Revuelo de la boda — Свадебный переполох

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Всю неделю в долине стояла довольно жаркая погода. Словно тем самым природа неловко извинялась за прошедшие дожди, пусть те и длились не целый сезон, а всего-навсего три дня. И с севера уже пару ночей к ряду тянулись редкие кучерявые облака, бросавшие на землю крупные причудливые и переменчивые тени. Эти небольшие пушистые путники, окрашенные первыми лучами солнца в тёплые розово-персиковые оттенки и ярко контрастировавшие с васильковым небом, стали первым, что увидела Катрина, медленно открыв сонные глаза. Облака чем-то напоминали вату, из которой вчера она катала шарики – для инъекций.       Девушка сладко зевнула и чуть недовольно сощурилась – луч всплывавшего над горным хребтом солнца скользнул через широкое окно в комнату и бесцеремонно лёг на правый глаз. Сон как рукой сняло.       Потянувшись, Катрина, шурша одеялами, перевернулась на живот и приподнялась на локтях, чтобы посмотреть на будильник. При этом движении непослушный локон выбился из общей массы коротких вьющихся светло-каштановых волос и не преминул совершить попытку лишить хозяйку глаза. Катрина зажмурилась, методичным и обыденным движением смахивая нарушителя. А тем временем мерно тикающий механизм, водружённый на тумбу, стоявшую практически вплотную к правому борту кровати, указывал на начало седьмого часа. Девушка вновь зевнула, в последний раз. Пора было вставать.       Босые ступни мягко шлепнулись на чуть прохладный деревянный пол. Через открытое окно уже было слышно тихое, но нарастающее дыхание просыпавшегося города – тихую утреннюю трель птиц перебивал редкий стук распахивающихся деревянных ставень, нет-нет, а кто-то окликивал товарища по имени, а с первого этажа доносились звуки из аптекарской – дедушка Диего просыпался раньше всех и тут же принимался за дело. Жизнь в долине Энканто начинала закипать. Заправив кровать и быстро переодевшись, Катрина подошла к столу, уже полностью залитому золотистым светом, быстро сверилась с написанным списком дел и, скоро натянув кожаные сандалии, с готовностью сняла с крючка, вбитого в стену, стержень-ключ. Комната самой младшей из семьи Флореза располагалась на третьем этаже, как одинокая мансарда. Это была добротно выполненная надстройка над крепким и уже завершённым двухэтажным домом, а потому лестница на мансарду была складная. А чтобы предотвратить ненужных травматических опасностей, по настоянию отца, Катрина всегда закрывала замок механизма – входя и выходя из комнаты.       Провернув ключом, выученным движением придерживая самый нижний лестничный марш, девушка раскладывает конструкцию и спускается. Второй ключ, висящий на таком же крючке в коридоре, защелкивает замок, и Катрина, миновав коридор, наконец-то спускается на первый этаж.       По открытой двери, ведущей в приёмный кабинет и шуршащим звукам, что шли из комнаты, где хранились травы, Флореза поняла, что ошиблась в данном самой себе прогнозе – и отец, и деда уже встали; спал только Лукас, её старший братец. Вчера он вернулся с тренировочных боёв поздно, со свежими синяками. Отказавшись от предложенной помощи, ушёл в комнату отсыпаться. – Деда, доброе утро! – Мягко спрыгнув с предпоследней ступеньки, Катрина завернула налево, в комнату-трав. Здесь хранились собранные в окрестных лесах и выращенные собственными силами в аптекарском огороде всевозможные лекарственные растения. Диего Флореза, чьи иссиня-чёрные волосы уже смешались с солидной сединой, отвлёкся от фасовки сушёных связок коры и веток красной юремы и корней сумы. Девушка в два шага преодолела расстояние, разделявшее пожилого доктора от двери, и порывисто обняла Флореза. Он мягко улыбнулся внучке сквозь бороду: – И тебе доброго утра, Катрина. – Она с улыбкой отстраняется и окидывает взглядом комнату – со вчерашнего дня тут стало убраннее, неразобранной была только одна небольшая кучка готовых свежевысушенных связок. Катрина без долгих колебаний решила покончить и с ней – тогда у дедушки будет больше времени поучить её в аптеке. – Твои заготовки я переложил на вторую полку справа от двери. Диего улыбнулся, смотря на то, как быстро внучка начала разбирать сухие букетики по поимённым полкам. Несколько обеспокоенно скользнув взглядом в коридор, он, чуть понизив голос, вкрадчиво добавил: – Я растения осмотрел, все дельные, добротные. Только когда будешь впредь срезать плоды эспелины, срезай чуть дальше, с веткой, и под большим углом... Катрина быстро кивнула, поджала губы, немного отворачиваясь в сторону, чтобы стыдливо вспыхнувшего румянца не было заметно за копной волос. Она знала, что эта срезанная вчера ветка могла и вовсе забраковаться, долго девушка ту вертела в руке, думая и не решаясь – взять в дневной улов и положить в сумку или не позориться лишний раз.       Однако в итоге решила принести, вдруг сгодиться на что-то. Уж слишком много сил она потратила, чтобы её заполучить – растение тихо грелось на солнышке на самой верхушке крупного островка земли, обособленного от остального пласта горы. Одно неосторожное движение и, ступив за край, тут же угодишь в бурлящую речку, мелкую, но быструю до ужаса. Катрина чуть не сорвалась и, лёжа плашмя, сбито дыша и упрямо упираясь носком сандалии в рыхлую почву, срезала три ветки ножом, который скользил в вспотевших от напряжения руках. Чтобы дать коже щёк время остыть, Катрина принялась с усердием раскладывать оставшиеся связки трав. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь – и даже деда – видел этот детский румянец словно как у неоперившегося птенца, что всеми силами напрягал свои крылья в пуху и пытался лететь в такт высоким орлам – истинным потомственным докторам. Она не хотела краснеть – Катрина хотела, чтобы её уже почитали за взрослую, самостоятельную и сдержанную, способную понимать и принимать свои ошибки без подобных фокусов со стороны рефлексов. Но она была юна, ей шло лишь девятнадцатое лето, и обострённое чувство справедливости то и дело вмешивалось в холодный разум подростка.       А Катрине этого не хотелось. Хотелось кардинально иного – быть как отец и как дед – продолжить славную практику, что передавалась в их роду уже с незапамятных времён. Хотелось уже быть знающим и дельным помощником, а, быть может, даже коллегой – носить белый, как снег, устроенный взволнованной тётей Пепой, халат, с внимательным видом вести приём…       Но Катрина забывала, что и её предки тратили не одно лето на приобретение необходимых знаний. Пред мысленным взором представала уже готовая картина, картина врача-практика, а предшествующие сюжеты-зарисовки, полные опусов и неудач, её сознание игнорировало. К тому же, будучи вторым ребёнком, на неё ложился двойной груз ответственности – Лукас, как ни старался Габриель, зарёкся ещё с детства держаться от медицины подальше. Он смутно, чрез дымку лет, но всё же помнил, что эта наука была бессильна, когда умирала его мать. И с того дня обещание он выполнял неуклонно – с большим рвением записался на тренировки боевых искусств, наращивал мышечную массу с каждым днём, состязался в показательных боях и прохождениях полосы препятствий, особенно рьяно – с Луизой Мадригаль. Лукас неуклонно скользил в противоположную медицине сторону. Габриель уже начал думать, что волей-неволей ему придётся брать в подмастерье чужого человека, из города, чтобы исполнить одну из обязанностей врача – передать свои знания кому-то, как когда-то эти знания передали ему. Мысль была правильная, но имела вкус горечи. И он тратил поздние вечера в тщетных попытках подсластить себе эту пилюлю.       