать всех как Халк и выдавить глаза всем тем, кто причастен к минированию. Но прямо сейчас Август медленно осмысливал одну вещь, заставившую горящее сердце опуститься в ледяную воду: даже власть не спасет его и близких от смерти. Даже приближенные к монархии сейчас в западне среди террористов.       Август поднял взгляд в небо и, впервые за несколько лет, по-настоящему замолился.

***

      Первое, о чем позаботился Симон, это доложение вестей человеку, которого по идее должен ненавидеть всю оставшуюся жизнь. Об идеях в тот момент он не размышлял, отправляя скрин с новостями уже знакомому аккаунту. Вильгельм прочитал быстро, но не ответил. В шоке? Что ж, можно понять. Новости о том, что в аэропорте находятся члены монархии распространялись со скоростью света. Симон не желал представлять, к чему это приведет, если всё закончится хорошо. Хотя если здание взлетит… он помотал головой; думать о таком просто мерзко. — Это так странно, — вдруг нарушил тишину Маркус. — Они взаперти уже… чертову гору времени. Десять часов? Ты представляешь, Сай? Десять!       Маркус тараторил и тараторил, продолжая листать ленту новостей, периодически подключаясь к прямым эфирам. Смутные воспоминания заставили Симона подорваться и оставить соседа с его впечатлениями. Ну, конечно, сейчас он направлялся прямиком в кафе с зеленью на потолке.       Симон резво шагал по Умео, время от времени нервно перебегая, всё дальше отходя от кампуса. После вчерашнего дождя плотные тучи всё ещё застилали небо. Небольшой размытый круг наверху давал понять, что сейчас только утро. Желтеющие листья уже стелили собой землю. Вокруг не было пусто. Многие студенты уже гуляли по улице: бегали или лежали на пледе возле их именитого университетского озера. Несмотря на оживленность, голоса природы всё же были громче: последние птицы, ещё терпевшие медленно крадущиеся холода, щебетали, перелетали с одного дерева на другое. Вокруг царило ложное спокойствие. Неужели так было и пару лет назад?       Симон ускорил шаг, когда завидел знакомое здание. Хотя про себя негодовал и злился за то, что снова полез в эту гребаную шовинистскую семейку и в то же время был жутко взволнован за косвенно родных людей (сам не понимая, почему их таковыми считает). Что же он такое чувствует? Точно ли он прожил эту травму? Точно ли отпустил? И на что он, черт возьми, расчитывает? Мысли развеял колокольчик на входе. И здесь тоже… ничего необычного…

***

      Утром его разбудил звонок. Он разлепил глаза и с трудом поднял голову от руля. Людей вокруг стало гораздо меньше. Видимо, полиция и опер группа многих разогнала, обмотала всё лентой. Он помнил, как один из сотрудников шведской полиции пытался отправить домой и его, но попытка не увенчалась успехом, раз принц ещё здесь. Он не глядя взял трубку. Сара сказала, что всё знает. Ей так страшно за него, за его родителей, она будет рядом насколько сможет; хочет ли он, чтобы она приехала? — Нет, что ты, это небезопасно. Всё будет хорошо. Я перезвоню.       У него песок в глазах от усталости, на губах молитва, на лбу — след от руля, в подстаканнике пустой зип-пакетик. Схватил вместе со штанами, впрочем специально или нет — уже не имело смысла. Разум всё ещё туманился от таблеток или от слез и шума, или от всего вместе. Он не помнил, как и когда выпил их, но лучше не сталось, кажется ни разу, ни на один час. Было стыдно и страшно: он обещал… в первую очередь себе, матери, Саре — всем дорогим ему людям. Он почти справился и… бессилие настигло его, он сполз по сиденью и тихо заскулил.       «Теперь точно решаешь не ты, чью судьбу ломать, Август» — резко всплыло воспоминание. Этот ублюдок перед суицидом его точнго проклял. Ебаный крон принц Вильгельм. Неужели он свое не отстрадал? Не до конца вынес свой крест? Когда это кончится? Господь, когда же это кончится?!       Скупая слеза стекла по щеке и разбилась о руль. Он — долбанный наркоман. У которого последние родные люди рискуют вот-вот взлететь на воздух к чертовой матери. Он снова расстроил всех. В груди сильно щемило. Виски пульсировали от напряжения. В ушах шумело. Аэропорт расплывался в глазах. — Блять! Блять-блять-блять!       Он избивал руками руль, пару раз задел гудок. Машина снаружи звонко просигналила, и он успел пожалеть о своей истерике. Несколько людей в форме обернулись назад, но тут же вернулись к работе. Мужчина в форме скомандолвал жестом бежать. Военные тут же побежали внутрь.       Твою мать… что он, черт возьми, наделал…       Он растер по щекам слезы и сфокусировался на картинке перед глазами.       Вдруг прозвучал хлопок. Август моргнул. Покачнулся вперед. Нет. Этого не могло произойти.

