Revuelo de la boda — Свадебный переполох

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      В иные моменты жизни такая древняя константа, как время, имеет воистину детское шаловливое свойство играть с людьми шутки. Порой сущее мгновение вдруг замедляется и застывает в глазах одного человека. Несколько секунд обращаются тягучим событием – безразмерным и бесформенным, оторванным из всего потока судьбы. Всё происходит в мягкой ряби, что не даёт и шанса пошевелиться, и кажется, будто это мгновение не принадлежит тебе – даже происходит не с тобой, а с кем-то очень похожим на тебя, а ты лишь зритель в этой театральной постановке, бессильный что-либо изменить на сцене.       Именно это произошло с Камило в тот миг, когда Касита резко захлопнула дверь его комнаты прямо перед носом. В это мгновение дверь двигалась медленно, но неотвратимо, будто во сне – всё приближалась, отрезая деревянной створкой свет коридора. А Камило ошарашенно стоял, не в силах двинуться в это растянутое до безобразия и ужаса мгновение.       Дверь ударилась о косяки с оглушительным глухим стуком, а в ушах юного Мадригаля всё ещё эхом звучал голос матери, отдавший вилле приказ. Кровь звенела в ушах. Он отказывался в это верить – это сон. Подобный его детским ночным кошмарам. Сейчас он проснётся – широко распахнёт глаза, весь в холодном поту, испуганно заловит ртом воздух, слыша, как его сердце барабанит о грудину, норовя сломать пару рёбер и вырваться на свободу… сейчас…       Воздух звенит вокруг, давит. Время, сделав этот медленный кульбит, неотвратимо возвращается в привычное русло. Из коридора начинают доносится звуки, но для Камило они всё ещё звучат глухо, словно под водой. Мадригаль выжидающе замирает. Сейчас он проснётся. Сейчас всё закончится.       Но ничего не меняется. И тогда защитное оцепенение спадает, рассыпается вдребезги, вновь пуская в его голову огромную разрушительную волну смешанных эмоций и вопросов. – Выпустите меня! – Он быстро делает шаг к закрытой деревянной двери, вслушиваясь в удаляющиеся голоса родителей. – Стойте, вернитесь – хоть выслушайте меня!       Едва уловимый голос, который может выцепить его слух – не такой острый, как у старшей сестры – это голос Пепы, приглушенный и уже далёкий. Видимо родители успели спуститься на первый этаж, о чём-то оживлённо, но украдкой переговариваясь. Даже не дав ему и шанса сказать своё слово. Будто бы для принятия решений о его судьбе голос Камило был чем-то необязательным. “Нет-нет-нет…”       Юноша опирается руками о дверь, тяжело дышит, пытаясь осознать произошедшее. Карты не складываются, домино не сходится, шахматная партия теряет обоих королей – этого не может быть, его родители ни за что бы не поступили с ним так. Камило медленно поднимает глаза с пола, они тут же врезаются в праздничный костюм, что аккуратным белым пятном расплывается прямо перед ним. Это подстёгивает в нём отчаянную волну возмущения. Он с силой ударяет кулаком по двери. В этом движении смешивается весь купаж эмоций – горесть, обида, жалость, гнев, непонимание – всё. – Вы не имеете права так поступать со мной! – Камило задыхается, упрямо сжимая пальцы и ударяя вновь. – Касита, открой! Немедленно открой дверь! Вилла шуршит черепицей и плиткой, извиняясь и неловко шепча звуки сожаления – она не может ослушаться старших, чьё слово имеет больший вес в сравнении с младшим поколением. Юноша обессиленно ударяет снова, поворачивает и дергает ручку, чувствуя, как волна паники цепко хватает его за горло – как загнанный зверь в ловушке, офлашкованный, оцепленный. Пойманный. – Не предавай меня хоть ты!       Он дергает дверь с новой силой, резко, отчаянно. Затем, будто бы во сне, шатаясь, отходит и наваливается всем телом, пытаясь выбить эту деревянную преграду, которая всегда казалось чем-то хлипким, лишь красивой картонкой с горящим рисунком его дара и имени. Бестолку – и Мадригаль вновь ударяет по двери.       Всё не даёт результатов. Паника пробирается и колкими терновыми лозами охватывает сердце. По спине привольно пробегает холодок. И Камило, стараясь отогнать все мысли прочь, снова ударяет кулаком по дереву.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      В гостиной было очень ветряно. Резкие потоки воздуха от большой тучи над головой Пепы то и дело порывались задуть все зажжённые на подсвечниках свечи или, того хуже, опрокинуть их на пол.       Долорес как раз подхватила один из восковых цилиндров, когда резкий звук из глубины Каситы вынудил её поморщиться – Камило отчаянно стучал по своей двери и, кажется, уже пытался открыть и створки окон. Она горько поджала губы, не замечая, как капнула воском на свою смуглую кожу – боль за брата была сильнее и охватила её всю целиком. Теперь Долорес жалела, что не сообщила ему раньше, за их шахматной игрой. Что-то остановило её – то ли желание угодить матери, то ли страх всё испортить… В любом случае, решила она, уже было поздно – прошлого не воротишь. Долорес устало выдохнула и повернулась обратно ко всем взрослым, что оживлённо переговаривались, совершенно не слыша грохот со второго этажа. – Мама, мы же всё обсудили уже давно! – Пепа снова схватилась за свою косу, стараясь унять тучу, которая всё разрасталась и разрасталась по потолку гостиной, норовя заполнить её полностью. – После всего произошедшего – разрушения Каситы, исчезновения магии, всех передряг – все были единогласны: нам нужно укрепить нашу семью. И помочь Камило повзрослеть пойдёт роду Мадригаль на благо. Ещё три месяца назад ты дала нам согласие… – И месяц назад мы все вместе обсудили это и с Габриелем, синьора Альма. – Не преминул напомнить Феликс, заботливо касаясь плеча жены. – Конечно, я этого не забыла. – Глава семейства, Альма Мадригаль, несколько нахмурилась на такие замечания. – Однако теперь всё предстаёт в свете настоящего несколько иначе и не в лучших красках.       Пепа возмущенно всплеснула руками, поворачиваясь к сестре, что стояла с ней рядом, держась с мужем за руки. В её глазах читалась потерянность и настороженность. – Джульетта, пожалуйста, не молчи – поддержи меня. – Женщина едва заметно хмурится на этот оклик и непроизвольно сжимает ладошки. – Пепа, милая, я говорила и скажу вновь – мне не нравится эта задумка. Разве не лучше было бы поговорить с Камило… Сестра устало вздохнула на это замечание, принимаясь расхаживать по комнате. Туча над потолком начала клубиться сильнее, оттого Феликс вступил в разговор, намеренно говоря в привычном тоне: – В таком возрасте никогда не помешает лёгкое родительское наставничество для большей решительности… – Всё же это не делает положение вещей радостнее, мой друг. – Возмутился уже Агустин, чувствуя, как жена нежно сжала его руку в благодарность за смелость. Мужчина поправил чуть съехавшие очки. – Мой племянник заперт по вашей милости и, более чем уверен, находится в полнейшем смятении… – В противном случае он бы сбежал через открытую дверь. Всем в этой семье известно – Камило чересчур экспрессивен и театрален, мы дотянули до последнего дня, чтобы снизить количество его эмоциональных взрывов и катастроф до минимума. – Феликс и Агустин выжидающе скрестились взглядами. Стёкла очков вызывающе блеснули в вечернем свете огоньков зажжённых фитилей. – Он не сбежал бы, будь завтрашняя помолвка – предложением, а не фактом-ультиматумом. Любое действие, даже самое прекрасное, становится отвратительным, если делать его по принуждению и под давлением. Доведя до невероятной крайности, вы устроили такой “взрыв”, что я боюсь представить, что мой племянник сейчас чувствует там – запертый в одиночестве с новостью о вашем плане. Я был против с самого начала – такое… – Но ведь по пророчеству они будут счастливы! – Пепа поворачивается к брату, искренне улыбаясь. – Бруно, оно у тебя?       Сидевший доселе в мягком кресле в полутёмном углу, от неподвижности и молчания почти сливаясь с обивкой, Бруно чуть вздрогнул – ему не очень хотелось влезать в распри на семейном совете. Опыт прошлых событий принуждал не спорить с Пепой, чтобы ненароком не вызвать проливной дождь или бурлящий ураган. Но сегодняшний случай был не рядовой – всё смахивало на гипертрофированную греческую трагедию, что от неумелости постановщика вдруг обратилась банальным фарсом. Однако чувство справедливости остро восставало против готовящихся козней судьбы – Бруно очень претила мысль, что его племяннику и милой дочке доктора безапелляционным камнем ставился выбор на единственную одобренную тропу – тропу брака. Потому Бруно старался говорить чрезвычайно меньше обычного, чтобы избыток чувств не переродился в лишние слова, способные задеть сестру.       Чувствуя, что пауза затянулась, а взгляды всех в комнате, полные ожидания, направлены на него, мужчина поднялся из кресельной пучины, достав из своей сумки толстое зелёное стекло. Пепа быстро подлетела к брату и выхватила табличку, с гордо поднятой головой показывая её другим. Кружащая туча вдруг растворяется в воздухе, едва заметно поблёскивая мелкими каплями с радугой.       Бруно нахмурился, неловко складывая руки на груди. Обычно, ничего хорошего его ведения не приносили, все, кроме одного – того, что помогло самоотверженной Мирабель спасти их волшебство.       Собственно видение было не особо масштабным. В толще зелёного стекла угадывалось два силуэта – Камило и Катрины. Молодые люди стояли друг напротив друга. Всё было неоднозначным – при наклоне в одну сторону они держались за руки, на их лицах играли тёплые улыбки, но если наклонить по-другому, силуэты отшатывались, отдалялись. Руки, сжатые в кулаки, перемещались к груди, то ли стараясь унять боль, то ли помогая прийти в себя. – Они счастливы. – С серьёзным видом заявляет Пепа, следя чересчур внимательно, как зеленеющий осколок будущего кочует из рук в руки семейства. – А так – нет… – задумчиво бурчит под нос Агустин, наклоняя табличку и вынуждая силуэты отодвинуться. – Пепа, милая, прости, но с чего вы взяли, что они любят друг друга? Любят не как друзья, а как партнёры, как жених и невеста? – Вкрадчиво и настороженно уточняет Джульетта, стараясь не задеть гиперчувствительные струны души сестры.       Над головой Пепы возникает неопределенная туча раздумий. Она в замешательстве перехватывает табличку из рук Агустина и начинает детально рассматривать зелёное полотно. Губки сморшиваются бантиком. Феликс услужливо гладит её по плечу, тоже стараясь вникнуть в это видение. Альма хмурится и поправляет платок на плечах. – Ну как же... – Пепа в отчаянии приподнимает брови, не находясь что сказать. Туча начинает закручиваться, что заставляет Феликса взволнованно ахнуть, но тут ураган, так и не свершившись, скручивается в баранку радуги. – Их глаза! Посмотрите на их глаза! Ведь так... – Так смотреть могут только влюблённые! – Подхватывает муж, восторженно указывая на зелёную переливающуюся табличку. Все бывшие в комнате настороженно подошли ближе, желая удостовериться. – Только так и никак иначе. Так я смотрю на тебя, Пепитта, mi amor, также смотрит и Камило – присмотритесь! Бруно, дружище, ну скажи, а? Бруно рассеянно пожал плечами, неопределённо касаясь руками края своего пончо, вновь отступая в мало освещённый угол комнаты. И ему вдруг вспомнилось событие давно минувших дней – это было ещё до его ухода из башни, до его отшельничества в родном доме – накануне дня рождения племянника.       Всю неделю до праздника маленькие сорванцы носились по Касите не зная отдыха с особенной силой – сплошной переполох и кутерьма. Виновников шума было два – мальчишка с деловитыми подтяжками, что были, всё же, “несерьёзного” ядовито-жёлтого цвета, и девчонка в простом лазурном платьишке с вечными ссадинами на коленках от постоянной беготни. Тогда дети со смехом поймали Бруно на длинной лестнице в его комнату. Они наперебой галдели и спорили, бессвязно роняя слова друг другу, а затем в один голос обратились к нему: – Дядя Бруно, наколдуй нам наше будущее, ну пожа-а-алуйста… – и всё таким умоляющим тоном, что Бруно, во-первых, не сдержал улыбки, а во-вторых, не смог отказать этим двум чудам, даже невзирая на уже развившуюся головную боль от дневной работы.       Серебряный смех Катрины и восторженные хлопки в ладоши Камило эхом проносятся из воспоминания, когда песок, искрящий и переливающийся зелёными всполохами, окружил их троих в пещере. Бруно помнил, с каким трепетом малыши переняли из его рук кусок толстого стекла, напряжённо сводя бровки. В выхваченном полотне будущего они, уже повзрослевшие, держались за руки и улыбались. Фон был расплывчатым и очертания пейзажа терялись, растворяясь в оттенках зелёного. Камило с восторгом выдохнул: – Так мы будем выглядеть? – Бруно кивнул, чувствуя, что улыбка снова сама по себе касается его губ. – Круто! – Мы держимся за руки, – улыбнулась Катрина, касаясь ладошкой руки Мадригаля, – значит, мы всегда-всегда будем дружить...       Дружить... Это слово в тот миг навсегда выгравировалось в его памяти – стало неотъемлемой частью Камило и Катрины. Бруно рассеянно улыбнулся этой мысли – да, их любовь вытекла из любви дружбы, подобно тому, как речки, собираясь, в итоге образуют море, а моря – океан. Неотвратимо и необратимо, естественно и плавно – их океан любви был чистым строге́.       Взгляду Бруно всегда было приоткрыто нечто большее – это исходило и из природной наблюдательности, и из приобретённых способностей. Иногда его дар проявлялся спонтанно, нечаянно – он касался какого-то предмета, делал что-то, отводил взгляд и тут, совершенно непроизвольно, глаза на сущую секунду загорались зелёным светом, и на него накатывали яркие вспышки картинок. Так, например, он узнал о первой беременности Джульетты… – Дядя Бруно, но ведь они будут счастливы? – едва слышно спросила тихо подкравшаяся Долорес, вырывая Бруно из потока мыслей. От её голоса мужчина резко вздрогнул, отчего-то ему казалось, что все присутствующие на семейном совете были поглощены изучением таблички и спорами по ней. – Ведь по видению они могут быть счастливы… Выдохнув, Бруно покачал головой, задумчиво наблюдая, как Пепа экспрессивно грозит пальцем на Агустина, который, видимо, снова ей возразил: – Мои ведения никогда не бывают однозначным ответом. – Так же тихо проговорил Мадригаль.– В них открываются возможные пути будущего, но в какое русло потечёт река времени – это всегда вопрос выбора. Они действительно могут быть счастливы, однако однозначного ответа, сложится ли всё к лучшему или рухнет в прах, нет. Это будет зависеть только... только от них самих – чтобы прийти к счастью, обрести друг друга, придётся проявить мужество, упорство и отвагу – если они оба найдут в себе силы, будущее будет коваться по их желанию…       Бруно медленно перевёл взгляд на племянницу, внимательнейшим образом всматриваясь в глаза Долорес. Только сейчас он заметил, что одного человека не было в комнате, хотя по статусу “взрослого” в семье ему, как и Долорес, полагалось быть здесь. Но Бруно заинтриговало иное – ведь этот человек появлялся в песке времени, когда Мадригаль заглядывал по просьбе Альмы в будущее три луны тому назад. Балансируя над нерешительностью вторгнуться в личное пространство и острым любопытством особенного случая, Бруно всё же спросил, понизив голос до едва уловимого обычным ухом шёпота: – Долорес, а где Мариано?