История бывает циклична. Неизвестно – играет ли так судьба с человеком или он сам осознано выбирает свой путь, будучи взрослой, Катрина любила думать – правильно второе. Потому что в то время как Лукас бежал от медицины, будто от огня, Катрина, уже подросшая, научившаяся ходить и говорить, тянулась к этому огоньку, словно бабочка ввечеру. Она могла подолгу сидеть с отцом или дедой, с интересом наблюдая, как они осматривают больных – то стучат по ним пальцем о палец, то слушают через волшебный прибор – девочка уже даже выучила, как эта трубка называлась – фонендоскоп. Медицина, которая когда-то увлекла Габриеля удивительным миром знаний, теперь покорила ещё одного Флореза своей необъятной красотой. И Катрина хотела быть достойной этого зова – зова науки о жизни и смерти. А в то же время плод этой несчастной эспелины срезать под правильным углом не смогла.        В руках была последняя связка трав. Девушка тихо выдохнула. Ничего. Флорезы – люди из крепкого сплава. Она справится со всем, что подбросит ей судьба. И даже с эспелиной. Чувствуя, что щеки уже отошли, а молчание затянулось, Катрина повернулась и виновато улыбнулась дедушке: – Да, прости – нож немного соскочил, когда резала. – Закинув последнюю связку из сушёного ахироклина на самую высокую соту секционного шкафа, девушка с важным видом отряхнула руки. Не испортит эта неудачно срезанная эспелина ей настроение. – Папа ещё не объявлял обход? Диего снова несколько взволнованно оглянулся на коридор и покачал головой, вновь под бородой расплылась привычная улыбка: – Минут через двадцать пойдёт. А мы пока на кухне посидим, держу пари, ты ещё не завтракала. – Говорит Флореза, кладя свою широкую мозолистую руку на спину внучке и подталкивая упрямую нарушительницу питания в коридор. Девушка шутливо фыркает, но подчиняется. Всё равно отец в кабинете чем-то жутко занят, да и по древней мудрости врач, особенно тот, кто имеет дело с инфекциями, всегда должен быть сыт, а с кухни уже веяло соблазнительным ароматом томящийся на тихом огне яичницей – незамысловатое блюдо, которое любил готовить Диего на всю семью, как самая ранняя пташка.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Прошло не более получаса, когда Габриель Флореза решительным движением открыл дверь на кухню и, коротко окинув взглядом сидящих за обеденным столом людей, кивнул: – Доброе утро, коллеги,– уголок губ мужчины едва заметно пополз вверх,– попрошу на обход. Катрина улыбнулась и быстро встала со стула, снимая с деревянной спинки свой белый халат. – Доброе утро, папа. – Девушка получила в ответ сдержанный кивок. Сердце невольно начинает стучать чаще, отзываясь пульсом в висках – Катрина всегда немного волновалась на обходе. Она чуть провозилась, так как не сразу попала рукой во второй рукав халата, но затем быстро последовала за дедушкой и отцом. Выйдя в коридор, они направились направо, к двери, что вела в коридор-переход, соединявший дом Флорезов, где осуществлялся приём и осмотр страждущих пациентов, с соседним трёхэтажным домом – лазаретом, где пациенты могли получить полноценное лечение.       Это было добротное здание с высокими окнами и широкой сводчатой черепичной крышей карминово-оранжевого оттенка. На первом этаже была также пристройка без окон – там располагалась операционная. Катрина любила присутствовать и ассистировать на операциях, за ночь до этого она просиживала часами за атласами анатомии, представляя картинку. Операции производились нечасто, по мере необходимости и выполнялись в экстренном, срочном и плановом порядке. В случаях, если всё производилось в асептических условиях, после операции пациенту давали что-то приготовленное Джульеттой и швы тут же затягивались.       В переходе Катрина нагнала отца и с того момента старалась идти с ним в ногу, не отставая от его широких шагов. Вообще, Габриель Флореза для своих пятидесяти лет был очень энергичным человеком, но всё же, в меру флегматичным – оттого вся бодрость его была строго раздозирована на определённые действия.       Габриель – степенно высокий брюнет с легкой проседью на висках. На его переносице красовались практичные немного старомодные очки со шнурком. От бесчисленного количества часов, проведённых без отдыха за работой, лицо его осунулось и невольно приобрело те маленькие черты, что в совокупности придавало его нейтральному выражению беспристрастную серьёзность. Однако общее впечатление безэмоционального существа, которое обычно складывалось у того, кто первый раз сталкивался с Габриелем, было обманчиво – ему вовсе не чужды были перемены настроения и чувства. Просто они были скрыты довольно глубоко.       Иной раз мужчина был безмерно забывчив – он мог запамятовать, куда положил свой блокнот или очки, что лежали прямо перед ним на столе, или мог не припомнить вовремя, какое городское торжество сегодня намечается и к которому часу он обещался всей семьей быть, но касаемо медицины и своих пациентов Габриель помнил всё – словно его память была всеобъемлющей картотекой из учебников и историй болезней.       В целом, внешне Габриель выглядел, словно сошёл с иллюстрации в энциклопедии с подписью “доктор” – куда бы Флореза не направлялся, всегда он облачался в чистый, вычищенный костюм классического кроя, в лазарете, аптеке и в часы приёма в своём кабинете он всегда носил халат, что придавало особой солидности.       Но несмотря на этот внешний лоск, никто бы в долине не называл его уважительно “доктор”, если бы не чрезвычайное мастерство Габриеля в медицине. А практиком тот был отменным.       Наконец, все трое входят в лазарет. На первом этаже их тут же встречает постовая медсестра, Кармен. Всего в лазарете числилось шесть медсестёр и один медбрат, а также два фельдшера – и все работали посменно, за исключением двух врачей. Этого вполне хватало на сорок коек, хотя во время вспышек различных болезней, лазарет мог потесниться и вместить и все пятьдесят человек.       После краткого доклада Кармен об общем положении за ночь, собственно, и начался обход. – Катрина, иди сюда, – Габриель подозвал дочь к первой койке, на которой лежал, наверное, единственный пациент с разнообразным диагнозом, все остальные были заняты малярией. Пациент уже сел на кровати, приветливо улыбаясь докторам и студенту-подмастерью. – Сеньор Диас, как ваше самочувствие?       