***

      — Симон, давайте рассмотрим эту ситуацию глубже. Утро понедельника. Какая была погода?       Каждый их сеанс начинался со светских бесед. Они обсуждали приближающиеся экзамены, новые фильмы или происходящее на неделе. На прошлом сеансе они говорили о том дне. Как он стоял на повторе. Тогда они не успели поговорить об этом. А сейчас Симон неоднозначно пожал плечами. — Не знаю. Кажется, деталей не помню.       Симон часто смотрел в пол на их встречах. Вырисовывал узоры на уютном коричневом ковре и редко осматривал помещение, каждый раз будто в первый. Кабинет был уставлен книгами но это никак не тяжелило атмосферу; всего было в меру, и Симону это нравилось. Даже плотные шторы цвета хвои. У его психотерапевта кабинет находился недалеко с домом, поэтому каждый раз Симон на их встречу шел пешком, покорно вдыхая вечерний воздух и наблюдая за небом: иногда одетым в облака, иногда обнаженным, но всегда красивым. — А что Вы помните? Сейчас нам с Вами нужно снова прожить тот понедельник.       Парень тут же напрягся в кресле. Посидел молча с минуту и закачал головой. — Я не могу. Пусто.       Психотерапевт встал со своего места и прошел к книжному шкафу цвета осины, выйдя из поля зрения своего пациента. Симон не хочет исцеляться, он хочет проживать травму утраты и предательства раз за разом, потому что так безопасней. Мужчина понял это, когда Симон рассказал о подаче документов в тот самый город. «Там отличный университет» — всего-лишь предлог, чтобы быть к воспоминаниям как можно ближе. «Я не могу оставаться здесь. Он лежит под землей этого города» — ложь и самообман. Глубоко внутри Симон всё ещё надеется, что это ложь. Пока он старательно лжет, что Вильгельма больше нет, сам стремится доказать обратное — этот конфликт не дает ему оправиться. — Симон, очень сложно поверить, что его больше нет. — Я знаю. — Вильгельм был Вам дорог, как любовь и как друг. Я сочувствую Вашей утрате. Но его нет.       Мужчина сел на место и стал наблюдать. Вот оно. Глаза заблестели, мужчина это увидел, несмотря на то, что Симон их быстро спрятал. Проживай. Твой парень покончил с собой. — И это я… знаю. Перестаньте упомянать это снова. — Он прыгнул с моста. В Умео. Куда Вы подали документы. Что Вы хотите там найти?       Бум! Симон оживленно схватился за подлокотники кресла. Вот его триггер. Может, удастся копнуть глубже? — Ничего! Дело так быстро замяли, вы не понимаете?! Даже не искали тело! — парень злобно прикрикнул, но быстро взял себя в руки и тихо проницательно добавил: - его отпевали. — Тело так тянет Вас туда? Настолько, что Вы решили поехать туда учиться? Чего Вы так желаете?       Психотерапевт откровенно давил, пытаясь получить хоть что-то, но это их девятая сессия, а они не продвинулись даже на дюйм. Симон надолго замолчал. Мужчина позволил ему подумать, хотя уже прикидывал, что выбрал неправильную тактику. Невозможно подобраться к человеку, если он сам активно противится исцелению. — Я хочу отказаться от терапии.       Мужчина тихо выдохнул. Он не смог помочь парнишке — что же, дерьмо случается. — Значит, только рецепт?       Пациент только кивнул. Бесполезно.