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Камило, совершенно вымотанный и подавленный, осел на ступеньки лестницы, ведущей на второй ярус его комнаты. Руки бессильно легли на колени, голова безвольно и понуро опустилась. Отсутствующий взгляд был устремлён на стык досок в рисунке пола, но проходил сквозь него куда-то в безмерную пустоту. Он перепробовал всё, что можно, но ни дверь, ни ставни не поддались даже под силой облика Луизы. И от всех безрезультатных и излишне многочисленных – в силу его природного упорства – попыток Камило истощил весь оставшийся запал. Закономерно следом рассыпалась вдребезги и мысленная волевая выдержка – доселе он запрещал себе думать о чем-то большем, чем просто выбраться отсюда, вся перспектива упиралась в один исход – спасение из запертого пространства.        Механика действий способствовала поддержанию отвлечённости, однако теперь, потерпев неудачу, усевшись на лестнице, обессиленный, поток сдерживаемых мыслей забурлил, прорываясь через остатки разрушенной плотины.       Мадригаль удручённо выдохнул, опуская голову и зарываясь пальцами в волосах. Только сейчас он в полной мере осознал – позволил себе осознать, что происходит. Из мелких осколков складывалась картина, пугающая своим размахом и странностью. “Катрина…”       Eго родители вероломно договорились с её отцом об их помолвке. Вот так просто – в обход и его, и, как Камило всё же хотел верить, её. Мысль, что Катрина знает о завтрашнем и ни словом не обмолвилась об этом утром, не на шутку горчила на вкус, отдаваясь болью по всему телу, как резкий удар со спины. Для Камило это было нечто невозможное – за все эти долгие годы дружбы они никогда не лгали друг другу, уважая честность и доверие.       Потому он быстро отмёл это невообразимое сомнение на задворки сознания, не позволяя тому укорениться в его душе.       Тем не менее, даже исключая мысль о предательстве, ситуация лучше не становилась. Камило с силой сжал пальцами кудрявые каштановые волосы – он был в отчаянии. Сердце стучало с завидностью скорого метронома.       Ужас всей этой комедии заключался в краеугольном камне – в том, в чём юноша едва посмел признаться себе украдкой уже давно. Против всех писаных и неписаных законов дружбы, наперекор общественному мнению – вопреки всем устоям, Камило понимал, что всё-всё испортил – полюбив Катрину сильнее, чем должен был.       Должная любовь к этой замечательной девушке, волосы которой всегда пахли яблоками, как к надёжному другу необратимо изменилась. Даже если намеренно задаться вопросом, когда его чувства переменились, став больше и сильнее, он бы не смог ответить – так тихо, так плавно, естественно его чистая любовь получила новую оболочку.       Поначалу он даже не заметил этой перемены, однако осознание не заставило себя долго ждать: был тихий вечер, лучи косо падали, заливая яблоневый сад золотистым светом. Они вдвоём забрались на раскидистое крепкое дерево, бывшее всё в буйном цвету – аромат мелких белых цветочков разлетался массивным пластом на всю деревушку. По обыкновению они читали друг другу вслух понравившиеся моменты из книг. Камило особенно нравилось зачитывать ей какие-то комичные ситуации – он быстро менял облики и старательно имитировал голос под героев, наслаждаясь тем, как Катрина заливается искренним смехом, перехватившись за живот.       В тот раз он зачитывал ей “Приключения Гекльберри Финна”, и Катрина попросила одолжить ей эту книгу на время, чтобы ознакомиться полностью. С нескрываемой улыбкой радости Камило протянул Флорезе немаленький томик. Она взяла книгу, и тогда их пальцы легко соприкоснулись. Мимолётно, едва ощутимо. Но тогда Мадригаль почувствовал всё иначе, и кончики его ушей вспыхнули. Касание получилось неловким, смазанным – это был первый раз, когда Камило явственно осознал, что чувствует к ней нечто необычайно большее, чем “дружбу”.       Эта предательская перемена приносила ворох проблем. Камило отчаянно пытался спрятать свою любовь в себе, но с каждым днём ему становилось ясно – быть прежним он уже не мог, как ни старался.       Привычные касания, воспринимаемые им раньше так легко и тепло, вдруг стали настоящим испытанием – Камило неотвратимо смущался, а замечая смущение – стыдливо смущался сильнее уже его – уши рделись всякий раз, как Катрина обыкновенно и мягко касалась смуглой руки Мадригаля, как они обнимались, как она мимолётно касалась губами его щеки, как он, не отдавая себе отчёта почему, вдруг вёл пальцами по её щеке, убирая выбившуюся вьющуюся прядку за ухо…       Камило изводился, пытаясь принудить себя чувствовать прежнее, но каждый раз терпел поражение. Это было невозможно – он не должен был ощущать такое к своей лучшей подруге и он не имел права признаться ей в этом – ведь такая новость перевернула бы их дружбу с ног на голову, как сильнейший ураган, разрушило бы весь сложившийся привычный уклад, пошатнуло стойкое равновесие.       Он не имел права так поступать. И потому Камило пообещал самому себе сохранить эту перемену в тайне, под семью, нет, под семьюдесятью семью замками. А теперь…       Камило обессиленно выдохнул, жмурясь и открывая глаза. На душе было невыносимо пусто. В комнате было уже порядком темно – времени прошло много, а он так и не удосужился зажечь свечи, но глаза привыкли к темноте и, собственно, в свете всего свершившегося, юноше было совершенно не до того.       В потёмках комната выглядела ещё более магической и странной – на первом ярусе, который он в шутку называл “кабинет”, стоял широкий письменный стол, много книжных шкафов, мольберт, на коем Мадригаль изредка рисовал не самые живописные по его мнению картины; тут же был гончарный круг, где изредка предпринимались попытки смастерить что-то хоть отдалённо напоминающие горшки. Это хобби Камило перенял у двоюродной сестрёнки – Мирабель с большим энтузиазмом делала причудливые горшки, обжигала их и по-особенному, с душой расписывала, а потом дарила Изабелле и другим любителям растений.       Чуть поодаль от круга стоял широкий крепкий стол, на котором хаотично лежали инструменты для обработки дерева – острый перочинный нож, пила, неувесистый топор, тесло, резец и рубанок, напильник и гора стамесок. С резьбой по дереву у Камило дела обстояли лучше – он сумел освоить и перенять у лучших мастеров деревни практически все виды обработки дерева. Начав с контурной резьбы, Мадригаль постепенно добрался до околоскульптурной.       Ему нравилось это методичное занятие – оно приносило спокойствие и устойчивое умиротворение. Даже сейчас, уже пройдя уж точно три стадии из возможных этапов горевания, юноша, задержавшись взглядом на напильнике было подумал отвлечься, раз уж все выходы из комнаты были учтиво заперты Каситой, но не нашёл в себе сил подняться. В попытке открыть или выломать дверь он истратил все худо-бедно оставшиеся после рабочего дня запасы энергии.       Камило устало подпёр щёку кулаком, устремляя отстранённый взгляд в никуда сквозь предметы. “Катастрофа. Сущая катастрофа…” – От долгого напряжения и общей накопившейся усталости его мысли уже путались. Поэтому, немного позже в голове пронеслось короткое скорбное обвинение и раскаяние. – “Я самый настоящий предатель. Весь этот фарс было бы легче сносить, не испорть я всё…” – В то же время он понимал, что всё же ни один человек не властен над таким сильным чувством, как любовь, и винить себя в этом было глупо. Но горечь осознания ещё долгое время давила на него в тишине и темноте комнаты.       Камило не мог понять, сколько времени прошло с того момента, как его заперли – часы были у него в комнате только на третьем ярусе, а волшебные двери приглушали практически все звуки вне комнат. Словно пустынник он был предоставлен самому себе, однако это ощущалось не радостным добровольным отшельничеством, а скорее заточением. Как птица в клетке, чьё сердце рвалось с большим усилием на свободу. Камило уже определил сам для себя, что если и сможет выбраться, то первичным для него будет отнюдь не разговор с родителями. Перво-наперво ему хотелось тут же отправиться к Катрине – для Камило стало жизненно необходимо знать, было ли ей уже известно о предстоящем событии, и, если нет, он был просто обязан предупредить Флорезу, а ещё…       Мысли снова стали путаться в клубок. Какая-то часть здравого смысла подсказывала, что по общим ощущениям время было уже за полночь. С одной стороны, ему уже стоило бы встать и подняться на третий ярус по лестнице, минуя зеркальный лабиринт, который Касита часто заботливо перестраивала для него на втором ярусе, переодеться в пижаму и откинуться на подушки. С другой стороны, Камило понимал, что сегодня он не заснёт – попросту не сможет.       Словно в подтверждение его мыслей белое пятно – злосчастный праздничный костюм с позолоченной отделкой, предназначенный на завтрашнее событие – стало белее. А ещё краем глаза Камило уловил какое-то лёгкое движение. Угнетённый бездвижием последнего часа, Мадригаль резко повернулся.       Сначала Камило решил, что у него галлюцинации – он часто слышал от Катрины, что некоторые растения, которые она собирает крайне редко, обладают подобным свойством. Галлюцинация была жёлтым огоньком, маленьким, не более напёрстка. Огонёк парил над тесаком , медленно планируя сверху, затем изменил свою траекторию, приближаясь к юноше.       Камило сощурился и вдруг с облегчением и полусмешком выдохнул – это был светлячок, а не фантом его воображения. Одинокое одиночество комнаты возвело его дружелюбие и любопытство до значительной максимы, потому Мадригаль даже приветливо подставил жуку свою руку, как площадку для посадки. Огонёк легонько коснулся его кожи, но полёта не прекратил. Сделав пару петель, светлячок взял новый курс, облетая юношу – так жучок покружил добрых три раза, а затем рванул над лестницей на второй ярус. Камило задумчиво поджал губы и, обернувшись, проводил медленно удалявшийся круглый световой шарик глазами. Тут он вздрогнул – в его комнате не водились светлячки. Никогда. А учитывая, что сейчас и дверь, и окна были заперты Каситой, а этот маленький жук всё же появился здесь – где-то был выход, о котором Мадригаль не догадывался.       Ноги неприятно покалывало, но Камило резко вскочил и, перескакивая через ступеньку, поспешно поднялся вверх за огоньком. Он почти нагнал жука, чьё свечение причудливо преумножалось зеркалами, коими был заставлен весь второй этаж – наверное так магическая Свеча хотела оградить его от дарованного ею же дара – многоличие на людях и единственное истинное лицо дома – почти нагнал, когда тот подлетел к другой лестнице. От спешки Камило чуть было не упал, зацепившись ногой, но вовремя удержался за перила и, фыркнув, забрался на верхний ярус.       Здесь была спальня – незамысловатая, простая. Кровать да пара шкафов. Единственное её отличие от классического варианта было обилие подушек – самых разных цветов и размеров они громоздились большой кучей на широкой кровати.       Камило напряжённо замер, неотрывно следя за движущимся насекомым. Всё нутро юноши дрожало, вытянувшись одной струной. Огонёк, едва мерцая, стал кружить по комнате, делая виражи.       Юноша терпеливо ждал, хотя волнение захлестывало его через край. Но даже отчаяние заточенного дало слабину – в какой-то момент Мадригаль уже хотел махнуть рукой – от светового представления не было ровным счётом никакого толка. Но стоило Камило разочарованно шаркнуть сандалией и сделать шаг к лестнице, как стены дрогнули.       Он замер вновь, ошарашенно оглядываясь – звук был коротким, что смахивал на простую погрешность уставшего сознания. Наступившая тишина показалась оглушительной. Но тут дрожащий грохот повторился, и крыша, бывшая над третьим ярусом медленно, но верно начала приподниматься, как крышка от банки с приправами.       Тёмное полотно звёздного неба плавной полосой расползалось над стеной. Светлячок метнулся и вылетел наружу. Камило выжидающе следил. Наверху послышались голоса, но интонацию, смысл и хозяев их в этом дребезжании стен и крыши было совершенно невозможной задачей. Вдруг грохот замер и в образовавшееся небесное полотно со стороны крыши произошло вторжение – Камило потребовалась секунда, чтобы с удивлением проговорить, чувствуя подступающий радостный смех: – Мирабель? – Девушка улыбнулась в ответ и кивнула. Она свесилась с крыши, её короткие кудрявые волосы забавно обрамляли голову наоборот, вверх тормашками, очки держались лишь волей чуда. – Сейчас, потерпи ещё немного, мы тебя вытащим. – Быстро протараторила она и исчезла. Послышался её голос. – Иза, давай. В образовавшееся пространство между крышей и стеной медленно начал заползать насыщенно-зелёный плющ – он рос с завидной быстротой, завиваясь и скользя по стене, ластясь по полу. Что-то всколыхнулось в душе Камило – решительность и смелость, смешавшись, придали ему сил. Он скоро подошел к растению и, обхватив понадёжней и покрепче толстый ствол, хотел было поползти по тому вверх, но плющ едва почувствовав его, быстро обхватил его запястья и щиколотки вьющимися стеблями и потянул его наружу. На свободу. – Луиза, опускай! – Камило рассеянно заморгал, привыкая к более светлой улице, залитой лунным светом. Пока его глаза привыкали, плющ мягко поставил его на черепицу крыши. Мадригаль машинально отряхнулся, смахнув побелку со своего пончо. Он огляделся – перед ним стояла настоящая команда, которую можно было смело отправлять на спасение мира. Изабелла, разобравшись с плющом и пустив его виться по крыше, упёрла руки в боки своего тёмного платья с яркими пятнами. Рядом с ней стояли Мирабель и Антонио. Вокруг высокого десятилетнего брата кружились стайка мерцающих светлячков. Откуда-то с обратной стороны крыши, появилась Луиза – она в два прыжка преодолела это расстояние с завидной грацией. Лица всех Мадригалей сияли довольными улыбками. – Вы меня вытащили. – Удивление и счастье сквозили в каждом слове. Наступившее освобождение казалось нереальным сном, что Камило не мог даже придумать, как выразить свою благодарность. – Я поверить не могу, думал там до утра просижу… – Скажи спасибо Мариано и Долорес. – Улыбнулась Мирабель. – Она послала его сказать нам, что… происходит. – Ничего себе, – юноша по привычке задумчиво почесал затылок. Мысль, что ему на помощь мог прийти раздражающий зять раньше показалась бы чем-то вроде неудачного анекдота. Луиза кивнула, подтверждая. – Он быстро рассказал суть и что тебя заперли. – Мы решили, это не столь правильно,– продолжила Мирабель, поправляя очки,– мы все. Если мы можем тебе чем-то помочь – только скажи… Антонио недовольно поморщился. – Я поверить не могу, что наши мама и папа такое придумали. – Паренёк поджал губы, упрямо сжимая кулачки. Глаза его блеснули в лунном свете. – Так нельзя. Совершенно нельзя. Ты должен бежать. Куда-нибудь за пределы Долины – я читал в энциклопедии, что где-то рядом с нами должно быть море… Камило рассмеялся на это предложение. – Быть может, бежать так далеко и не столь обязательно,– мягко возразила Изабелла,– но томиться в комнате, ожидая своей участи ещё хуже. – Спасибо вам огромное. – Камило подошёл к брату и обнял его, потрепав того за волосы. Младший резким движением прижался к нему, в этом сквозило отчаянное сочувствие. – Пустое, после услышанного мы всё равно бы не смогли остаться в стороне. – Улыбнулась Мирабель. – Выбор – это то, чего никогда нельзя лишать… – Да и план был простой. – Кивнула ей Луиза, хлопнув в ладоши. – Антонио уговорил светлячков пробраться в комнату и выманить тебя наверх, я крышу подняла – Касита пособила, а Иза плющом тебя вытащила. – Чуть оглядевшись, девушка добавила. – Мирабель координировала. Сестра улыбнулась на такое звание – прямо генеральский чин. Луна блеснула в стеклах её очков, когда она спросила, слегка участливо кивнув: – Что будешь делать? Камило чуть нахмурился. – Мне надо увидеться с ней… с Катриной. Сдаётся мне, для нас двоих эта новость – большой сюрприз… – А бежать? – поднял голову Антонио. Светлячки, видимо, уловив его настроение, закружились вокруг. Старший брат отрицательно покачал головой, мальчик упрямо отстранился, упираясь. – А я думаю, надо бежать… – У них ещё идёт семейный совет, да и мы, как могли, старались не сильно шуметь – даже с крышей вышло не очень громко. – Перебила мальчишку Иза, пуская плющ по крыше так, чтобы Камило было удобно встать на растение, а то опустило бы его с третьего этажа на землю. – Но Антонио в чём-то прав – тебя скоро хватятся. Самое позднее, под утро. Мой тебе совет – затаись где-нибудь на пару дней и дай нам знать, как тебя найти. – Она подошла ближе, сочувственно коснулась его плеча и с грустью улыбнулась. – Я знаю, какого это – когда тебя прочат за того, кто тебе немил. И хуже этого чувства мне сложно вообразить… – она запнулась – что-то в лице Камило вызвало у неё проблеск догадки. – Но возможно, я ошибаюсь?..       