Катрина внимательно вслушивается в построение расспроса и чутко следит за каждым движением отца. Тот производит короткий осмотр, затем перкутирует границу лёгких и легко проходится фонендоскопом, приказывая то дышать, то не дышать, кое-где задерживается, просит вдохнуть глубже и покашлять. Потом отходит на шаг, протягивая фонендоскоп Катрине – наступает её очередь. – Ваше заключение? – Отец выжидающе замирает, прежде чем обозначить своё решение по схеме лечения. Сол, сметливая молодая медсестра, стоит рядом с блокнотом, готовая сделать нужные записи по пациенту. Катрина сосредоточенно поджимает губы, собираясь с мыслями и сопоставляя картинку в голове: – Влажные хрипы слышны меньше, шума трения плевры почти нет. Значит, лечение верное и плеврит постепенно отступает. – Она поднимает глаза на Габриеля и тот с видимым одобрением кивает, затем даёт пару указаний медсестре Сол, и они отходят к следующей койке.       Здесь уже иная ситуация – в лазарете наплыв пациентов с лихорадкой, которую многие местные зовут по привычке “болотной”. Габриель и Диего предпочитают записывать в медицинскую карту лаконичное “малярия”, делая также приписку по цикличности. Первым делом Флореза просматривает температурный график, затем передаёт его дочери и принимается за расспрос и обследование больного. Катрина же получает задание – определить по графику вид малярии. Она довольно скоро отвечает, лишь взглянув на ломанные линии: – Трехдневная или овале-малярия, тут стабильная разница по поднятию температуры в сорок-сорок три часа. Сегодня второй день нового цикла. – Отец кивает, задаёт ещё пару вопросов, и они идут к следующей койке. Так проходит час. На обходе Флореза показывает Катрине тонкости физикального исследования и зацепки, что могут помочь клиницисту определять болезнь сходу. Также врач опрашивает её по базе теории, уточняя всё к каждому случаю отдельно. Так Катрина каждый день постигает эту огромную и всеобъемлющую науку со сладким названием – “медицина”.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

После обхода, получив пару наставлений от отца, что остаётся в лазарете, Катрина не снимая белого халата, идёт вслед за дедой в аптекарскую комнату. Это – царство тысячи склянок, мензурок, штативов, ступок для растирания, спиртовых ламп и шпателей. Не столь большая квадратная комната устроена довольно просто – на стенах парят навесные шкафы, уставленные тысячью бирок; под ними идут тумбы. В центре – огромный высокий дубовый стол, на котором в основном и готовятся лекарства. Диего достаёт из кармана очки и раскладывает на столе бумаги с рецептами, которые либо были выписаны им во время обхода, либо изначально входили в схему лечения. Старший Флореза откашлялся: – Что ж, сегодня не больше вчерашнего. – Заключает он и называет первое, что нужно приготовить. Катрина называет все ингредиенты, проговаривает последовательность действий и только потом начинается медицинская магия – зажигается спиртовка, наводится раствор, замешивается мазь, натирается порошок. Всё под строгим и бдительным контролем старшего врача – некоторые растения, которые используются для изготовления лекарств ядовитые, тут нужен особый учёт и присмотр. В какой-то момент, Катрина с интересом примечает, как из открытой двери в коридор, по полу вдруг веет сильным и морозным ветром. Она оборачивается на окно, но на улице по-прежнему солнечно. В коридоре слышится шум, хлопает входная дверь. Ветер дует с новой силой. – Деда, сегодня разве обещали холодные токи с гор? – Она взбалтывает колбу и нагревает основание, с любопытством поглядывая то на Диего, то в коридор, но Флореза устало качает головой, пряча глаза в листки рецептов. – Не припомню, внучка. Так, не перегрей. – Спешно обращает он внимание и отводит спиртовку. Катрина кивает и снова взбалтывает колбу, начиная добавлять в ещё тёплый раствор крахмал.       Постепенно на подносе, который был отведён для готовых лекарств, медленно, но верно появляются все необходимые снадобья – несколько мазей, два свежеперетёртых порошка и множество стаканов с растворами – от малярии. Когда входная дверь снова хлопает вдалеке коридора, Диего поднимается со стула, передавая последние рецепты Катрине. – То же самое – отвар из красной юремы, около десяти миллилитров, по три штуки. – Девушка кивает, выжидающе поднимает на дедушку глаза. Диего с улыбкой касается её плеча. – Справишься без меня? – Конечно, деда. – Кивает она. Флореза-старший чуть поджимает губы, видимо раздумывая, что сказать, а после улыбается снова, ясно и мягко. – Хорошо. – Он отходит к двери и снимает с соседней вешалки лёгкое пальто и токилью, а также берёт медицинский чемоданчик – своего неизменного друга. – Я должен навестить всех пациентов на дому… Если бы не эта вспышка лихорадки, мы бы ещё поупражнялись в правильном замешивании паст. – Улыбнулся он внучке и легко приподнял шляпу, прощаясь. – Полагаю, до вечера, сеньорита. Будьте осторожны в тропиках и всегда… – И всегда следите за солнцем и часами. – Закончила Катрина с ним вместе – это была любимая заботливая присказка дедушки, наставление. – Да, деда, я буду осторожна.       Диего ещё раз отсалютовал шляпой и медленно вышел в коридор. Катрина с секунду задумалась, что поведение дедушки сегодня было несколько странным, словно он чего-то опасался или на его сердце был какой-то секрет. Но тут её взгляд упал на рецепт и все остальные мысли улетучились – пациенты ждали своих лекарств.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

       Солнце медленно скользит всё выше. Закончив со всеми рецептами, Катрина быстро наводит порядок на большом столе в аптекарской – вытирает пятна, расставляет все склянки с готовыми растворами, мазями и ещё выстаивающимися настойками на подносе, который заберёт кто-нибудь из медсестёр. Девушка старательно проверяет бирки на каждой. Пациент, рецепт, дата. Всё должно быть правильно.       В коридоре снова громыхнула дверь – по тому, как тяжёлые шаги проследовали к лестнице, сопровождаемы каким-то низким неразборчивым восклицанием, Катрина распознала брата. Видимо Лукас вышел из кабинета отца. Сверившись с маленькими круглыми часами на запястье, девушка непроизвольно улыбается – она закончила раньше, чем планировала, а значит, сегодня её ждёт более долгое приключение.        Быстро выскочив из аптекарской комнаты, Катрина взлетает по лестнице следом за братом и, нагнав, шутливо тычет в широкую спину кулаком. Старший оборачивается с невнятным, смешанным выражением лица. Точно было сложно определить, что за купаж эмоций он испытывал. – Доброе утро, Лу! – Брат обниматься не любит. Он вообще весьма скоро отучил младшую сестру даже от попыток к нему прикоснуться лишний раз – слишком взрослый он для телячьих нежностей. Поэтому Катрина всегда ограничивалась коротким приветственным ударом кулак о кулак. Собственно сейчас она с улыбкой подставляет сложенную руку Флорезу. – Как спалось? Лукас немного медлит, но затем, поиграв желваками, неохотно отбивает кулак, выполняя ритуал. Вид у него удручённый, насупленный. Может от вчерашнего боя, а может, от сегодняшнего выговора отца – не зря же он ходил в кабинет. – Отвратительно. – Глухо и односложно произносит Лукас с долей серого сарказма. После не очень удачных боёв в клубе он был несловоохотлив. – Ночной кошмар переродился в явь. – Болит? – Девушка чуть наклоняет голову набок и указывает на свой правый глаз – зеркально у старшего на том месте имеется гематома. Уже потемневшая и фиолетовая, как спелая слива, она каёмкой охватывает зелёный глаз, чуть припухший и прикрытый. Наверняка всю ночь мучился, оттого и сейчас не в духе, решает она. – Можно смазать, если хочешь, в аптекарской как раз осталась… Лу раздражённо поднимает руку, останавливая. – Не надо, Катрина, не начинай. Знаешь же, только хуже будет, ерунда это. – Он переступает последнюю ступеньку, вступая в длинный коридор второго этажа. Девушка идёт следом – всё равно им по пути. – К тому же он не болит сильно, так, чутка. – Слишком уж ты недовольный тогда, – в шутку парирует она, стараясь не сильно замечать его надменный том – прямо маска, кричащая: “я старший брат”. Всё же Лу ей дорог, даже несмотря на эту заносчивость, потому приходится храбриться, уточняя, – тебе после боя лёд хоть прикладывали?       