***

      Психотерапевт оказался не прав, так же, как и целая Швеция. Вильгельм, сменивший имидж, носился по кафе с заказами. Хотя это скорее какая-то мистика; кто знает, может это всего-лишь коллективная голлюцинация, через пару часов он заметит что-то неладное в интерьере и внезапно очнется от двухгодичной комы. Симон тряхнул головой: этого не хватало. Сначала он заказал только кофе, но позже проголодался и решил перекусить. — Позанимаешь столик до конца моей смены? — официант поставил на столик аппетитный омлет с парой ломтиков свежего хрустящего хлеба. — Ты не выглядишь напуганным.       Билл нагнулся над ухом Симона и тихо, счастливо прошептал: — Монархия — уже не моя проблема. Всё путем, Сай. Спектакль закончится через час.       Симон обомлел. Не семейка, а один сплошной цирк. В раздумьях он поковырял вилкой свой завтрак и второй раз задумался, точно ли он был голоден. Так или иначе, ждать он не стал. Быстро проглотив омлет, он расплатился, встал и уже собирался уходить, как телефон, будь с ним всё не ладно, оповестил его о входящем сообщении. Это староста его группы скинула объявление о репетициях. Тридцать первое октября подкралось так быстро! Черт!       Как-то непривычно, но Симон поверил, что всё действительно путем, и разрешил себе сосредоточиться на важном деле. В конце концов, монархия — никогда не была его проблемой.       Команда организаторов и выступающих встретилась в актовом зале. Симон скинул ветровку, которую одолжил у Маркуса и бережно повесил на место. Надо бы скорее закончить со светской частью и начать обсуждать вечеринку (все хотели оттянуться!). Кэсси полезла в свой большой рюкзак цвета хаки — еще немного, и он бы был похож на походный — Она вытащила папку и разложила листы всем присутсвующим. — Это сценарий, — начала Кэсси. — Группы идут по порядку: сначала филфак, потом лечфак. Окей? — Я так и не понял, за это дают плюшки? — спросил парень с лечфака. — Плюшки будут в клубе, откуда мы не выйдем до утра! — И на пары… — застонал один из сидящих. — Но общажникам надо успеть до одиннадцати, — встрял Симон, пожав плечами. — Иначе нас просто не пустят.       Его высказывание коллективно проигнорировали. Репетиция прошла скучно, да ещё и не полностью: их пианист получил сезонную простуду. Пришлось импровизировать и пропевать ноты. Симон надеялся, их пианист успеет выздороветь до конца октября. Впрочем, они управились до обеда, что не могло не радовать. После многократных репетиций, Симон вдруг вспомнил про Вильгельма и сразу полез в новости. Все покидали актовый зал, раздумывая как провести оставшуюся субботу, но он остался сидеть на месте. Комфортно сполз и закинул ногу на ногу, принялся гуглить аэропорт дома. Час давно прошел, и его брови поползли вверх. Симон быстро нашел чат с Биллом.       «Ты объяснишь, что это всё значит?»       Парень отложил телефон на колени и уставился в сцену.       Кэсси, что ещё не ушла, а собирала свой огромный рюкзак, поинтересовалась, чего он ждет. — Ответов, — тихо, как будто себе, ответил он.       Теперь Симон остался один в актовом зале, Кэсси уже покинула помещение, не переставая поправлять сползающие лямки рюкзака на своих узких плечах. Оповещение оттрезвонило от стен.       «Ты знаешь адрес».