Камило виновато улыбнулся – ни с того, ни с сего, под проницательными глазами Изы ему стало неловко, ведь он не походил на составленный ею образ. История их помолвок отличалась – Марияно совершенно ей не нравился, быть может, они могли стать хорошими друзьями, но явно не партнёрами, а в его случае всё было сумбурно и он был по уши влюблён в ту, кому столь нежданно ему про́чили. – Да. – Коротко пояснил юноша. Изабелла, чуть задумавшись, кивнула, подводя плющ одним взмахом руки. – Он спустит тебя вниз. – Мягко пояснила она, закручивая вьющуюся лозу вокруг его запястий для надёжности. Мирабель участливо шагнула к ним. – Если тебе потребуется помощь – дай нам знать. – Спасибо. Я у вас в долгу. – Камило улыбнулся, рассматривая всё молодое поколение в сборе. Плющ медленно заскользил вниз, утягивая его с крыши. Изабелла махнула ладошкой, то ли прощаясь, то ли помогая растению. – Это меньшее, чем мы могли помочь. Удачи тебе.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Когда вечерние лучи ещё мимолётно и ласково касались своими золотым светом долины, с Северной тропы, чуть медлительно, но всё же воодушевлённо через заросли на полянку вышла Катрина. В её шагах, мягко приминающих колкую траву, скользила едва заметная усталость – ступни всё более приземлялись на пятку, чем на носок. Однако на лице девушки играла неизменная тёплая улыбка, а сердце билось в приятном ритме, ритме счастья.       Только выйдя из джунглей, она чуть оглянулась по правую сторону на дом Мадригалей – Катрина очень хотела поскорее рассказать Камило о своей невероятной удаче, которая неизменно стала осуществимой только благодаря его подарку – компасу. Да и вечернее посещение Каситы являлось частью мозаики её жизни – посидеть на кухне с тётей Джульеттой, поболтать с Мирабель и Камило, обсудив все пропущенные новости за дневное время на сборах; перекинуться парой слов с дядей Агустином или, смеясь и кружась под руку с Камило, потанцевать под любимую пластинку дяди Феликса; узнать имя нового компаньона Антонио или удивиться невероятным свершениям Луизы; или узнать, как обстоят дела у Изабеллы – сколько лекарственных растений можно будет собрать завтра с её огорода, а может, угадать настроение тёти Пепы по тучке или радуге...       Однако, поправив ремень сумки, Флореза поджала губы, ощущая голос ответственности – цветок надо было скорее доставить домой и начать необходимые исследования, пока возможное призрачное время жизни не ускользнуло из этого желанного растения.       К тому же, Катрина очень хотела также обрадовать и отца – после стольких лет поисков, всё было не напрасно, эта эфемерная, мнимая мечта, которой, как думали все горожане, бредил молодой доктор, была реальностью. Словно в подтверждение мыслей, в сумке брякнули склянки с горной водой, в которых Катрина несла пять экземпляров.       Она ускорила шаг, упорно заглушая дискомфорт, исходящий от правой ступни – из-за столь долгого хождения, несмотря на все предосторожности, сандаля всё же чуть натёрла ногу. Но в сравнении с невероятным подарком судьбы, всё это кажется одной сплошной мелочью, что и замечать не стоит. И вновь улыбнувшись, девушка плавно проскользила по тропинке, витиевато идущей вдоль окраины домов, отперла низенькую калитку и наконец-то вошла в родной дом, глухо стукнув задней дверью. В коридоре пахнет свежевысушенными травами и едва слышимыми нотками фенола и медикаментов – эти отзвуки докторского бремени буквально пропитали весь дом Флорезов, вытекая из травной, аптеки и вечно шумной лабораторной комнаты, где стоит автоклав для стерилизации и не переставая жужжит аппарат, вырабатывающий закись азота и кислород для наркоза.       Катрина глубоко вдыхает, находя в этом какое-то успокоение – столь привычный, домашний запах стал для неё родным – он присутствует всегда, меняется лишь его насыщенность. Оттого Лукас, презиравший всё медицинское, сколько она помнила своего старшего брата, всегда пытался изгнать этот аромат из своей комнаты на втором этаже – его окно затворялось полностью очень редко.       Катрина топчется на коврике, стряхивая грязь и пыль тропиков, а после – радостно идёт по коридору, вслушиваясь в звуки дома. Дверь, ведущая в кабинет отца, плотно закрыта. Катрина, несколько поколебавшись, всё же не находит в себе сил постучать и потревожить Габриеля. В последнее время, как это ни прискорбно, она замечала – они отстранились друг от друга. Хоть этот холодный срок был коротким и едва составлял два месяца, многое привычное уже стало иным, хрупким и призрачным, что попытки возродить всё в старое русло удерживались опасением испортить дело окончательно. Потому Флореза заворачивает в комнату с травами и оставляет там все пакеты с сегодняшним уловом, а затем вприпрыжку бежит в аптекарскую, где вечерний звон переставляемых склянок указывает на то, что дедушка уже принялся делать вечерние микстуры.       Слух не подводит её – Диего Флореза действительно “колдует” с колбами, то и дело заглядывая в рецепты. От сосредоточенности, граничившей с изнеможённостью, он даже не сразу замечает, как Катрина вошла. – Деда, добрый вечер. – Диего вздрогнул, застигнутый врасплох. От испуга из рук мужчины чуть не выскочила пробирка, круглое дно которой старый врач усердно держал над огнём спиртовки. Катрина виновато поджала губы. – Прости, я не хотела тебя напугать… Уже придя в себя, Диего мягко улыбнулся, тихо смеясь. Улыбка привычно потонула в его бороде, но всё же в ней проскользнуло что-то потаённое и кислое, фальшивое – мелькнуло быстро, как вспышка, но вынудило Катрину насторожиться. – Кáта, милая, рад, что ты вернулась, внученька, теперь все дома, все в сборе. – Флореза чуть наклонил голову, взгляд его смущённо метнулся по столу. – Камило забегал днём, предупреждал, что ты задержишься… – Ах, деда, сегодня такой интересный день выдался – я так далеко ушла… Его руки чуть дрогнули, он спешно вылил содержимое пробирки в стоявшую рядом колбу и начал выкладывать рецепты из общей стопки по столу. – Очень-очень рад, милая. – Его движения стали напряжёнными, беспокойными. Флореза поспешно обернулся к шкафу, доставая ещё несколько штативов с пробирками. Стекло мелко неслушно задребезжало. – Очень-очень рад… – Представляешь… – с волнением и предыханием начала было Катрина, уже намереваясь снять лямку сумки с плеча и ошарашить дедушку своим сокровищем-находкой, когда Диего, так и не смотря в сторону внучки, тихо, но твёрдо прервал её. – Катрина, милая, очень много рецептов… – несколько замешкавшись Флореза ещё зашелестел листами с назначениями, вдумчиво в них вчитываясь. Голос чуть задрожал, став быстрым, волнуемым потоком наподобие горной речки – мелкая молниеносная, она преодолевает за один фут множество камней и оттого бурлит каскадом всё больше и больше, – внученька, давай поговорим чуть позже. Пациенты ждут вечерних микстур – понимаешь, ведь мне надо сосредоточиться… Положи растения в травную, пожалуйста, и мы обязательно их с тобой просмотрим вместе. Заодно расскажешь и обо всём новом… Диего заискивающе взглянул на неё, но тут же отвёл взгляд к спиртовке и растворам.       А Флореза-младшая смутилась, несколько ошарашенно замерев с сумкой в руке. На языке горьким привкусом легло замешательство – она совершенно не понимала, в чем причина такой холодной спешной отстранённости дедушки – тихого, мирного, чуткого, такого проницательного и понимающего. До её клада было рукой подать – стоило всего лишь откинуть верхнюю материю сумки и всё, под ней уже были пять аккуратных склянок с заветным цветком. Но озадаченность вкýпе с замешательством комом встают в горле, и Катрина молча кивает и спешно выходит из аптекарской комнаты, сильнее прижимая сумку к груди. Сердце до боли сжимается от обиды – какой-то детской, разлитой, охватывающей, как тиски. На лестнице лёгкое наваждение спадает: дойдя до последней ступеньки, Катрина вдруг понимает, что не всё потеряно – она может поделиться открытием с братом. “Лу наверняка будет рад это услышать – после всего, что он вынес… Он обрадуется, если то, что произошло с мамой, больше не повторится…” – Катрина поджимает губы, но всё же медленно добавляет ещё щепотку правды в эту гору, – “если, конечно, все пробы дадут положительный результат…”       В коридоре царит лёгкий полумрак – зажжены лишь несколько светильников. Они отбрасывают причудливые танцующие тени, что накладываются друг на друга узорами. Катрина делает глубокий вдох, подходя к закрытой деревянной двери. Ей против воли вспоминается их утренняя стычка и последующее перемирие – и остаётся лишь надеется, что за минувший день дела у брата не переменились в худшую сторону. – Лу? – Флореза стучит по двери, вслушиваясь в вязкую тишину по ту сторону. – Ты здесь? Она выжидающе замирает и, кажется, даже не дышит – мгновение до ответа кажется безбрежной вечностью. – Да. – Доносится с той стороны. Голос звучит приглушённо и, Катрина с горьким уколом понимает, что в тон утреннему – ворчливо. – Я могу зайти? – Девушка запинается, сильнее сжимая сумку руками. – Мне надо сказать тебе нечто очень важное... – Катрина не успевает договорить, как брат настойчиво перебивает её. Слова доносятся чётче, приобретая острые ноты: – О, поздравляю! – Саркастично и громко хмыкает Лукас. Невзирая на закрытую дверь, Катрина готова поспорить с любым человеком – сейчас её брат сидит на кровати или стоит у своих тренажеров, скрестив руки на груди и ворчливо сведя брови. Важный и насупленный, с кислой ухмылкой – такая всегда сопровождала Лу, когда тот подспудно надеялся побольнее надавить словом. – Желаю счастья и всех благ...       Девушка щуриться и растерянно смотрит на дверь, будто бы эта древесина может подсказать ей, что это значит. Воистину, иной раз Лукас петляет как последняя змея в песке, говоря сложными метафорами и загадками, подоплёка которых едва ли отражает истинный смысл его мыслей. Вновь сбитая с толку, второй раз за этот короткий вечер, Катрина едва находит, что сказать: – Я не понимаю, о чем ты... – О, только не надо делать вид, будто бы ты ничего не понимаешь. – Рассерженно взъедается Лу. В голосе сквозит звонкая обида, но в ту же секунду, будто бы прикусив язык, брат тут же замолкает, запихивая желчь куда подальше. – Ладно, всё, иди. Я занят… – Но Лу... – Катрина, давай не будем всё усложнять. Я… – Древесина приглушённо замолкает, а в Катрине поднимается уставшая волна негодования – она была измотана дорогой и общим напряжением, которое требовало такое занятие, как сбор лекарств, а вернувшись в родной дом с большим открытием, получала столь “тёплый” приём. – Я правда, очень занят. Ты лучше иди... – Лу… – Довольно. – Лукас… – Давай не будем… – Ты даже не выслушал, что я хочу тебе рассказать, а уже гонишь прочь! – Возмущенно восклицает Катрина. Лёд спокойствия вдребезги ломается и крошится хладными осколками на душевную рану. – Да сказал же – знаю я, что ты хочешь мне сказать – наслышан! – Взвивается Флореза-старший в ответ, сердито и сбивчиво дыша через слово. Они оба даже не заметили, как новый спор разгорелся, будто хорошо сложенный костёр. – Всё, закрыли тему... – Что значит “закрыли”? – На глаза наворачиваются щипающие слёзы. Узор древесины растекается, делаясь размытым. Катрина буквально чувствует, как эти колкие холодные слова лезвиями впиваются в её и без того измотанную душу. – “Закрыли” означает “закрыли”. – Сердито отзывается брат. – Хватит. Иди к себе… – Ну и пожалуйста! – Взрывается она, рассерженно стукнув кулаком по двери – жаль, Лукас не почувствует всей вложенной “любви” в этот жест. Развернувшись на плоских каблуках сандалий, Флореза марширует прочь. – Эй, на ночь надо стучать три раза. – С натягом возмущается Лу, напоминая правильность этого ритуала, но Катрина, явно игнорируя это замечание, уже раскладывает лестницу и начинает подниматься. – Стукни, как положено... – Сам стучи “как положено”. – Огрызается она и громко хлопает люком. Хочется схватиться за голову, запустив пальцы в растрёпанные кудрявые волосы и остановить время – что за напасть! “Поссорились. Второй раз за день…” – Катрина с тоскливой болью посмотрела на закрытую лестницу, служащую каким-то безмолвным укором ей. – “Опять он взъелся с полуслова… хотя я тоже хороша – вспылила в ответ…”       Устало вздохнув, Флореза медленно стянула сандалии, поставив те в специально отведённое им место, а затем, мимолётно оглядев свою правую ступню и найдя заработанную мозоль несущественной, босиком прошлепала к своему рабочему столу. Сумка глухо приземляется на дубовую поверхность. Катрина бодриться, чуть жмурится и трёт глаза – в уже наступивших вечерних сумерках дневная усталость даёт о себе знать. Девушка наощупь отыскивает коробок со спичками, быстро достаёт одну и чиркает, зажигая три свечки. Стол и половина комнаты озаряется мягким тёплым свечением, отвоёвывая рабочее пространство у утомлённости. Флореза сосредоточенно поджимает губы, начиная доставать склянки с цветками, осторожно и аккуратно – усилиями воли ей всё же удаётся прогнать общую разбитость в дальний угол своего тела и вынудить ту затаиться. Ей нужно работать.       