Лу резко поворачивается, так резко, что идущая следом девушка чуть на него не налетает, но вовремя успевает отойти на полшага, удивлённо смотря на брата. Старший Флорез с недовольно нахмуренными бровями всплёскивает руками: – Ну конечно прикладывали, синьора-самая-взрослая-и-умная. – Он раздражённо указывает на неё пальцем. – Катрина, когда ты уже поймёшь, что не только ты знаешь, что делать, когда кулаком заехали в глаз! Или думаешь, ты уже взрослее некуда стала? – Да что за муха тебя укусила? – Не сдержавшись, Катрина возмущенно повысила голос в ответ. – Я просто спросила! Без льда заживать хуже будет… – Ну конечно мне это неизвестно! – Сердито и резко перебил Лу, снова поднимая ладонь для призвания тишины, выученно, будто один из механических болванчиков в лавке “всё для дома”. Только Флорез тяжело и часто дышал, что в целом напоминал скорее коробку с петардами, которая вот-вот взорвётся. Он, видимо считая разговор завершённым, сделал несколько шагов по направлению к своей комнате, но Катрина, обуреваемая обострённой справедливостью, тут же перешла в наступление: – Я спросила… – В тон начала было она с той же громкостью, как они разговаривали только что, но вдруг с первого этажа донёсся довольно звучный голос Габриеля: – Дети, а ну не ссориться, любите друг друга! – Катрина и Лу отпрянули в стороны, оглянувшись на лестницу, однако отец не поднимался, видимо надеясь, что его слова должны были благотворно воззвать к совести и охладить его детей. Его невмешательство присутствием, казалось, подстегнуло обоих. – Я спросила, потому что волнуюсь, а не потому что хочу строить из себя умную. – Насупившись, тихо проговорила Катрина, складывая руки на груди и смотря в упор в полтора открытых зелёных глаза брата. – А почему ты решил, будто я себя самой взрослой считаю – то вообще без понятия. Ты сегодня встал не с той ноги. Или не пересчитал ступеньки. – Заключила она, идя дальше по коридору до вбитого в стену крюка для ключа от лестницы. – Я встал с той ноги. И ступеньки я посчитал. – Лу обогнал её и первым снял ключ. Он также понизил голос и местами почти хрипло шептал. – Просто, поверь, со стороны заметнее – ты действительно пытаешься казаться взрослее. Того и гляди решишь замуж выйти! Девушка ошарашено замерла, чуть не раскрыв рот. Негодование волной поднялось от пульсирующего сердца к горлу, вынуждая то ли истерически рассмеяться, то ли возмущенно прокашляться. В зелёных глазах зажигается искра негодования. – Ещё что придумай. – Она попыталась выхватить ключ, но брат с удивительной для его крупной комплекции ловкостью увернулся, поджигая огонь их спора вновь – бесполезно, любое терпение потерпело бы крах. – За кого же я, по-твоему, замуж пойду и с какой стати? – Да хоть за этого твоего лицедея кудрявого. – Со странной усмешкой развёл руками Лукас, всё пятясь и пятясь от сестры. При упоминании прозвища, Катрина, забыв о ключе, возмущенно пихнула брата в плечо. – Не называй его так! У него есть имя – Камило. – Девушка чуть повысила голос, произнося имя Мадригаля по слогам. – Или ты не в состоянии запомнить имя моего единственного лучшего друга? Я же не называю твоих друзей так, как мне вздумается. А то был бы твои кузены-Гузманы Мариано “влюблённо вздыхаю о всякой, что поговорит со мной дольше пяти минут”, а Тито картинным “ломаю сейчас, а думаю потом”! И Катрина, и Лу замерли, смотря друг на друга и сбито дыша. За все эти годы они так и не научились уживаться без ссор – подобное случалось чуть ли не каждый день. Лу был слишком надменным и обладал скудными запасами терпения – вспыхивал, как сухая солома на жарком полуденном солнце, а Катрина, хоть и пыталась быть похожей на холодно рационального отца, была охвачена нетерпимостью юности ко всякого роду несправедливости. Они оба пытались поменяться, но крыша этого дома уже сбилась со счёту шума и гама их препирательств. Пользуясь замешательством, Катрина попыталась всё же выхватить ключ, но Лу вцепился в тот своей сильной рукой. Если она переняла от отца такие качества, как упорство и настойчивость, Лукас всецело впитал в себя их иную форму – упрямство. – Тогда сам отпирай. – Коротко бросила девушка, отходя и прислоняясь к стене коридора. Её разум уже оттаивал от пыла ссоры и она нехотя добавила более мягко, – Мне нужно уже выходить, а сумка там. Лукас покачал головой, но всё же подошел под люк лестницы и, довольно ловко щелкнув замком, потянул за веревку, раскладывая все марши. Потом он повесил ключ на крючок и, взъерошив свои всегда коротко остриженные волосы, устало вздохнув, подошёл к сестре. На её плечо легла широкая крепкая рука. – Кáта, ты же знаешь, что кроме папы, деды и тебя у меня нет людей ближе. – Лукас снова вздохнул, собираясь с мыслями. – Извини. Я вспылил, словно это я из нас двоих младший, глупо получилось. И сказал… ерунду всякую сказал, не бери в голову... Сестрёнка, – он осторожно похлопал её по плечу – у нетактильного Лу это было верхом теплоты. Катрина подняла глаза, – помню я, как зовут кудрявого, больше не буду его обзывать – Камило, так Камило. – Старший Флореза чуть потупился. – Мир? Катрина улыбнулась. Легко и мягко – гора с плеч. – Лу, слушай… я знаю, что эти соревнования очень много значат для тебя, но всё же на них жизнь клином не сошлась. Понимаю, что ты расстроился из-за вчерашнего проигрыша, и я не должна была… мы сейчас и правда кучу лишнего с тобой наговорили, а если б не отец – тем более. Ты тоже меня прости, пожалуйста. – Она хлопнула брата по плечу, радуясь, что тот наконец улыбнулся и перестал походить на грозовую тучу. Даже несмотря на то, что он был выше Катрины на целую голову, в добавок, крупный и крепкий от тренировок, когда он всё же был в настроении, Лу являлся самым безобидным созданием. – Мир. – Ну и хорошо. – Лукас отступил к своей двери, смотря поднимающейся сестре вслед. – Помни, что если кто-то посмеет тебя обидеть – я всегда за тебя горой. Катрина, уже собиравшая свою сумку, улыбнулась, поджав губы – Лу всегда говорил это после подобных стычек. Это был его очередной ритуал, из плеяды которых он строил свою жизнь… или коробку вокруг неё – сложно понять. – Хорошо. – Отозвалась она, запихивая скрученные карты так, чтобы те не помялись, и параллельно загадывая, что следующим скажет брат. Собственно, Лу продолжил: – И стукни на прощание! – Хорошо! – Послышался звук закрывающейся двери – Лукас ушёл в свою комнату. А Катрина, убрав вьющиеся волосы в высокий маленький пучок, ещё раз оглядела себя в зеркало, пытаясь припомнить, что ещё с собой надо бы взять. Но мысленный список в голове был прежним. А одна вещица – плетёная фенечка, аккуратно сложенная и бережно лежащая в отдельном маленьком кармашке – так и вовсе грела душу – будет повод для лишней встречи.       Перекинув сумку через плечо и поправив привычным движением кожаную лямку, Катрина спустилась, не забыв поднять и закрыть лестницу, а также стукнуть один раз в дверь брата – это значило, что она уходила на сборы.       На первом этаже девушка чуть тормозит, оглядываясь на кабинет. Около двери на специально поставленной лавочке пока ещё нет пациентов, но в глубине, уже слышится, что приём идёт. Отец говорит довольно звонко и внушительно, что-то объясняя посетителю, а Катрина намеренно громко отпирает задвижку на двери, которая ведёт на задний дворик.       Её сердце немного замирает, в смутной надежде, что сейчас Габриель услышит и, попросив пациента подождать под каким-нибудь благовидным предлогом, выйдет сюда, попрощаться. Или хоть наскоро высунется и скажет пару-тройку слов наставлений. Пусть даже повторит то, что уже сказал на обходе. В напряжённой тишине слышится только шум из лабораторной комнаты, рядом с травной – тихое гудение автоклава и мелкое жужжание аппарата, вырабатывающего закись азота и кислород для наркоза. Но маленькие часики на запястье неумолимо тикают, и Катрина сдаётся, со вздохом поворачивает ручку и выходит на маленькое крыльцо. Отец занят. Благородная профессия требует от него полной вовлеченности, на мелочи времени нет. Катрина затаённо чует во всём этом подвох – всё же были времена, когда он с ней прощался, даже с месяц назад. Девушка, обогнув небольшой аптекарский огород, усаженный разными растениями, проскальзывает через беззвучную калитку. Ветер вновь налетает с гор, чуть треплет завитки волос у лица, что слишком коротки и выбились из пучка, охлаждает и отрезвляет. И Катрина заверяет себя в том, что день обещает быть хорошим. Это придаёт сил. Она шлёпает сандалиями по низкой колючей траве, стараясь держаться окраины города, направляясь к тому месту, где витиеватой узкой полоской мелькала уходящая в тропические леса тропинка.       Собственно, идти к северной тропе можно было и через город. Так даже было бы удобнее – мощенные камнем дороги, без ухабов и ям, опасность наступить на какую-нибудь пригревшуюся змею намного меньше… Но Катрина намеренно идёт в обход.       И на то есть ряд причин. Все они, переплетаясь и накрадываясь друг на друга, большой и яркой стрелкой указывают на удобные немного зауженные брюки оливкового цвета, в которых Катрина ходила, отправляясь собирать растения для заготовок лекарств. Брюки в Энканто – это не совсем женская одежда. Конечно, никто в обморок не упадёт, если вдруг она решит прогуляться в этом же облачении по центральной улице, однако чрезвычайно многие – и женщины, и мужчины, скажут что-то вслед друг другу, а кто-то даже погрозит ребёнку, предостерегая от подобной эпатажной и неподобающей одежды. Далеко не все могли спокойно пожать плечами, как то сделал Габриель, когда восьмилетняя Катрина впервые пришла домой в свежесшитых на машинке Мирабель брюках. Он и деда просто улыбнулись, проверили швы и похвалили, оглядев результат в целом. А Лукас так и вообще был в восторге – сестра сама сшила такую вещь!       До смешного обидно – ничего страшного не происходит, когда надеваешь не юбку, а штаны – солнце всё также светит, птицы заливаются трелями, люди живут и улыбаются, гром не сотрясает небо, а земля не разламывается, извергая лаву. Однако огромный налёт предубеждений, залакированный обычаями, и поныне препятствует тому, чтобы некоторые горожане взглянули на это дело без ужаса.       Поначалу Катрина возмущённо и долго распиналась перед всеми своими близкими – особенно много тирад пришлось выслушать Камило и Мирабель, причём чуть ли не каждый день, ведь ходить за травами нужно было часто. – Это что-то невероятное! Если штаны такая неподобающая вещь, то почему все мужчины ходят в них? – упорствовала десятилетняя Флореза, с то и дело непроизвольно наползающей полуулыбкой смотря на заливающегося смехом кудрявого мальчишку в пончо. А он, театрально играя бровями, отвечал: – Потому что они развратники? – Ну Камило, я же серьёзно! – Насуплено вздыхает Катрина, чувствуя, что всё накатившее возмущение от сегодняшнего уличного выговора на площади улетучивается и ей становится всё равно, что там говорят, а уж тем более думают про неё горожане – смех Камило поистине заразителен, как и весёлость Мадригаля. Никто, даже стойкая Луиза, проницательная Джульетта, задумчивая Долорес, мудрая Альма и даже вечно серьёзный Габриель – абсолютно никто не может сопротивляться этой удивительной смешинке. И Катрина тоже не в силах противиться, потому девочка, окончательно остыв, смеётся вместе с ним, и на сердце становится легче – с ним ей всегда становилось легче.       И так как менять штаны на юбку для походов в лес Флореза не соглашалась, а городские предубеждения не менялись, за все эти годы обеим сторонам пришлось примириться с этими фактами. В той или иной степени.       Катрина, например, стала просто предупреждать возмущенные оклики самым действенным методом – своим отсутствием в поле зрения блюстителей порядка, прокладывая путь по окраине города.       Она смотрит вверх. Солнце и внезапно разлившаяся по небу радуга, взывая к особой чувствительности сердца, действенно поднимают настроение. Катрина даже чуть разбегается, взбираясь на невысокий холм, и хочет заскользить по траве вниз, когда краем глаза замечает движение по левую руку от себя. Она сбавляет ход, переходя на шаг, и замирает на холмике. Сердце начинает биться чаще. Девушка уже почти дошла до северной тропы, рядом с которой негласно заканчивалась черта города. Но это был не единственный отличительный факт данной местности, далеко нет – тут также стояла удивительная вилла, именуемая Каситой, дом семьи, одаренной волшебством – семьи Мадригаль.       Обладать чем-то большим, чем иные, накладывает большую ответственность – потому это семейство не отсиживалось в уютной вилле и не нежилось в праздности. Каждый Мадригаль выходил утром в город, чтобы помочь общине, чем умеет, с твёрдой уверенностью, что волшебная сила имеет смысл только тогда, когда есть, с кем её разделить – как солнце, что не имело бы столь чудодейственного влияния на всё живое, если бы прятало лучи ото всех.       Катрина с улыбкой вглядывается в процессию, что дружным, хоть и не идеально ровным шагом выдвигается вниз, к главной улице. И улыбка невольно становится шире, когда от этой процессии отбивается яркое жёлтое пятно – маневрируя по ухабистому полю, меняя цвет и то вытягиваясь, то уменьшаясь. Катрина вдруг ясно чувствует, что, даже сравнивая с той радостью обучения в лазарете и похода на сборы, наверное, именно этой минуты она ждала с самого утра больше всего.       