Одна склянка из пяти тут же отставляется в сторону – эта отправится Изабелле Мадригаль. После разрушения Каситы, преодоления семейных передряг и возвращения магии девушка наконец-то смогла снять с себя маску “идеального, золотого ребёнка” – она стала более живой, эмоциональной, ярко – словно растение, которое всю жизнь было сдерживаемо стеклянным куполом, а тут вдруг получило свободу и обретало свой истинный раскидистый рост – по-своему уникальный и не менее прекрасный.       Теперь Иза, сбросив с плеч вечный гнёт искусственного образа, открыла свой дар с новой стороны. Если раньше она украдкой стыдилась его – выращивая только цветочки, красивые глазу, бесполезные делу, то теперь её силы росли и укреплялись, и первенец Агустина и Джульетты открывала неизведанные грани дозволенного. Для этого Изабелла “ходила на уроки” – по её собственному выражению – местные фермеры и садоводы показывали ей овощи и фрукты, рассказывая все необходимые нюансы их выращивания, а доктор Диего Флореза любезно предоставлял ей свой аптекарский огород для исследований. Иза старательно изучала эти новые растения и по мере сил старалась выращивать нечто схожее. Через год практики в Мадригаль ярко раскрылся сельскохозяйственный потенциал – кофе, бананы, рис, кукуруза, сахарный тростник, шоколадное дерево, фике, панела, самые различные овощи и фрукты довольно скоро вырастали по мягкому движению её руки и мысленному волевому приказу. Тонкие стебли вдруг произрастали из почвы, рыхля пепловую почву и проклёвываясь к солнцу.       Однако, к общему сожалению и Изы, и Диего, с лекарственными растениями у неё не задалось – те требовали очень большой концентрации и хорошо отработанного навыка. А большая часть растений, выращенных Изабеллой, уступали по медицинским свойствам своим “диким” собратьям. Всё же к некоторым травам Изабелла подход нашла – за этим свежим урожаем раз в неделю приходил кто-нибудь из Флорезов.       Но несмотря на эти трудности, Катрина питала лёгкую надежду, что Иза справится с этим цветком, который чуть поблёскивал своими жёлто-розовыми лепестками в лунном свете – один она передаст ей.       Катрина раскладывает инструменты, осторожно освобождает микроскоп из чехла, настраивает на нём свет. Затем начинается долгая кропотливая работа, которая захватывает её всю без остатка, будто невероятное цунами или сильный смерч. Губы сосредоточенно сжаты, руки интуитивно и точно выполняют любой приказ разума. Катрина теряется во времени и пространстве – кажется, весь мир сжался до одного дубового рабочего стола с гладкой поверхностью, за которым она пыталась сделать нужные образцы из четырёх цветков.       Белый налёт на салатовых листьях смущает – Флореза внимательно всматривается в него поначалу через лупу, затем – микроскоп. Сомнений не остаётся – на всех листках этого загадочного растения идёт плесень, определённо одна и та же. Девушка хмурится – это неспроста. Ничего в природе не бывает просто так, по воле случая. Катрина достаёт предметные стёкла и медленно, намеренно неторопливо, глубоко дыша и замирая, делает препараты из белесоватого налёта на листьях и кладёт его под микроскоп. Чуть крутит колёсико, регулирующее фокус. На светлом фоне проглядывается многоклеточный мицелий. Тонкие нити, соединяясь друг с другом, формируют тело плесневого гриба – призрачный рисунок, от них отходят вертикальные палочки – гифы, прорастающие в спорангии, похожие на метёлки. Катрина, действуя интуитивно, записывает и это в блокнот, параллельно решая включить и плесень в лабораторные испытания.       За открытым широким окном вечерние сумерки всё сильнее сгущаются, с каждой минутой обретая бóльшую силу. Когда девушка наконец встаёт из-за стола, подходя к окну, на улице уже вовсю царствует ночь – тёмная тропическая, непроглядная. Катрина садится на подоконник и, перекинув через него ноги, спрыгивает на балкон – её комната была мансардой, являющаяся надстройкой над уже сложенным двухэтажным домом. На крыше второго этажа был сложен хороший дощатый балкон, занимавший добрые две трети всей поверхности. Балкон был укрыт плотным брезентовым навесом, крепившимся от крыши мансарды к балкам по периметрам. Здесь Катрина устроила себе свой аптекарский сад и лабораторию в одном флаконе.       Она сама высаживала в причудливые глиняные горшки, подаренные ей Мирабель, некоторые неприхотливые растения, ухаживала за ними – поливала, рыхлила, когда было нужно. Получалось, конечно, не так хорошо, как у Изабеллы одним махом руки и не так сметливо, как у деды Диего на заднем дворике, но всё же цветы приживались и росли, зеленея и радуя глаз.       Также здесь стоял её личный термостат – таким громким названием она одарила металлический шкаф, стоявший рядом с дымоходом, который шёл с первого этажа из комнаты с травами – там была жаркая печь, вечно подтапливаемая, чтобы растения в комнате не увядали, а сушились. Дымовая труба день и ночь несла вокруг себя лёгкое тепло, а шкаф-термостат примыкал к ней.       Катрина привычным движением отпирает незамысловатый замок-задвижку и открывает дверцы. Знающим взглядом она быстро находит нужные чашки Петри – вот они, лежат на второй полке. Справа – чашки с разведёнными грамположительными бактериями, слева – грамотрицательными. Все, естественно, условно патогенные – разводить на крыше рядом с лазаретом опасных для здоровья микробов ей не позволил бы никто – ни отец, ни добрый дедушка, ни, уж тем более, брат. Катрина берёт по четыре чашки каждой. Затем медленно возвращается в комнату тем же путём – через широкое окно. “Хоть бы я оказалась права, а эта приписка о растении в дедушкином фолианте – правдивой…” – Катрина методично раскладывает образцы растения и плесени по несколько в разные чашки Петри, сосредоточенно хмурясь и беспрестанно размышляя. – “Господи, пусть хоть в чем-то здесь будет это поистине уникальное волшебное вещество, способное уничтожать микроорганизмы…” Всё становится как в тумане, когда она возвращает все чашки в термостат и запирает дверь. И только с лязгом железной задвижки, этот туман спадает. Катрина прислоняется горящим от волнения лбом к холодной дверце. Сердце, более не сдерживаемое разумом, начинает биться чаще, глухо стучась о грудину. В пальцах проходит мелкая дрожь, колкая, холодящая, что девушка вынужденно прижимает руки к груди, пытаясь глубоко дышать.       Она знала, что за волнение её охватило. Это была не столь радость наполовину завершённой мечты – найти этот чудесный эфемерный цветок. Здесь крылось иное. Катрина прикрывает глаза. Сердце скоро и ритмично стучит, будто бы само хочет поведать историю – кто знает, может кто-то и умеет распознать слова в его биении: “бум-бум, бум-бум…”       Поиск этого цветка, упоминание которого было столь иллюзорным, что едва ли могло быть правдой, начался из-за одного конкретного события – отправной точки, омрачённой тёмной вуалью смерти. Габриель Флореза начал самозабвенные поиски после смерти жены в родильной горячке. “После смерти мамы… после моего рождения…” – Катрина чувствует, как при этой мысли на глаза тут же накатывают солёные слёзы, щиплются, переполняют её через край и холодно скользят по щекам.       Отец редко рассказывал эту историю, пытался и сам унять боль утраты, что пробила в его сердце большую дыру. Дедушка рассказывал, но неохотно и вскользь. Самые яркие слова говорил брат – Лукас хорошо помнил мать, хоть был совсем крохой. Да и все горожане знали – Бланка Флореза умерла после того, как родила второго ребёнка – дочку.       Конечно, никто никогда не говорил всё так прямо и грубо – будто бы она, Катрина, была виновницей произошедшего, но всё же так чувствовало её сердце. И с каждым годом это убеждение заседало, как заноза, глубже, твёрже. “Если бы я не родилась, мама была бы жива…”       Эта мысль с малых лет порождала ночные кошмары. Лишь последние три года Катрина практически забыла, какого это – просыпаться до ужаса испуганной посреди ночи в холодном поту и с вскриком на губах. Такие сны изматывали, хотя случались не каждый день – около раза в неделю. Но будучи впечатлительным ребёнком, кошмары учащались в канун дня рождения. В такие минуты она желала совсем не видеть снов, никаких – ни радостных, ни страшных. Просто засыпать вечером и просыпаться поутру.       И кто знает, что с Флорезой-младшей было бы, если не помощь самого близкого друга – Камило. Когда они ночевали вместе и она просыпалась, охваченная трепетом и волнением, перепуганная темнотой ночи, со слезами и сбитым дыханием, он успокаивал её. Мягко и тихо говорил с ней, нежно вытирал солёные дорожки со щёк, целовал её в висок, и обнимал, словно тем защищая от всего мира. Иногда только от его мягкого голоса, тихого шёпота ей становилось спокойнее. “Катрина, всё хорошо... Я здесь, рядом… Всё хорошо, ты ни в чём не виновата…” – окружённая мягким ароматом апельсинов, под его голос она вновь отправлялась в царство Морфея, но уже с улыбкой на тонких губах – чуткий и добрый, заразительно жизнерадостный Камило был способен прогнать любой страх – оградить, защитить и спасти.       На самом деле, они оба спасали друг друга – Мадригаль тоже не был лишён плохих сновидений и потаённых от семьи страхов. И когда он бежал в нави, преследуемый безликими людьми или всё в тех же снах подходил к зеркалу и не видел себя, Камило резко распахивал глаза наяву и поднимался, ощупывая руками своё лицо. Попытки унять дыхание обычно терпели крах – слишком сильным был пробирающий до костей страх. Трогая пальцами нос, брови, распахнутые губы, он всё чувствовал, как его сердце шло галопом, отдаваясь громким набатом в висках.       Обычно в такие минуты, Камило ощущал, как рядом проминается матрас. Его плеча касалась мягкая тёплая ладонь, а в звенящей ночной тишине раздавался её вкрадчивый и обволакивающий голос. И сердце замедлялось, подчиняясь ритму её голоса. Катрина нежно касалась его рук, сплетая пальцы – и на душе, как по волшебству, теплело.       Быть может, они оба были травмированы этой жизнью, от которой, к сожалению, никто из взрослых так и не удосужился их защитить – но они были друг у друга, а это уже дорогого стоило.       Катрина медленно выпрямилась, глубоко вдыхая холодный воздух ночи. Из-под навеса было видно, как звёзды мирно мерцали на тёмном небосклоне. Она легко мазнула по ним взглядом и направилась обратно в комнату. Кровать чуть скрипнула, когда девушка, так и не переодевшись в домашнее, обессиленно упала на неё. Катрина лениво завернулась в одеяло, поджимая ноги к груди. Мысли сбились в неоформленный клубок – сегодня она оставила всю себя в делах и ни о чём не жалела. А больше сил ни на что не было.       Неосознанно, в сознании всплыла мерцающая картинка – зелёная табличка из толстого стекла. Это было пророчество дяди Бруно, которое она испросила у того два года назад – Катрина хотела узнать, найдёт ли хоть когда-нибудь этот волшебный цветок. И так как память о Бланке была свежа – Бруно хорошо запомнил тот день, когда подруга его сестры скончалась, а Пепа, разволновавшись, устроила дождь, он согласился.       Когда они взялись за руки, а песок закружился вокруг, из беспорядочно мелькающих образов вдруг в вихре Катрина разглядела себя – она шла к цветку, что раскрывал перед ней свои искрящиеся зеленоватые лепестки. Цветок очень походил по описанию на тот самый. Но стоило Катрине из ведения потянуться и коснуться растения, почти схватить – в тот же миг цветок рассыпался на мелкие осколки. Тем не менее, на получившейся табличке из толстого зелёного стекла Флореза стояла с улыбкой, смотря не на рассыпанные мелкие осколки, а куда-то вдаль, где ярко горел жёлтый свет. – Это значит, я никогда не найду цветок? – После недолгого молчания, немного потупившись, спросила Катрина, наклоняя табличку-ведение в разные стороны. Картина оставалась неизменной. Бруно нервно поджал губы, касаясь пальцами обмуфлённого края своего зелёного пончо с узорами песочных часов. – Катрина, понимаешь, мои ведения, это не всегда прямой и ясный ответ. Это не конкретно проторенная тропа, а скорее мозаика из иносказательно сформированных образов того будущего времени, что возможно предначертано тебе при том или ином выборе. – Но цветок... – А Цветок может быть образом, – Бруно задумчиво почесал затылок, – вернее, не так. Его разрушение – то, как он рассыпался, как только будущая ты его коснулась, может быть образом. Совершенно сбитая с толку Катрина сощурилась, крутя табличку так и эдак. – И как это трактовать? Мадригаль хмыкнул, устало пожав плечами. – Что ж, это тот ещё ребус... – Дядя Бруно, – напуганная ещё больше этой неизвестностью, Флореза в отчаянии взмолилась, – дядя Бруно, прошу, помогите мне разгадать, что в этом сокрыто – этот цветок очень много значит для меня... для моей семьи... мне надо его найти – очень-очень надо… – Катрина... – Бруно медлит, но после секундного раздумья, сдаётся. – Хорошо, давай попробуем. Только предупреждаю, я могу расшифровать это так, а на самом деле всё сложнее и вообще по-другому... – Он подошёл к девушке, сел рядом по-турецки и замолчал, вдруг улыбнувшись. – А может быть, наоборот, проще. Итак, цветок – твоя цель. Однако возможно – цель ложная. Быть может, ты найдёшь его, но приобретя осознаешь что-то большее или узнаешь что-то большее, важное… Приобретёшь навыки, научишься чему-нибудь... что-то осознаешь, до чего-то дойдёшь и что-то переменишь… Вот смотри, я, например, очень люблю арепы, но когда я спущусь на кухню и возьму приготовленную сестрой лепёшку, то могу волей случая посмотреть в окно – а там такой красивый закат, загляденье… Девушка щурится, задумчиво наклоняя голову: – И тогда Вы понимаете, что арепа не была необходима? Бруно мягко рассмеялся в ответ: – Нет. Была необходима. Но не столь.       Усталость берёт верх, затягивая её в полудрёму. Одеяло уютно обвивается вокруг тела, подушка кажется самым мягким облаком, но всё же Катрина успевает сонно подумать: “Я всё же нашла цветок...” – Глаза закрываются сами собой. – “Oн не рассыпался у меня в руках... но всё же никто не открыл мне дверь...”