Может поэтому, когда её окликивает по имени родной голос девушка тоже срывается с места и бежит навстречу – молодые люди, так и не успев вовремя затормозить, буквально налетают друг на друга, заключая в тёплые объятья, чуть не падая. Она смеётся, когда Камило, по инерции закружив её, приподнимает над землёй. Чуть взволнованно хлопает по плечу: – Пусти, надорвёшься. – Улыбается Катрина, оправляя рубашку, когда оказавшись на земле. Камило же, с шутливо-самодовольным видом сгинает руку, показывая бицепс – несмотря на высокий рост и довольно поджарое телосложение, мышечной массой он всё же обладал на отметке “средне”, а не “нуль” – спасибо тренировкам с Луизой. Всей своей позой словно пытаясь безмолвно возразить: не надорвусь. – О, я тоже рад тебя видеть, – в тон отвечает юноша, чуть щурясь от солнца, на котором в его карих глазах были особенно заметны маленькие зелёные блики. На губах играет тёплая улыбка, щёки чуть розовеют на смуглой коже – скорей всего от бега. – Доброе утро, Катрина.       Она снова смеётся, примирительно подняв ладони, капитулируя. – И тебе доброе утро. Всё же есть хоть что-то хорошее в том, что я хожу позже. – В это время глаза Мадригаля останавливаются на её волосах. – Ты сделала пучок? – Не давая ей и шанса вставить слово, он тут же продолжает. – Красиво, тебе очень идёт. Катрина сморщивает носик, по-доброму передразнивая его, и улыбается, едва румянясь: – Ты говоришь так всё время на каждую причёску… – Я не могу быть виноват в том, что они все тебе идут. – Пожимает плечами юноша, хитро приподнимая уголки губ. Камило чувствует, как по лбу, к корням волос, проходит лёгкая волна мурашек и в миг, по волшебству, его волосы меняются, закручиваясь и складываясь в точно такой же пучок, как на голове у подруги. С щеголеватым видом Мадригаль крутит головой. – Мне идёт? – Восхитительно-невероятная красота. – Шутливо вторит ему она, и с толикой серьёзности добавляет. – Нет, правда, тебе тоже хорошо. – Благодарю, но не буду составлять конкуренцию. – Пучок разваливается так же быстро и без внешнего вмешательства, как и появился, рассыпая короткие каштановые завитки. Взгляд Камило тоже серьёзнеет – всё же несмотря на маску весёлости, он обеспокоен утренним разговором с Долорес, прямо перед выходом в город.       Старшая сестра, помимо всего прочего необъятного шума Энканто, услышала ссору – Катрины и Лукаса. Долорес весьма в общих чертах сообщила ему об этом, считая, что ему стоит это знать – она редко делилась с окружающими всем, что улавливал её невероятный слух, напротив, всезнающая Долорес была вовсе не любительница сплетен. Она находила подобное судачество утомительным и своего рода грязным занятием. Но если до ушей Доры долетало что-то важное, чрезвычайное или угрожающее семье, то, тихо нервно пискнув, она опрометью спешила сообщить это – как только, так сразу.       А к Катрине Камило относился особенно трепетно – шутка ли, столь близкий и родной человек, лучший друг с самого детства – оттого он неосознанно причислял её в круг семьи Мадригаль, а семья для Камило была всем. За семью он был готов кинуться и в огонь, и в воду, и в медные трубы – всё вытерпит на благо родных. Потому, отбросив беспокойство, первое, что сегодня он сделал при встрече с Флореза – это постарался рассмешить её, отвлечь. И судя по звонкому смеху и тёплой искренней улыбке на лице девушки, у него это неплохо получилось.       Но разговора по душам всё же не избежать, ведь Камило важно знать, всё ли в порядке и, если нет, то чем он может помочь. – Что нового со вчерашнего дня? – Спрашивает он, придавая голосу обыденность и беспечность. Дар у Камило – перевоплощение, невероятный кладезь не только помощи другим людям, но и знаний о человеческой природе – психологии. Облачаясь в чужие амплуа, подражая, мимикрируя, он научился не только мастерски актёрствовать, но и понимать эмоции, причины и следствия их возникновения у окружающих. Потому проницательный взгляд сразу выхватывает из общей картины то, как в крохотных чертах, но всё же меняется лицо Катрины при заданном вопросе – что-то из воспоминаний омрачает свет в её зелёных глазах, вынуждает чуть поджать губы – сосредоточенно и настороженно. Юноша нежно касается её руки, переплетает тонкие пальцы со своими, выжидающе молчит. От этого жеста внутренняя незаконченная плотина, которую Катрина пыталась выстроить, чтобы не омрачать день, рушится. Флореза, прикрыв на секунду глаза, вымотано вздыхает – всё же он слишком хорошо знает её. – Да всё по-старому – обход, аптека, – голос тоже меняется, из жизнерадостного тускнеет. Катрина рассеянно поднимает глаза на юношу и, встретившись с тёплыми зелёно-карими глазами, полными внимания, окончательно сдаётся. Камило единственный, с кем она всегда может говорить открыто, с кем можно обсудить все свои волнения и страхи – она платила ему тем же, – Мы снова поссорились с Лу. Он вспылил, я вспылила – вот и фельетон вышел. Сегодня столько всего странного наговорил, а главное взъелся ни за что – весь от отца раздражённый вышел, тот его за бой, наверное, отчитал… – При воспоминании об отце на неё накатила новая волна грусти, спастически сжимающей сердце. Девушка удручённо вздохнула и отстранённо огладила пальцы Камило – они всё так и держались за руки. – Он снова ничего не сказал? – Тихо уточнил юноша. Катрина угукнула и разочарованно покачала головой. – Я понимаю, что сейчас он очень занят – из-за этого наплыва лихорадки в лазарете мест скоро не будет, но… Хоть пару слов на прощание… А так, словно… я всё ощущаю, будто бы делаю всё, что в моих силах, а этого недостаточно, и оттого я недостойна разговора. – Она вдруг усмехнулась сама над собой. – О, это так по-детски! Я сущее дитя, как ты меня терпишь… – Ничего не “дитя”, иди сюда. – Упрямо возражает Камило, притягивая Катрину к себе и нежно обнимая. Будучи выше девушки, ему приходится увернуться, чтобы не столкнуться кончиком носа с её пучком. Он чувствует, как она замирает на долю секунды, но после её плечи расслабляются, опускаются. Катрина, уткнувшись в жёлтое пончо, снова находит в себе силы улыбнуться, когда юноша продолжает свою речь. – Это вполне естественно, желать внимания и участия близких… Только не изводи себя – то, что ты делаешь – очень важно. Просто представь, если вдруг все обязанности, которые ты выполняешь, перенести на господина Габриеля и сеньора Флорезу – они же с ног собьются без твоей помощи в лазарете, в аптеке, без ежедневного сбора трав и без твоей доброты – а Энканто, о-о! – Протянул он и присвистнул, с удовольствием слыша её приглушённый о пончо смех. – Нет, я серьёзно, как бы худо пришлось нашей милой долине, только подумай! Чуть отстранившись, не разрывая объятий, Камило нежно касается лбом её лба – это столь привычный для них двоих и столь излюбленный жест с самого детства, что на сердце у обоих моментально теплеет. – Катрина, то, что ты делаешь – очень важно. Для деревни, для твоих родных… для меня – для всех нас. – Она улыбается, её мягкий, чуть курносый кончик носа едва уловимо касается его – плавного и сплошь веснушчатого. – Спасибо, Камило. Без тебя – я бы пропала. Он шутливо фыркает: – Могу поспорить... Кстати о пропажах, – с хитринкой, Камило быстрым движением достаёт из поясной сумки – очень удобной под пончо – маленькую коробочку, перетянутой разноцветными нитками. С очень счастливым, но всё же несколько заискивающим видом юноша протягивает этот подарок удивлённой Катрине, глаза которой широко распахиваются. – Эта