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Дверь… Упомянув это слово прямо перед тем, как провалиться в долгожданный сон, Катрина едва ли догадывалась, что это запустит в сознании цепную реакцию.       Конечно, была велика вероятность, что и воспоминание предсказания о цветке тоже сыграло немаловажную роль, но бродя во сне меж сотен тысяч дверей на поляне, Катрина терялась в догадках. Мелкая колкая трава щекотала босые ступни. В волосах гулял привольный ветер. Повсюду доносился яркий аромат тропических фруктов, а солнце щедро заливало поляну светом. В её руках был ключ – резной деревянный, искусно выполненный он был практически неощутим, окутан невесомостью. Изредка Катрина сжимала его, проводя большим пальцем по бородке и ребристым неровным выступам для сувальд, но стоило руке стать мягче, как под действием сна она напрочь забывала о ключе – воздушном, неуловимом. Это знание растворялось, покидая её. Безбрежная поляна, по которой брела Флореза, содержала в себе тысячи тысяч самых разных дверей, они пестрели разной окраской и вариациями отделок, красовались многообразием ручек – но искомая была лишь одна. Простая, из черешни – она будто бы светилась, привлекая и одновременно беспричинно пугая путницу. Движения приобретали лёгкую пелену сюрреалистичности. Слишком плавные, слишком медленные, словно чужие. Даже остановившись перед нужной громадой оформленной древесины, Катрина не до конца понимала – она ли это. Волшебный мир Морфея замирает, повинуясь большой прихоти неизвестных сил, и проходит много времени, прежде чем над головой раздаётся утрированный раскатистый голос Бруно, который произносит то, что она и так уже слышала в далёком детстве. Оттого Катрина едва заметно шевелит губами, повторяя всё слово в слово с этим по-сонному громогласным наблюдателем будущего: – Ты долго будешь стоять у закрытой двери, пока не поймешь, что ключ уже у тебя в руке…       Девушка растерянно хмурится – разве у неё в руке есть ключ? Небо меркнет, заливаясь яркими оттенками заката – пёстрый оранжевый сталкивается с возвышенным пурпурным, смешивается с искристым чернильным, перетекая в мягкий розовый. Над поляной опять проносится голос, однако уже более похожий на реальный. Катрина вздрагивает, слыша Камило, который окликает её по имени. – Катрина! – Девушка резко распахивает глаза и рефлекторно садится на всё ещё заправленной кровати, потерянно озираясь по сторонам. На столе всё также горело три свечи – они заметно подплавились, но, беглым знающим взглядом можно было понять, что с той поры прошёл лишь час. В мерцающем свете огня Катрина разглядела темный силуэт со сбившимися кудрявыми волосами, который сидел на широком подоконнике, перебрасывая ноги с балкона.       Даже после сна, это положение вещей нисколько её не смутило – они с Камило часто заходили на мансарду именно таким способом, минуя парадную дверь, через балкон – забраться по стене дома со стороны заднего двора было легче лёгкого, если знать все мелкие трещинки и всю крепость раскидистых лоз, которые давным-давно вырастила Изабелла, чтобы скрасить цветами дом почётных докторов Энканто. – Камило? – Силуэт быстро обернулся на неё, подтверждая догадку – знакомое лицо с зелёно-карими глазами и миллиардами веснушек. Находясь ещё в послесонном торможении, Флореза смогла только приветливо улыбнуться позднему гостю. Мадригаль разразился скороговоркой: – Прости, не хотел будить, но ситуация патовая и не требует отлагательств – свадьба! – Выпалил Камило, как раз перед тем как зацепился второй ногой за подоконник и упал, распластавшись на дощатом полу. От этого резкого выкрика, Катрина, ещё находившаяся в остаточной сладкой полудреме в коконе из одеяла, резко вздрагивает, широко распахивая глаза. Тем временем Камило быстро перевернулся, вскакивая на ноги и отчаянно жестикулируя. – Они запланировали нашу свадьбу, и завтра будет помолвка! – Что? – Едва выговаривает Катрина, сонно протирая глаза кулаком и зевая, медлительно растягивая слова. – Какая свадьба? Кто женится? – Мы! – Произнеся это на последнем остаточном дыхании, его бросило в дрожь – как страшно произносить фантазии Пепы, Феликса и Габриеля вслух. Он оперся руками о колени, складываясь пополам, пытаясь отдышаться – только что Камило бегом преодолел тропу от Каситы до дома Флорезов, а потом влез на третий этаж. Сердце билось быстрее секундной стрелки и громче, чем сотня барабанов. – Они договорились о нашей помолвке. Завтра…       Девушка замирает – пелена усталости и сна, лёгкий налёт дрёмы с первых минут пробуждения моментально трескается и рассыпается. Флореза недоверчиво сводит брови, вглядываясь в взволнованное выражение лица Мадригаля и тут – к глубочайшему замешательству последнего – вдруг заливается смехом.       Даже щеки начинают болеть. Катрина уже готовится услышать заливистый смех Камило – заразительный, жизнерадостный, похожий на россыпь золотых монеток, она уже почти видит, как это серьёзное выражение лица с минуты на минуту сойдёт на нет и её весёлый друг присоединится к ней, театрально пожурив в недоверии. Но Камило не смеётся, более того, его зелёно-карие глаза наполняются скорбным ужасом – и тогда Флореза испуганно замирает. Её улыбка медленно сползает, практически стирается. – Ты не шутишь? – Еле слышно выдавливает из себя девушка. Чтобы хоть как-то отвлечься, она начинает выпутывать ноги из плена завернувшегося одеяла и чуть ли не падает, поднимаясь с кровати. – Нет. – Коротко отвечает он, подойдя ближе и придерживая её за плечи, чтобы Флореза не упала, зацепившись за покрывало. От её перепуганного взгляда Камило тут же чувствует явственный укол боли в сердце. – Не шучу. Провалиться мне под Долину, если бы я посмел шутить таким над тобой. Это правда – я сам узнал это только сегодня вечером – мои родители… в общем, буквально с час назад я самым случайным образом узнал, что они за моей спиной договорились с твоим отцом о нашей свадьбе и завтра будет помолвка. Даже костюм мне новый сшили… Он замечает, как Флореза недоверчиво хмурится, о чём-то быстро думая: – Не-ет. – Медленно выговаривает она, сглатывая ком в горле. Щёки рефлекторно розовеют. – Погоди. Нет, такого просто не может быть. – Ей удаётся взять себя в руки, мнимо унять холодную дрожь в теле. Даже голос звучит ровнее, звонче, чем тот сдавленный шёпот поначалу. – Это невозможно – отец обязательно сказал бы мне…       Камило интуитивно касается её руки, тёплая ладонь Флорезы тут же мягко сжимает его – ища защиты, ища поддержки. Он аккуратно переплетает их пальцы, наклоняя голову набок: – Ты уверена? – Катрина поджимает губы, в глубине души остро бьётся огонёк сомнения. – Я бы никогда не подумал, что мои родители способны на такое – но сегодня всё с ног на голову наоборот. – Уверена – да… То есть, нет. Я… я не знаю… – Она окончательно теряется, испуганно поднимая блестящие зелёные глаза на Камило. – В последние месяцы отец… мы очень отдалились, он всё чаще стал забывать всё, что не связано с работой… а наши разговоры едва ограничивались обходами… Лапы паники и бессильного негодования цепко охватывают её – Катрина сбито дышит, обида жестоким ножом колит по сердцу. Оскорблённое чувство справедливости взывает в ней, и она вспыхивает: – Если это правда – как он мог со мной так поступить! Как он мог… Не спросив, не обсудив, не предупредив – словно… словно я вещь какая-то! – Её голос возмущенно дрожит, но вдруг вытянутая сердитая волна резко разбивается о мысленные камни осознания полной беспомощности – Катрина, пождав губы, прячет лицо в ладонях, резко и обречённо всхлипывая. Камило порывисто обнимает её, зарываясь носом в вьющихся волосах, чувствуя, как она вздрагивает от этого движения, а затем доверчиво обнимает его в ответ, мягко ластясь, утыкаясь в его яркое жёлтое пончо, которое тут же впитывает солёные слёзы. Мерная тишина плавно окутывает их двоих на некоторое безмерно необходимое время. – Как они тебе это сказали? – Сдавленно шепчет Флореза, сильнее прижимаясь к юноше, на сердце обволакивающе разливается тепло – сладкие апельсины. Камило выдерживает паузу, стараясь привести свои мысли в порядок: – Позвали из гостиной, пока шли на второй этаж оба наперебой разглагольствовали, как я вырос, возмужал – словом, почти уже взрослый, не хватает маленького штриха… – Он терпко усмехнулся, припоминая фальшивую натянутую улыбку матери при этих словах, – совсем маленького – надо жениться, остепениться – стать степенным членом общины. Вот тебе и костюм новый, радуйся. И не волнуйся – обо всём уже договорились. – Катрина порывисто вздыхает, сглатывая последние остатки слёз. Немного отстраняется, заглядывая в зелёно-карие глаза Камило, мимолётно касается носом его подбородка – она чувствует, что тот хочет выговориться, но сдерживает себя… Мадригаль издаёт смешок в ответ на её немой вопрос – иной раз он поражался, как они умели чувствовать друг друга. По лицу проходит стая мурашек, вызывая лёгкое ощущение щекотки. Камило меняет свой облик то на Пепу, то на Феликса, разыгрывая монолог по ролям: – Замечательный белый костюм – он для завтрашней помолвки. Радуйся-не нарадуйся. Ах, ты не прыгаешь от счастья, что мы уже всё за тебя устроили и организовали тебе помолвку? Ох, как бы ты не сбежал – запрём тебя в твоей комнате для надёжности – Касита, окна и двери на замок, пожалуйста. – Камило вновь возвращается в своё обличие и глухо бессильно выдыхает, касаясь лбом её лба.       Катрина говорит тихо, едва уловимо. – Если тебя заперли в комнате, почему ты здесь со мной? Он улыбается, ощущая её тёплое дыхание – так близко – и мягкие ноты яблок, витающих вокруг Флорезы: – Не поверишь, по просьбе Долорес Мариано объединил усилия Антонио, Изабеллы, Луизы и Мирабель – они помогли мне выбраться через крышу. И каждый ещё посоветовал на свой манер, что мне нужно делать и куда бежать. Антонио так вообще – беги, говорит, в горы, за пределы Долины…       Катрина отстраняется от него, вновь заглядывая в глаза. Боль предательства уже остаточно улеглась, и Флореза могла мыслить почти здраво, хотя из всей доступной информации получалась лишь мозаика сумбура – и её, и его родители прочат их друг другу насильно, умалчивая всё в тайне, доводя до такой крайности… Но всё же, сердце вот-вот застучит сильнее – после того, как завеса спала и все карты плана Мадригалей и Флорезов легли на стол, Камило здесь, рядом с ней – не бежит, не спасается. Не предаёт. Эта мысль вынуждает её улыбнуться: – Почему же после столь дельного совета Антонио ты здесь? – Камило издаёт тихий смешок, разрывая их объятья, и отходит к окну, задумчиво потирая шею. Он чувствует, как кончики ушей вспыхивают, будто спичка, проведённая по коробу. – Потому что я думаю, ты имеешь право тоже это знать. Полное право. Потому что так правильно – раз уж мы оба замешаны в этом… завязли по уши. – Юноша порывисто опирается на подоконник, рассматривая сумеречный пейзаж, который сливается в одну серо-синюю гравюру. А его сердце начинает глухо стучать чаще, словно видя, как заветные слова вот-вот подступят к голосовым связкам и затем – мимолётно слетят с языка. И вдруг, руководствуясь не голосом разума, не негласным кодексом дружбы, Камило сжимает подоконник сильнее, решаясь. Если не сейчас – то сколько ещё он будет себя мучить и терзать? Сколько будет скрывать от неё, что его чувства переменились безвозвратно, окрепнув и став сильнее графена. Его щёки предательски начинают рдеться. Мадригаль порывисто поднимает голову и разворачивается к Катрине. Сейчас или никогда. – На самом деле, я здесь не только поэтому… Ведь ты… мой лучший друг…       Катрина нежно улыбается в ответ на эти слова. Её зелёные глаза мягко светятся в лунном свете. – А ты – мой…       Камило качает головой: – Да… Но я... – Он запнулся, чувствуя, как его сердце стукнуло словно в последний раз в жизни – глухо, сильно, и ухнуло куда-то вниз, наверное в желудок. И в груди, на месте образовавшейся пустоты, нестерпимо покаловало, дрожь от этого расходилась по всему телу. – Катрина, я должен сказать тебе, уже давно должен, наверное, но всегда останавливал себя, одергивал, потому что это...       Камило бессильно развёл руками, чувствуя, как от подушечек пальцев идёт к запястьям характерное лёгкое онемение, мелкие мурашки — так обычно бывало с его телом прямо перед мгновением, как оно принимало чужой облик. Резко втянув воздух через сжатые зубы, юноша сжал одной рукой запястье другой. Нет. Он не позволит себе перевоплотиться от волнения, не позволит убежать от разговора в собственном обличье, от ответственности, которую собственное лицо накладывало. Не сейчас, только не при разговоре с Катриной.       Камило выдохнул, поднимая взгляд на неё. Девушка стояла, как и до этого, в смятении прижав руки к груди и смотря на него – внимательно, настороженно, она вслушивалась во всё, что он говорил и пыталась понять то чувство, тот порыв, что охватили сейчас Мадригаля. Её глаза и ещё чуть мокрые от слёз щёки блестели в тусклом свете комнаты; на губах застыла мягкая полуулыбка, столь тёплая и нежная, такая, на которую была способна только она – он знал это. И, кому ведомо отчего, но волнение в груди Камило спало, завязалось маленьким дрожащим узлом, мурашки, что старались столь стремительно завладеть всем телом, отступили. И он остался собой.       Для Камило этот момент длился словно вечность, хотя в действительности маленькие часы на тумбе у кровати протикали лишь десять раз – песчинка бесконечного времени.       