маленькая пропажа задержалась уже на месяц – каюсь, по моей вине – и ждёт, когда хозяйка её наконец откроет… Девушка немного заторможено приподнимает брови. Щёки вспышкой розовеют, что это становится очень заметно. Так и не решаясь взять коробку в руки, она растерянно переводит взгляд с подарка на дарителя и обратно: – Это… мне? С золотым смехом Камило мягким жестом вкладывает коробку в её ладонь: – Конечно тебе, mi querida! – Где-то под сердцем завязывается тугим узлом напряжение, будто все органы стягивает, когда девушка осторожным движением начинает открывать подарок. Чтобы не выдать своего излишнего волнения, граничившего с какой-то неопределённой смущенностью – а понравится ли? – Камило быстро продолжает, не давая мыслям развиваться в этом направлении. – Я должен покаяться, это предназначалось на твой день рождения, но сроки уже подходили, а работа была выполнена лишь наполовину, поэтому я подарил ту резную рамку – ничего лучше не придумал… – Замечательная резная рама! – Пытаясь развязать нитки одной рукой, перебивает его Катрина, с ноткой возмущения в голосе. – Сделанная вручную – у тебя явно талант, не скромничай. Мне она очень понравилась. Камило несколько облегчённо выдыхает, чувствуя её искренность: – Я рад… но всё же это тоже тебе… – Она поднимает крышку, сердце бешено стучит и останавливается. –Вдогонку…       Заглядывая внутрь, Катрина растерянно замирает – она глазам поверить не может. Будто во сне, девушка моргает, зажмуривается, но картинка не меняется. Но это невозможно – этого не может быть. Она совершенно сбита с толку, но сердце, пропуская удар, начинает биться чаще. От восторга не получается сделать вдоха, словно внутри всё сжалось и взорвётся с минуты на минуту фейерверком радости. “Быть не может…” – скомкано проносится в голове, тут же заглушаясь иным, более ясным, – “Может. Может. Конечно может, но только если рядом он…” – Камило, где ты только умудрился его достать! – В глазах блестит неподдельное восхищение. Она радостно улыбается, смотря на него, и осторожно достаёт из коробки, наверное, самое дорогое и незаменимое, что только может быть в этом мире. Чувства переполняют изнутри, от их избытка Катрина ощущает острую потребность коснуться Камило снова, поцеловать его в щеку – как они часто шутливо делали, будучи ещё совсем маленькими, но теперь… теперь это кажется совсем иным, ощущается по-другому, словно приплетается другой контекст. Она смущённо обрывает эти мысли и порывисто обнимает его вновь. – Я глазам не верю… Спасибо, Камило, спасибо тебе огромное! – С прошедшим днём рождения, Катрина. – Нежно и счастливо говорит Мадригаль, стараясь запечатлеть этот момент в самых мельчайших деталях в своём сердце. – Пусть перед тобой будут открыты все дороги мира и ты всегда сумеешь найти дом… Давай, – отстранившись, он нетерпеливо кивает на подарок, – смотри скорей…        Девушка смеётся. Осторожно, словно корпус компаса был выполнен не из металла, а из чистого хрупкого хрусталя, Катрина медленно открывает круглую крышку, зачарованно глядя, как яркая стрелка, помотавшись из стороны в сторону, застывает, указывая на Север. Компас. Настоящий компас. Уму непостижимо – в Энканто был только один, она точно это знала, да и тот безнадёжно сломался месяца четыре тому назад…       Словно до конца не веря, Катрина крутит ладонь левее, но стрелка упёрто поворачивается, красным носом тыча в сторону северной тропинки. Флореза восторженно смеётся. Компас – вещь необычайно важная, особенно – для путешественников. Так как долина Энканто волшебно-обширна, а лекарственные травы в ней разбросаны то тут, то там, Флорезе приходится преодолевать огромные расстояния, порой полдня уходит только на путь до той заветной отдалённой местности, где только там произрастает единственная в своём роде цинхона – или, по-иному, незаменимое хинное дерево.       Зайдя так далеко, даже с картой на руках, заблудиться – дело очень простое. Раз свернешь не туда, засомневаешься, не припомнишь, а уже темнеет – в потёмках любой тропический пейзаж похож на один. Без компаса можно навсегда сгинуть в непролазных джунглях – опасностей там хоть отбавляй. Начиная с хищных зверей, что с наступлением сумерек выбираются на охоту более смело, и кончая непролазными буреломами, плотоядными растениями, неожиданными топями, затягивающими любого неумёху в два счёта на дно. Конечно, все эти опасности в той или иной степени отмечены на картах. Карта – это хорошо, но лишь когда понимаешь, где Север, а где Юг. А не всегда небо бывает безоблачным, что днём – ориентироваться по тени выйдет плохо, что ночью – скрытые поволокой звёзды не укажут пути.       И по решению совета старейшин – десять самых мудрых людей Энканто – без компаса Катрина не имела права рисковать и уходить дальше четырёх-пяти часов пути от затерянной колумбийской деревушки.       А старый компас… Собственно, единственный компас, который был в долине, принадлежал Диего Флорезе – на металлической крышке того шла увитая надпись, которую придумала и заказала Глори, чтобы придать этой вещице ещё больший вес, как свадебному подарку мужу: “Верь своему компасу”.       Диего всегда брал его с собой, слишком дорожил, неизменно носил в своём медицинском чемоданчике. Оттого этот компас последовал за ним и в долину Энканто, где сослужил замечательную службу, помогая ориентироваться в тропических лесах. Когда пришло время, компас перекочевал в руки сына – Габриеля, а спустя какое-то время – к Катрине.       Но, к сожалению, как бы ни была дорога вещь чьему-то сердцу, а всё же это не может защитить ту от неожиданной поломки. И четыре месяца назад в один день сошлось так много совпадений, что, наверное, у компаса не было шанса. Рано поутру, едва солнце подступило к границе горизонта, Катрина отправилась в ещё мало изученный за все эти годы Северо-Восточный сектор. Воодушевлённая неизвестным, она едва ли думала, что всё может пойти по наклонной. Проведя в пути около восьми часов с остановками на сложном горном хребте, её застигла ненастная погода – с невинной тучки всё переросло в сильный ураган с проливным дождём. И если над деревушкой надвигающийся циклон отвела Пепа, то на далёкий перевал этот ливень обрушился в полной, если не удвоенной силе.       Промокнув до нитки, повернув обратно, чуть не сорвавшись на узкой и теперь скользкой тропе, Катрина обронила драгоценный компас. Вскрикнув, девушка попыталась поймать его, пока не стало слишком поздно, но не успела. Пролетев пару метров, тот несколько раз ударился о высокие выступы горных пород – замерев в напряжённом страхе, задержав дыхание, Катрина, казалось, отчётливо слышала лязг, с которым отломилась крышка, скрип пробитого корпуса, россыпь мелкой стеклянной дроби и все остальные увечья, нанесённые гравитацией.        