Он сделал шаг к Катрине, стараясь смотреть ей в глаза, и начал с самого начала. Потому что так было правильно – правильно для него, для его сердца: – Катрина, я должен сказать тебе одну вещь, которую стоило сказать уже давно. Но всякий раз, как я думал произнести это вслух, то всегда останавливал себя, одергивал, потому что... потому что я боялся всё испортить, потому что это если не изменило, то точно бы повлияло на твоё отношение ко мне, а я боюсь потерять тебя, страшно боюсь…       Он подошёл к Флорезе, неосознанно взяв её тонкие руки с чуть шершавыми пальчиками, также интуитивно протянутые навстречу, в свои. – Мы знаем друг друга с самого раннего детства, и наша дружба была всегда очень значима для меня. Я любил тебя как дорогого и близкого мне человека, как сестру, – Камило запальчиво прижал руки девушки к своей груди, решаясь сказать самое главное. Сейчас, всё откроется сейчас – никаких тайн, никакого обмана. – Но однажды случилось так, что моё чувство к тебе стало больше, сильнее и крепче, чем было. Едва заметив это превращение и толком его не поняв, почувствовав, что это может навредить нашей дружбе, я попытался заглушить, уменьшить это неизвестное и всеобъемлющее чувство, сделать прежним, но всякий раз оно не поддавалось. Оно было больше, чем есть я сам. Сильнее. И тогда я сдался и зарёкся хранить этот секрет глубоко-глубоко в себе, но я понимал, что должен буду когда-нибудь сказать тебе это... Катрина, моё сердце полно любви к тебе вот уже несколько лет. Я люблю тебя, Катрина Флореза, люблю всей моей душой, и с каждым днём эта любовь не угасает, а лишь крепнет…       Камило неотрывно смотрел в её ясные широко распахнутые глаза, пытаясь осознать хоть малую долю того впечатления, которое произвело его признание. Но от чрезмерного волнения едва ли он был в состоянии вглядеться в глубины души – его природная проницательность вдруг ускользнула как сквозь землю провалилась. И всё, что юноша смог бегло выхватить из этой безмолвной минуты, так это то, что Катрина была удивлена, быть может, даже ошеломлена – дыхание замерло, губы чуть раскрыты, словно девушка хотела что-то сказать, но была столь сбита с толку…       Камило мягко отпустил её руки, сделав несколько шагов назад, вновь порывисто повернулся к окну. Он не знал, что думать и чего ждать – Катрина могла бы сейчас прогнать его, и осуждать её Мадригаль бы не стал, ведь только что произнес нечто переворачивающее их крепкую дружбу, чистую дружбу с ног на голову. А в свете новых новостей о предстоящей помолвке это можно было в некоторой степени рассудить как предательство с его стороны. Или внезапный удар исподтишка, нож в спину…       Поглощенный круговоротом своих рассуждений, Камило не расслышал тихий заискивающий скрип половиц и, окутанный повисшей тишиной комнаты, чуть вздрогнул, в момент, когда Катрина подошла к нему вплотную, осторожно коснувшись спины, покрытой жёлтым пончо. Он повернулся к ней, пытаясь предугадать перемену, но выражение лица Катрины было мягким, а глаза по-прежнему светились, особенно – по-родному. Осторожно проведя кончиками пальцев по его лицу, она убрала вьющуюся прядь за ухо. Её тёплые ладони коснулись его лица: – Камило, мне тоже есть, что тебе сказать, мой дорогой. Твои чувства, которые ты прятал в себе, боясь, что вырвавшись на свободу, те обязательно погубят нашу дружбу... твои чувства взаимны. – Глаза Катрины заблестели от лёгкой пелены слёз, что всегда сопутствуют избытку сердца. Камило чуть удивлённо выдохнул, его ладони резко взметнулись вверх, накрывая руки девушки, словно пытаясь убедиться, что всё это — наяву. Она улыбнулась шире, серебряно рассмеявшись: – Я не считала, как долго мне приходилось таить в себе то же – я не заметила, когда вдруг ты стал особенно дорог моему сердцу – больше, чем лучший друг. Но наслушавшись всех разговоров от других в городе, я боялась всё испортить, боялась, что любовь к тебе, занявшая всю мою душу, нарушит наш привычный уклад, встряхнет и потрясёт наш маленький мир, а это было последнее, чего я хотела. И тогда... – Камило, не сдерживаясь, касается губами её точёного запястья, с улыбкой смотря в зелёные глаза, полные нежности. – Тогда я испугалась этой перемены. И, не зная, что делать, выбрала первый способ, что только пришёл мне в голову – глупый, неверный. Я пыталась затаить это чувство, сойдясь на мысли, что буду вести себя, как раньше, и радоваться тому, чему рад ты – и это работало, ровно до того момента, пока я не поняла, что эта любовь не таилась в уголке моего сердца, она захватила всю меня, а я... а я не в силах на это повлиять... Я люблю тебя, Камило Мадригаль… – Быть может, мы сами не заметили, что наши сердца уже отданы друг другу, что моё бьётся в тебе, а твоё – во мне. – Это произошло быстрее, чем мы сумели это осознать головой, и естественней, чем утренний рассвет. – Угадывает Катрина его мысль и заканчивает вместе с ним. Камило тихо смеётся и с улыбкой касается ладонями её лица, так же, как это сделала она. – Но тем счастливее осознание. – Их глаза, казалось, светились от счастья – столь огромного, неизмеримого. Стена, что разделяла их доселе, причиняя колкую боль, граничившую с онемением, от невысказанности и страха всё потерять, вдруг рухнула. Они стояли на её обломках. Вместе. Их сердца, полные радости, будто бы соединились и окончательно связались навек, повинуясь самому сильному чувству, что некогда разрушило тьму и создало долину Энканто – истинной чистой любви. Любви, не знающей преград, не знающей страданий, не знающей границы, но знающей бесчисленные грани. Камило с нежностью коснулся кончиком носа её – чуточку острого, очаровательно курносого, и тут же отстранился, вглядываясь в зелёные омуты, хранившие целый мир для него. – Я так боюсь, что это сон… и в любой момент всё вдруг оборвётся… – тихо прошептал он. Казалось, слова, произнесённые в полный голос, могли воплотиться в жизнь. Катрина мягко рассмеялась. Мелкие морщинки обрамили уголки глаз, искренняя улыбка легла на губы, делая её прекрасное лицо ещё очаровательнее для него – невообразимое волшебство любви. – В таком случае, мы оба спим. И снимся друг другу… Они обнялись, и время замерло, а для них – перестало существовать вовсе. Оно было столь лишним, столь ненужным для двух сердец, что бились в унисон ритма счастья. Спокойный аромат яблок смешался с веянием ярких апельсинов, и что-то неуловимое для человеческих глаз мелькнуло в небе. Незаметное, но великое – то, что может уничтожить тьму одним лишь словом. И, быть может, молодые люди простояли бы в объятьях друг друга до первых раскатов зари, однако внезапно в их маленький мир ворвался вкрадчивый звон колокольчика – тот был подвешен на стене рядом с ключом от лестницы, плетёный шнурок свисал на втором этаже. Камило и Катрина вздрогнули, удивлённо оглядываясь – они и думать забыли, что на свете есть кто-то помимо них. Снизу – со второго этажа, раздался приглушённый голос: – Катрина, я могу подняться к тебе ненадолго? Флореза изумлённо распахнула глаза, еле выговаривая с предыханием: – Отец…       Они растерянно переглянулись. Пауза уже затянулась – Катрина понимала, что ей нужно ответить сейчас отцу хоть что-то и тем выиграть время, в противном случае Габриель мог решить, что её нет в комнате или, того хуже, будто бы ей стало плохо от долгого дня в горах. Камило разделял эту цепь мыслей, а ещё более он осознавал, что его здесь быть не должно. – Минутку! – Громко проговорила девушка, оглянувшись в тот угол комнаты, где был люк с лестницей. Оба прикидывали, что можно было сделать в экстренном порядке. Мадригаль оглянулся на окно, но слезть с балкона он бы уже не успел – всё-таки шум лозы, за которую вынужден был держаться любой желающий забраться или спуститься, был очень громким и ощутимым наверху. В комнате места для укрытия не было – шкафы узкие и забитые ровными рядами одежды, под кроватью пространства не было, там находился выдвижной ящик. Оставалось только одно – балкон. Но от этой мысли Камило стыдливо поджал губы – его совесть восставала на такой вариант Секунды мелькали с непочтительной быстротой. Обстановка наколялась всё сильней и сильней – решение надо было принимать уже сиюминутно, и Катрина среагировала первая. Возможно, здесь играла роль поговорка – “в родном доме и стены помогают”, хладность и рациональность вернулись к ней быстрее. – Спрячься на балконе. – Зашептала Флореза и легонько подтолкнула юношу к окну, но Камило упёрся. – Нет, тогда я буду слышать весь ваш разговор, – он покачал головой, снова касаясь её руки, – а мне претит подслушивать, это не…       Звонок вновь тренькнул в оглушающей ночной тишине, которую доселе едва позволял нарушать себе гул ветра. Катрина в отчаянии подтолкнула его вновь, наспех тараторя: – Камило, у меня нет от тебя секретов, а это – единственный выход сейчас. – Влекомый её голосом и отголоскам своего разума, Мадригаль всё же уселся на подоконник и перекинул ноги, оказываясь в спасительном отдалении. Они посмотрели друг на друга – взволнованные и перепуганные, чуть румяные, будто их поймали с поличным за воровством или иным преступным деянием. Всё же даже в этой отчаянной ситуации сердце на секунду берёт верх над головой – Катрина приподнимается на носочках и легко касается губами его щеки. В этом жесте смешивается благодарность и безмерная любовь. Камило прикрывает глаза, касаясь её руки, бывшей на холодном дереве подоконника. Кожа в месте поцелуя приятно покалывает и горит пламенем. Флореза всё же отстраняется, овладевая собой в полной мере. Они замирают на безмерно долгий миг, вглядываясь каждый в свой омут, понимая, как многое им ещё хотелось друг другу сказать и как всё же они уловили это и без слов. – У меня нет от тебя секретов, поэтому прячься…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Уже повернув ключом в замке и начав раскладывать марши лестницы, Катрина вдруг ощутила, как забытое поначалу чувство обиды и предательства вновь захлестнуло её. Радость осознания, что тот, кого она любила больше себя, чувствовал то же самое заглушила напрочь это жгучую боль, как щёлочь гасит кислоту. Но звон колокольчика, обыденно-усталый голос отца, блеск стёклышек его очков в приглушённом свете коридора, когда он начал подниматься по ступенькам и осознание, зачем был затеян этот полувечений-полуночный разговор – всё это, соединясь, одним махом напомнило Флорезе о свежей ране на сердце.       Всё могло быть совершенно иначе – если бы отец сказал ей о помолвке заранее. Катрина понимала, что даже не стала бы сильно возмущаться, поставь он месяц назад её перед фактом предстоящей женитьбы – конечно немного бы побунтовала, но не сильно. И всё ощущалось бы по-иному, мягче и спокойнее, чем сейчас, когда завтра – вдуматься, уже без пяти сегодня – ей предстоял первый этап создания собственной семьи, пусть и с любимым человеком.       Это было чистое предательство. Ведь мысленно, Катрина всегда расценивала свою семью как маленький, но очень сплочённый отряд, способный пережить любые трудности. А теперь его глава – командир дезертировал. Ножом в спину становилась эта помолвка, вне зависимости, сколь желанным событием она была и для Катрины, и для Камило теперь, после открытия всех замков, разрушения сдавливающих оков. – Я боялся, что ты уже легла спать, – вкрадчиво улыбнулся Габриель, оглядываясь на стол, где догорали свои последние минуты свечи, и, видимо, заметив, что дочь всё ещё была в брюках – именуемых ею самой “походной одеждой”, – но вижу, ты ещё не собиралась ложиться.       Катрина в этот момент складывала лестницу и быстро пыталась придумать, как ей лучше себя повести. Она терялась – кинуть обвинения сразу, как козыри на стол – удивить, ошеломить и пристыдить своим знанием о коварстве и лжи, что всегда трактовались отрицательными качествами в родном доме – этого варианта событий отчаянно требовало оскорблённое чувство справедливости, жившее в девушке от природы характера; или – можно было стратегически выждать и, переступив через себя, не подавать виду, ожидая объяснений.       В любом случае, и то, и другое являлось трудным решением. Маятник души колебался, но выбрать пока что-то одно не мог. Потому Флореза-младшая замялась, промолчав на первую реплику отца.       Габриель уловил эту лёгкую паузу, но не смог истрактовать его хоть как-то из-за преизбыточной усталости – за день ему довелось ликвидировать два экстренных состояния, провести одну операцию из-за внезапно ущемлённой грыжи у одного из фермеров Восточного квартала и пришлось заполнить огромный ворох бумаг. А последние два часа Флореза провёл в кабинете в непрерывных раздумьях – едва ли это способствовало концентрации внимания.       Габриель кашлянул и чуть нервно поправил очки, съехавшие на нос от движений. – Я могу присесть? – Он взглядом указал на кровать, где неопределённой тенью лежал сбившийся плед. Катрина едва кивнула, всё ещё не решаясь на хоть что-то – в сердце бурлила обида, но в то же время это был её отец – её единственный оставшийся родитель, который всегда на её памяти брал её сторону и защищал её от всего мира. А всё же он вёл себя несколько заискивающе – не нужно было штудировать тысячи книг, чтобы уловить это смешение, которое Флореза-старший старался унять. – Ты в порядке? – вдруг осторожно, но метко по тону спросил Габриель, мягко указывая пальцем на её брюки. Девушка машинально отряхнулась – несколько засохших травинок упали на пол. – Цела? Ничего не приключилось? А то сегодня ты решила уйти до заката… Наконец, после непродолжительного замешательства, Катрина улыбнулась: – Всё в порядке. Просто немного не удержала равновесие, когда перепрыгивала через речушку – сущий пустяк…       Мужчина внимательно смерил её взглядом, и Флореза не могла обмануться – она знала этот взгляд. Отчего-то захотелось рассмеяться: так Габриель всегда критически смирял пациентов глазами, когда те предъявляли некоторые заоблачные жалобы или, наоборот, отрицали наличие таковых вовсе. Движение было быстрым и едва уловимым, но для знающего человека – заметным.       Катрина еще раз обмахнула штанину, стараясь сделать самый непринуждённый вид. – Что ж, надеюсь, это действительно так. – Медленно проговорил Габриель, потупив взгляд. Он плотно сжал губы, отчего его лицо – несколько вытянутое и тонко-архитектурное – невольно стало ещё более гранёным и отстранённым. Но в глазах читались эмоции – лёгкий плеск, как волны на спокойном берегу. – Я рад, что ты цела. – Добавил Флореза чуть погодя, мягко вглядываясь в неё. Он слегка похлопал по одеялу рядом, приглашая присесть. – Я должен обозначить тебе цель своего визита ещё с первых ступенек, но, боюсь, чтобы изъяснить всё уйдёт много времени. Присядь, пожалуйста, после дня на ногах я бы не хотел причинять тебе ещё больше неудобств…       Катрина бесшумно подошла к кровати и села в отдалении. Её зелёные глаза чуть выжидающе прищурились. Габриель вздохнул, проводя рукой по волосам с проседью на висках. – Что ж, разговор будет непростым… – И о чём же? – Не сдержавшись спрашивает девушка, тут же озябливо поводя плечами – с минуту назад она дала себе слово молчать до последнего. Тем не менее, Флореза-старший не уловил чуть надломленного тона и воспринял вопрос за рациональный ход чада. Но Катрина конечно не знала да и не могла знать, что сейчас он и сам не меньше её был терзаем собственным сердцем и, более – совестью. – О твоём будущем, дочка. – Он вновь выдохнул и сжал руки в привычном замке. – Ты достигла вполне взрослого возраста, и, должен признать, уже являешься сформированной и осознанной личностью. Ты не просто оперившийся птенец – уж прости мне эту избитую аллегорию, – улыбнулся Габриель, вновь коснувшись перемычки между стёклами очков, – ты уже способная птица, умеющая летать на больших высотах, знающая, как добывать пищу и чего искать в жизни. Я рад твоему взрослению и желаю тебе блага… Сердце сжалось до ощутимой боли – Катрине вдруг захотелось продолжить эту фразу – “поэтому я выдам тебя замуж, завтра помолвка – счастливого пути в плавание с кораблём «Семейная жизнь с тем, с кем договорился ваш отец»”, но осознание играет злую шутку. Она выжидающе замирает, кажется, даже не дышит. От напряжения ей чудится, будто она чувствует, как сжимается миокард, выталкивая кровь, и в висках начинает гулко стучать. – …но месяц назад, как раз в день твоего рождения, я совершил непростительную ошибку, за которую расплачиваться придётся тебе. – Медленно и вкрадчиво договаривает Флореза и поднимает на неё свой взгляд. – И ты должна об этом знать, хоть, признаюсь, и не столь своевременно…       В комнате повисает напряжённое молчание – терпкое и звенящее. Кажется, воздух становится такой консистенции, что его буквально можно разрезать, как сливочное масло, ножом. Катрина прокашливается: – О чём ты? – Мне следовало бы сообщить тебе это в тот же день или, бóльшее, через неделю, а отнюдь не сейчас… – Доводит мысль Флореза. – Но я не смог. Попросту не сумел. И корни моего поступка уходят так далеко, что я боюсь потеряться… – Катрина в смятении сжала губы, не моргая вглядываясь в глаза отца. – Катрина, день твоего появления на свет был, наверное, самым трудным для меня – я познал величайшую радость быть отцом во второй раз, но также изведал печаль ухода самого близкого мне человека. Эта боль что-то сломала во мне, выбила какую-то шестерёнку в механизме навсегда. В первые года я был сам не свой – ты, такая кроха, едва способная жить, нуждалась во мне, а я, словно безумный, ушёл с головой в поиски этого несуществующего цветка, пока не разочаровался и в этом – тогда пустился в работу, беспросветную и ненасытную, которой сколько сил не дай – всё мало. Я не был хорошим отцом – ни тебе, ни Лу. Держа дистанцию, боясь навредить и снова потерять, вряд ли можно дарить должное тепло и любовь… Он замолк, устало снимая очки, и, зажмурившись, потёр глаза. – Я слишком долго видел закономерности там, где их нет – это изводило, пугало, настораживало. Я всё время боялся, как бы с Лу или с тобой чего не произошло. И, наверное, из-за того, что с детства давал вам множественные указания, что делать, а чего не делать, мне показалось, будто я знаю, как и сейчас тебе лучше жить… – Габриель горько усмехнулся. – Месяц тому назад, когда тебе исполнилось девятнадцать и было празднование на опушке, у меня состоялся доверительный разговор с Пепой, Феликсом и Альмой Мадригаль. Мы начали с погоды, но потом они подвели к тому, сколь взрослой ты уже стала. А взрослым девушкам, как настаивала Альма, ничто так не помогает укрепиться в жизни, как правильный брак. – Катрина выжидающе сжала губы в плоскую, едва различимую на бледном лице нитку. – Они говорили все трое, да и, признаться, я и сам был бы рад, обрети ты семейное счастье. Всё это, сложившись, привило к тому, что мы договорились о помолвке – твоей и старшего Мадригаля – Камило… Габриель уставился в пол – он бы не смог сказать всего, смотря прямо, в глаза Катрины. Он не видел краем зрения, какой эффект разумела данная новость и поспешил продолжить, наращивая размеренный темп слов. – Мы все сошлись во мнении, что вы уже долго и замечательно ладите, что вы гармоничны друг для друга. К тому же, я знал Камило – он прекрасный, дельный юноша, чья горячая ещё пока голова находится всё же на плечах. А в устах Альмы всё звучало несказанно прекраснее. И в тот день я совершил ошибку и… – Флореза вдруг резко перевёл взгляд, сталкиваясь с зелёными глазами, – … и тогда я предал тебя. И никакие слова извинений не смоют этого чёрного пятна. Мы договорились, что будет замечательно устроить помолвку через месяц и свадьбу в ближайшие от неё даты. В праздничном флёре я, взрослый человек, не допустил даже и мысли спросить тебя – это был верх глупости за всю мою жизнь. Предполагалось, что мы сообщим и вам: Пепа и Феликс – Камило, а я – тебе. Но на свежую голову, дни спустя, я вдруг осознал, что свадьба означает твой уход – что-то детское, неоформленное заставило меня испугаться – потерять тебя. И я откладывал, откладывал сообщить тебе, потому что заработался, потому что нужно было расфасовывать травы, делать лекарства, выписывать на них рецепты, делать визиты, писать документы – каждый день я находил тысячу и одну отговорку, почему сказать не сегодня, а в иные – попросту забывал… Я не мог пересилить этот страх – потерять тебя, и он застилал мне глаза и путал разум… Габриель вдруг протянул руку к ней, желая коснуться маленькой ладошки и ободряюще её сжать, но быстро одёрнул себя. – Я дотянул до конца. – Мрачно констатировал он, в задумчивости сгибая и разгиная ушки очков. – И, как выяснилось, Пепа и Феликс сыну тоже едва ли что-то сообщили – мы говорили с утра перед обходом… “Тот холодный ветер, который я почувствовала в аптекарской.” – вдруг удивлённо припомнила Катрина. Это было более, чем странное совпадение – и она, совершенно ошеломлённая, чувствовала, как вся мозаика этого раздрая начинает оформляться в цельную картину. И даже зная, чем закончится рассказ отца – она испытывала яркий купаж смены эмоций, попросту невообразимый винегрет. – “Ну конечно, это не было совпадением – взволнованная тётя Пепа всегда ходит с ветряной тучей, которая изредка штормит. Это были не токи с гор – как я сразу не догадалась!..” Тем временем Флореза с трудом, но подошёл к главному, внимательно разглядывая лицо дочери в полумраке свеч. – Катрина, мой милый друг, ты вправе бранить меня, ты вправе винить меня, ты вправе обидеться – ведь эта договорённость есть, а сама помолвка назначена на завтра. – Он едва прерывается, перехватывая воздух от волнения. – Понимаю, что мне нет прощения – вся эта исповедь ничего не меняет. Но я хочу заверить тебя, что я в полной мере осознал, сколь чудовищен этот поступок – посему, уверяю, завтра ты в полном праве отказать на помолвке. Никто не посмеет истрактовать это превратно. И если ты допускаешь хоть в мыслях – прости меня, пожалуйста, хоть такому прощения нет…       Габриель удручённо замолчал, превращаясь в монумент ожидания справедливого возмездия. Катрина тоже молчала.       Она уже давно и мягко миновала ту минуту глубокой безмерной тревоги и обиды, которая в иной раз посещает каждого и в которую с языка слетают самые колкие и острые фразы, порождаемые злобным бессилием; то, что первое приходит на ум, очень меткое и очень действенное в самом плохом смысле, но вовсе не то, что следовало бы сказать. Но Флореза уже была далеко от страшной точки невозврата, и теперь всё, что бушевало у неё на душе, почти улеглось. Признание отца, его покаяние и объяснения с поверхностным упоминанием матери, его готовность защитить её от собственной ошибки, да и сам факт признания – Катрина ощутила солёные слёзы, застилающие глаза от избытка сердца. Переполнившись через край, они побежали хладными дорожками по щекам, и ей вдруг захотелось смеяться – смеяться от радости, что вся эта головоломка разрешилась без потерь, что теперь её ждало счастье. Остальное было неважным, мелочным – полученная благодать сметала на своём пути всю тьму.        Катрина быстро поднялась с кровати, подходя к отцу, и взяла его за руку. Флореза вздрогнул и поднял на неё глаза. Он, было, смутился её слёз и не смог сопоставить их с искрящейся улыбкой, но когда она заговорила, всё стало ясным: – Папа, всё хорошо. Я прощаю тебя. – Габриель с секунду замер, но вдруг вскочил, одним трепетным движением обнимая это хрупкое благородное и бесконечно радостное существо. Катрина серебряно засмеялась. – Я рада, что секреты пали, что теперь завтрашнее открыто. И я не хочу тебя винить… – Она чуть помолчала, набираясь храбрости и запала. Её щёки слегка зарумянились, но голос не дрогнул. – А ещё случилось так, что ты и Альма с Пепой и Феликсом как-то угадали, что чувствовали наши с Камило сердца, раньше нашего. Потому не придётся отменять помолвку или давать отказа – я люблю его. А он любит меня. И проще на этом свете ничего не бывает…       Габриель отстранился, заглядывая в её зелёные глаза с отеческой нежностью и безграничной теплотой. Даже было странно видеть такие яркие грани на этом всегда отрешённом и серьёзном лице доктора. Его щёки тоже блестели в лунном свете – он радовался и всё же остаточно ощущал сердечную боль, что родной ребёнок уже вырос и готов отделиться, начиная свой путь. – Я счастлив это слышать, мой милый друг. – Он едва коснулся пальцами её волос, как делал это с детства, желая детям спокойной ночи и сладких снов. Этот жест так ярко был связан с безграничной любовью, что Катрина, улыбнувшись, смахнула новые подступившие слёзы. Флореза-старший отступил от неё на шаг и наклонился, что-то поднимая с пола у кровати.       Катрина увидела в его руках коробку серебристого цвета, которой не припоминала в своей комнате и не помнила, чтобы отец её приносил. Но в момент, когда Флореза поднимался по лестнице и нёс коробку в руках, Катрина была слишком взволнована, напугана и рассеяна, поглощённая мыслями о стратегии своего поведения, что упустила из виду всё, кроме фигуры отца.       Габриель аккуратно поднял крышку, притаив дыхание: – Не знаю, зачем я взял её с собой. Быть может, меня вдохновило проведение или… не столь важно. Я хотел бы подарить тебе это, передать в полное владение и оставить тебе с правом распоряжаться по собственному разумению. – Он сдвинул крышку, поднося коробку под свет догоравших свеч. Катрина с потаённым волнением заглянула внутрь – там лежало белое платье. Мягкое, нежное, было заметно сразу, что выкройка была под классику начала века. Лёгкая вуаль, почти воздушные рукава с мягкой кружевной отделкой. Девушка смотрела на эту прекрасную реликвию, едва веря, что такое платье вообще могло существовать, даже в долине Энканто. В этой белой материи чувствовалось что-то безмерно родное для неё. Флореза-старший улыбнулся. – Оно принадлежало твоей матери… Бланка шла в нём под венец вся воздушная – светилась от радости. А когда она радовалась – о, так не радовался никто. Ни один смертный не знал этой глубины и возвышенности… Ты очень на неё походишь, Кáта. Твоя радость тоже что-то неизвестное большинству… – Спасибо… – Едва слышно прошептала девушка, перенимая коробку и держа ту скованно-осторожно. – Оно такое прекрасное… Я могу его надеть? Габриель рассмеялся: – Конечно. Она улыбнулась, мягко и чувственно. – Спасибо. Часы на прикроватной тумбе тикнули и негромко пробили час. Доктор вздрогнул, оборачиваясь на время, и с поспешностью вновь коснулся волос дочери. – Раз мы разрешили все трудности… думаю, тебе стоит выспаться. – Катрина кивнула, с теплотой и пониманием всего невысказанного. – Всё хорошо?.. – Уточнила она, когда отец уже разложил марши и ступил на верхнюю ступеньку. Флореза-старший несколько недоумённо оглянулся на неё. Он понял, что Катрина хотела сказать, но в самый последний момент переменила. “Ты будешь в порядке? Когда я уйду в другой дом, но останусь рядом… Ты будешь в порядке?” Габриель вдруг, к всеобщему и своему удивлению, искренне рассмеялся добрыми нотами. – Да, мой милый друг. Всё хорошо. Не беспокойся обо мне – что-то переменится, но есть некоторые вещи, что отмечены печатью вечности. Я всегда буду твоим отцом, а ты всегда будешь моей дочуркой. Будь спокойна, Кáта. – Он улыбнулся и спустился вниз, с теплотой чувствуя, что она поняла. Всё поняла правильно.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

Замок щёлкнул каким-то особенным, доброжелательным и мягким звуком. Катрина медленно выпрямилась, держа коробку у сердца, и неспешно подошла к окну, опираясь локтями на широкий подоконник. Пара зелёно-карих глаз тут же мелькнула среди высоких ростков в причудливых горшках. Камило держался довольно спокойно – хотя Флореза приметила сжатые в замок руки за спиной – он явно нервничал, на его губах играла игривая улыбка с хитринкой. – По качеству сообщения новостей, тебе повезло с отцом больше моего. – Улыбнулся юноша, зеркально копируя её позу и опираясь на подоконник со стороны балкона. Катрина шутливо фыркнула, перенимая его настроение. – Это просто оттого, что над его головой не летает туча. – Пожала она плечами, чуть наклоняя голову в бок и кладя коробку по левую руку от себя. Глаза Камило блеснули лёгким задором: – Значит, “ты любишь его, а он – тебя”, как там было? Напомни, пожалуйста… Она рассмеялась, смерив Мадригаля прищуром, который по задумке должен был его пристыдить, но настроение обоих молодых людей уже влилось в тот поток нескончаемой радости, что это было просто несбыточным и невообразимым. Но Катрина не могла не попытаться. Постучав указательным пальцем по подбородку, девушка задумчиво протянула: – Кажется, я припоминаю, что кто-то не хотел подслушивать… – Ох, я очень старался, всеми силами, но это было невозможным – тут такая акустика. – Они оба рассмеялись – на душе воцарилась обоюдная лёгкость.       И в ту самую минуту, их руки вдруг в едином неоговорённом порыве потянулись друг к другу, сплетя пальцы. Камило чувствует маленькую шершавость её руки – он знает, имея дело с колючими растениями и острыми инструментами, кожа Флорезы неотвратимо, раз за разом, покрывалась мелкими порезами, которые затягивались по воскресеньям, когда Катрина неизменно приходила на ужин к Мадригалям и Джульетта усиленно и старательно кормила девушку своей снедью. Шрамы и рубцы затягивались, и всё начиналось снова.       Наклонившись через подоконник, Камило приблизился и мягко коснулся ладонью её лица, замирая на миг. Чувственные и родные зелёные глаза волшебно блестели в лунном свете. Девушка нежно провела кончиками пальцев по его коже – легко, едва касаясь, очерчивая полукруг от брови к подбородку. Будучи рядом, бесчисленная россыпь веснушек на юношеской смуглой – чуть темнее её – коже для Катрины казалась ещё очаровательней.       Они смотрят друг на друга с лёгкими улыбками. В такой трепетной близи каждый ощущал горячее смешанное дыхание. Камило медленно подался вперёд, чувствуя её плавное зеркальное движение. Их губы соприкоснулись – нежно и трепетно. Столь желанно и просто – естественно. И, кажется, всё высказанное и несказанное отразилось в этом поцелуе – мягком и немного неумелом. Катрина ответила, чувствуя, как всё тело вдруг стало воздушным и неуловимым. Теперь для них не было ни холодящих токов ветра с Востока, что изредка воровато сбегали с гор на долину, ни дальнего шума деревни – никого и ничего больше. Были только они, единые, тонувшие в нежности друг друга и радости. На душе было тепло, а сердце взволнованное и счастливое билось чаще. Когда они отстранились, в глазах и движениях не читалось ни тени смущения или неловкости. Улыбнувшись, Камило с нежностью поднёс их всё также сплетённые руки и поцеловал тыльную сторону её кисти. “Я люблю тебя” – громко и безмолвно сквозит в этом жесте. – Останешься? – Флореза указывает глазами на комнату, позади себя, где с какой-то завидной настойчивостью продолжают гореть и так и не догорают оплавки свечей. Камило выдыхает, и качает головой с мягкой улыбкой. – Я бы хотел, очень, но мне надо вернуться, пока дома не хватились. Если мы хотим продолжить намеченный сценарий без полуночной тревоги от моих родителей… Катрина понимающе кивает, но, чуть поведя носом, старается развеять крадущуюся скуку разлуки: – Ах да, мне не терпится увидеть этот новый праздничный костюм. Говоришь, белый с вышивкой – медной или серебряной? Юноша смеётся, смотря в её искрящиеся живые глаза, которые прячут в себе целый мир и огромное звёздное небо: – Бери выше – золото. – Ох, с белым и золотым я тебе фенечку ещё не делала… – Флореза шутливо поджимает губы, но, не удержавшись, смеётся вместе с ним. – Ничего, думаю, сегодняшняя будет вполне гармонировать. – Мадригаль делает вид, что критически оценивает плетёное изделье у себя на запястье с видом великого модельера. – А в чём будешь ты? Не в этом платье? – Он кивает на закрытую серебряную коробку, но потом быстро отступает от неё. – Нет? Хорошо, день свадьбы будет таить этот сюрприз… Катрина на секунду задумывается, премило хмурясь. Лёгкий порыв ветра с Востока касается их обоих и, обтекая, шаловливо помогает вьющейся прядке светло-каштановых волос лечь хозяйке на глаз. Камило мягко убирает локон, поражаясь в душе, куда делось первоначальное смущение – ощущение покоя и правильности теперь сквозила во всех их действиях.       Проходит безмятежное мгновение, когда девушка решает: – Надену лучшее платье, аквамариновое с переливами, которое сшила Мира, помнишь, на День дружбы? – Камило утвердительно кивает, чуть наклоняя голову и любуясь каждой чёрточкой её точёного лица. – Ох, даже не могу представить, что на это скажет Лу – наверняка надуется, как туча и будет ворчать точь-в-точь как…       Она вдруг изумлённо замирает, будто бы ошпаренная. Глаза моментально находят его, зелёно-карие. Руки сжимают его ладони.       Катрина едва распахивает губы, но слова не слетают с языка. И они смотрят друг на друга в завихряющемся молчании, но Камило казалось, что он слышал её мысли. Катрина вдруг сложила два и два, получив твёрдую четыре – Лукас ёрничал и взвивался змеёй с самого утра, когда вышел из кабинета отца. Габриель вовсе не отчитывал сына за минувшие бои в клубе, не принуждал намазать мазью сливовый синях, как было решила Катрина. Тогда брат узнал о предстоящей свадьбе и воспринял это, как предательство и нож в спину из тыла. Лу язвил и плевался ядом на ничего не знающую Катрину от бессильной обиды, перетекавшей в злобу – яркое воспоминание о матери из детства, о её уходе, забвении – о безвозвратной потере… – Я надену аквамариновое платье и поговорю с ним. – Находится Флореза, чувствуя волну тепла от их переплетённых пальцев. Камило с нежной улыбкой сжимает её ладонь – он слышал всё, слово в слово, ведомой удивительной магией любви. – О, как много вреда приносит ложь… На это можно лишь усмехнуться. – Кстати о лжи,– мягко начинает Мадригаль, стараясь её развеселить,– ведь теперь получается, что мы должны поблагодарить своих родителей... – За неоговорённую с нами нашу же помолвку по их догадкам? – Фыркнула Катрина. – Не-ет, только не это. – Она украдкой бросает на него взгляд, доверительно понижая голос. – Ты думаешь, мы бы не смогли признаться, если бы не они? Камило хмурится: – Быть может, смогли бы. Да, точно смогли бы. – Решительно объявляет юноша, мягко улыбаясь. – Но, боюсь, нам понадобилось бы время… Давай пообещаем друг другу, что ни за что не поступим также, когда придёт время – и наши возможные гипотетические дети смогут сами выбрать когда и с кем играть свадьбу? Катрина чувствует, как её щеки едва заметно розовеют, но с губ слетает лёгкое и такое правильное сердцу: – Да, конечно.       Они замирают в ночной тишине, любуясь каждой чёрточкой лица друг друга. Камило снова целует её запястье, тихо признаваясь: – Не хочу уходить. Не могу себя заставить. – Выдыхает он, ощущая нежные девичьи пальцы в его вьющихся волосах. Катрина, поглощённая легкой задумчивостью, вдруг расплывается в улыбке. – Тогда пойдем и посмотрим термостат вместе? Я… я боюсь одна… Юноша кивает, помогает ей перелезть через подоконник, и перенимает в руки керосиновую лампу, всё же непонимающе хмурясь: – Боишься, потому что ставишь новый эксперимент? – О, совсем забыла сказать со всеми этими новостями и переживаниями. – Флореза мягко рассмеялась, петляя меж растений к дымовой трубе и металлическому шкафу. – Я нашла его. Этот цветок, за которым гонялся отец… – Серьёзно? – Глаза Мадригаля округляются, блестя удивлением и неприкрытым восторгом. Катрина подтверждающе кивает. Камило тут же обнимает её, кружит, приподнимая над дощатым полом балкона. – Да ты просто молодчина! Где же он рос? – Я перешла Северо-Восточный перевал, на котором потеряла старый компас. За ним была небольшая долина – там и был этот цветок. – Улыбнулась она, когда юноша опустил её на твёрдую землю, мягко коснувшись губами виска. – Я когда увидела – не поверила… – И что, он действительно… – Мадригаль чуть смутился, чувствуя тонкость тропы, на которую зашёл – всё же его сфера познаний не включала медицину в полной мере. – Он действительно с целебными свойствами? Она, потупившись, оборачивается к термостату, взволнованно поджимая губы. – Не знаю. Я сделала пробы с растением и с той плесенью, что была на всех листах – представляешь, то описание в книге: “тонкий стебель, салатовые овальные листья… кончики листьев беловатые” – видимо такая плесень свойственна всем этим цветам. Мне показалось это странным… Она взялась за ручки шкафа и нерешительно замерла. Сердце застучало чаще, набирая силу, в пальцах снова проходит мелкая колкая холодящая дрожь, предвестник бури волнения и воспоминания о самом главном страхе. Лапы кошмара и обвинения тенистой челюстью уже почти смыкаются над ней, когда руки девушки вдруг касается мягкая ладонь. Катрина вздрагивает, поднимая взгляд на Камило. Тот понимающе кивает и нежно улыбается: – Давай сделаем это вместе.       Флореза вкладывает в свой взор непостижимую благодарность и любовь – как много он понимал в ней, как хорошо он знал её. От его поддержки всё становится проще и легче. И Катрина распахивает створки термостата, тут же всматриваясь в выхваченные керосинкой нужные чашки Петри. Взяв две пробы с золотистым стафилококком, девушка подносит их ближе к свету, крутя и рассматривая результаты. Мадригаль с интересом присоединяется, но за компанию и ведомый чистым любопытством, не совсем понимая, что нужно приметить. В одних чашках ничего не поменялось, в других – вырисовывались пустые узоры. А Катрина тем временем берёт следующие пробы, поджав губы и не проронив ни слова. Её глаза блестят – этот яркий огонёк Камило не спутает ни с чем. Она нашла, что искала.       Катрина всматривается в последнюю чашку Петри, где посреди полотна колоний бактерий вокруг пробы с плесенью растекаются круглые пустоты – значит, здесь они не смогли выжить, погибли под действием плесени этого чудесного цветка.       Теперь видение Бруно играет новыми, понятными красками. Девушка показывает Камило эту чашку, с предыханием ставя огромную точку в своих безмерных изводящих поисках: – Цветок был целью, но целью ложной. Всё дело в плесени – она ключ. Она способна победить инфекцию, она навсегда изменит лечение…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

– …с той поры, наша Долина не ведает сильных болезней. – Подытожила Долорес, ловко снимая с плиты последние румяные арепы. Александр возмущенно насупился: – Тётя, а что было дальше? – Да, а как прошла свадьба? – Завторила Валенсия, раскачивая ножками на стуле. – Расскажи нам… – Ну пожалуйста-пожалуйста! – Затараторили близнецы в один голос. – Что было на свадьбе? – Какой свадьбе, что я пропустил? – В проходе кухни вдруг появился Камило, к которому Алекс и Вал тут же бросились, сливаясь в едином радостном крике “папа!” Долорес оглянулась в окно – над Долиной уже скользило закатное солнце – на рассказ ушёл весь день, неудивительно, что брат уже вернулся из города с работы. И она рассмеялась, смотря на безмерно счастливых и возбуждённых детей, коих Камило подхватил на руки и качал, попеременно целуя каждого в висок. – Кто-то женится? – За спиной Мадригаля мелькнула Катрина, также входя в кухню и вызывая у близнецов бесперебойные радостные вскрики. Девушка была в свободной лёгкой блузе и синих брюках. Наперевес через плечо висела неизменная походная сумка, набитая пакетами с растениями. – Мы спросили у тёти Долорес, как вы поженились! – Заявила Валенсия, приподнимая заострённый веснушчатый носик кверху. – Ах, как мы поженились. – Рассмеялась Катрина, целуя детей и оглядываясь на золовку и мужа. – Разве было что-то из ряда вон выходящее на нашей свадьбе? – Ну, для начала, бабушка Пепа разволновавшись, устроила маленький ураган и чуть не разнесла все устроенные для празднества декорации. – Призадумавшись, сказал Камило. Близнецы, завороженно открыли рты.       Катрина рассмеялась, припоминая: – Да и еноты дяди Антонио чуть не съели торт… Дети, хлопнув в ладоши, засмеялись: – А ещё, а ещё!       Никто не знает столько, сколько всеслышащая Долорес. Многие тайны и секреты против её воли лежат грузом на сердце и парят в вихре мыслей в голове. А потому неизвестно, насколько тётушка сократила свой рассказ для племянников, но Уго, даже будучи далеко, почувствовал, что дома разлилась мягкая рябь и повисла там надолго.       Его дар, позволявший контролировать звуковые волны, поглощать их, заставляя затухать или, наоборот, усиливаться или создавать на свой лад, уловил эту рябь – чудесную и особенную. Её не сбивали другие волны – волны разговоров, звуков, которые издавали половицы Каситы, шаги вернувшихся из города Мадригалей. Уго почувствовал, что дети быстро кружились вокруг вошедших взрослых, трепетно обнимая столь дорогих родителей – и та мелкая рябь лишь усилилась.       Уго улыбнулся, оглядываясь в сторону дома – он хорошо знал, что это.       Так звучало чистое счастье.