Едва дыша, Флореза ощутила весомый холодок, пробирающий, жгучий, но не от дождя. Едкие лапы страха сжали её сердце – компас, единственный компас – память о бабушке Глори… Горький ком встал в горле. Слёзы застлали мутной пеленой глаза. Катрина буквально ощутила, как вся сжалась, будто бы не компас, а она сама упала вниз. Дождь продолжал лить. Надо было идти дальше, пока узкий переход по горному хребту не размыло окончательно, пока по тропикам можно было найти путь назад, пока ещё было светло. Пересилив оцепенение, отстраненно, почти безжизненно смотря вперёд, Катрина смахнула слёзы, протерев глаза кулаком, и сосредоточилась на дороге машинально. Она не помнила точно, как спустилась с перевала, как добралась до деревьев, чтобы укрыться от дождя и хотя бы немного отогреться. Лишь когда девушка развела маленький, едва дышащий костерок, её резко пронзило осознание: “Компас! Я потеряла компас!”       Только сейчас она поняла, что случилось – в полном объёме. Без компаса, на неизвестной местности, карту которой Катрина составила бегло, лишь набросками, без ориентира по солнцу, так как всё небо было в затяжных тучах… путь домой будет трудным. Необычайно.       В тот день Катрина впервые возвращалась уже затемно. Обратная дорога заняла не восемь часов, как то было утром, напротив, не зная точно пути, тратя время на то, чтобы вспомнить хоть что-то знакомое, Флореза продвигалась очень медленно – пасмурность плавно перетекла в первые сумерки, а в темноте малознакомые тропические пейзажи казались все как один похожими. Но двигаться надо было быстрее – подступающие тени таили в себе и иную опасность. Ввечеру было больше шансов встретиться с вышедшим на охоту хищным зверем. Для защиты нужен был огонь.       Запалив единственный факел – а более ткани и пропитки в походной сумке Катрина, к своему глубочайшему сожалению, не носила – она с трудом продвигалась в том направлении, которое ей показалось правильным. Сумерки сгущались скоро. Казалось, что время вообще не хотело ей помогать – минуты чрезвычайно быстро складывались в часы, а каждая секунда промедления могла обратиться огромной ошибкой.       Дождь вскоре стих, но небо не просветлело. Пытаясь не поддаваться накатывавшей вновь и вновь панике, Катрина продвигалась по тропикам. Ноги ныли, требуя отдыха, но останавливаться было нельзя – слишком высока цена.       А тем временем, с наступлением вечера, в деревне многие стали волноваться. Первым тревогу забил Камило – закончив работу в городе, он, чувствуя странное смятение на сердце – нечто вроде предчувствия, вибрирующего гула сжатой пружины – заподозрил неладное. Быстро справившись в доме Флорезов, что Катрина всё ещё не вернулась, Камило тем поселил зерно волнения в дедушке Диего. Старший Флореза всегда щепетильно относился к времени и это качество в той или иной степени унаследовали все воспитанники. Оттого позднее время и задержка Катрины, как пазлы, складывались в тревожную мозаику. Лукас заволновался сразу и отреагировал в свойственной ему манере бурно – его еле отговорили идти в тропики на поиски в одиночку. А Габриель, только вернувшийся с вечернего обхода, тут же решил действовать.       Собрав группы добровольцев, горожане с зажжёнными факелами разошлись веером в Северо-Восточном направлении, ведущую роль отдали Долорес Мадригаль. А Камило взволнованно шёл за ней хвостом. Сердце было не на месте, и этот мандраж эхом отзывался во всём теле – юноша был весь будто натянутая струна.        Время близилось к полночи. Катрина, взобравшись на очередной холм, отчаялась – факел уже почти догорал, в запасе было часа два, не более, а необъятная долина Энканто простиралась вокруг. Ухабы, холмы, горные хребты, высокие деревья – не было и намёка на деревню. Стоя на возвышенности, девушка почувствовала, что едва ли сумеет принудить ноги идти дальше, она продрогла и совсем выбилась из сил. Окинув взглядом пейзаж, страх вдруг остро кольнул сердце – Флореза вдруг поняла, что могла идти вообще в противоположную деревни сторону. В потёмках все кошки серы, деревья все походили на отзвуки тех, что она уже видела. Это резкое осознание буквально парализовывало, руша все предыдущие попытки сдержать панику. Сердце сжалось и заколотилось сильнее. Катрина глубоко вдохнула свежий морозящий воздух ночи, стараясь взять себя в руки. “Нельзя раскисать. Начнёшь жалеть себя, и пропадешь. Надо действовать… Вот бы звёзды было видно…” – Она устало подняла глаза к небу. Мерно клубящиеся серо-чернильные облака застилали всё цельным полотном. – “Звёзды были бы очень кстати… хоть пара искорок…”       По звёздам Флореза умела ориентироваться легко, хотя, наверное, иной раз любой навык ощущается чем-то лёгким, когда овладеваешь им в полной мере. В вечер того дня, когда они встретились с Камило на лужайке, Катрина тут же начала рассказывать ему об этом новом удивительном знании. Будучи в душе ещё детьми, которым едва минуло десятое лето, она не давала себе отчёт, что именно побуждало их обоих делиться друг с другом всем подряд – второстепенным, мелочным и важным, даже тайным. Просто это стремление ощущалось её сердцем, как нечто чрезвычайно естественное, и оттого вопросов не возникало. – Смотри, перво-наперво, мы находим созвездие Южный крест, вот эти пять звёзд. – Дети лежали на траве, смотря в безбрежное иссиня-чёрное небо. Катрина, прижавшись близко к Мадригалю, указывала его же рукой на звёздное полотно. – Деда сказал, что главное – не перепутать его с Ложным крестом. – И как не перепутать? – С улыбкой интересуется Камило, чуть ведя их руки в сторону и шутливо вырисовывая замысловатые узоры без всякого смысла. Катрина легко смеётся и ведёт эту невидимую дорожку из завитков влево. – У истинного Южного креста звёзды расположены ближе, они ярче, а ещё по левую сторону можно найти сначала Угольный мешок – такая штука, где ничего не видно, а после неё… – их руки указывают на яркую точку чуть ниже. Катрина облегчённо улыбается – опасалась, что может что-то напутать. Хотя даже ошибись она, с Камило это не страшно. На душе с ним всегда было тепло, и они умели принимать ошибки друг друга. – А после мешка идут две яркие звезды – Альфа Центавра и Хадар. Представь, что мы соединили эти две звезды вместе, а затем из середины провели перпендикуляр. Там, где он пересечётся с мысленным продолжением оси Южного креста, будет Юг…       Она поворачивает голову и встречается с зелёно-карим взглядом Камило. – Ты не смотришь на небо. – Катрина укоризненно поджимает губы, но Мадригаль тепло улыбается в ответ. – Неправда, смотрю. Оно отражается в твоих глазах.       Флореза замирает, не в силах отвести от него взгляда. В груди разливается приятное обволакивающее тепло, но оно же парализует, и в ночи повисает пелена молчания. А Камило ощущает, как кончики его ушей, прикрытые волосами, начинают рдеться. Наконец, Катрина мягко улыбается в ответ, разбивая цепь тишины: – В твоих глазах тоже видны звёзды. – Тогда пусть это будет наш маленький секрет. – Что? – Что мы украли целое небо своими ненасытными глазами… – Он приподнимается на локте и тут же переходит в наступление вооружённый смертоносным оружием – щекоткой. – Ах ты, жук! – Катрина смеётся и перекатывается, стараясь увильнуть от этого нападения и защекотать противника в ответ, но проигрывает – Камило уворачивается и меняет форму быстро. Они часто любят так дурачиться, и сейчас бой идет с явным перевесом в пользу Мадригаля. А щекотка достигает уже критического уровня, когда смех начинает граничить с болью. – Всё-всё, сдаюсь! – Вскрикивает Флореза. На глаза уже наворачиваются слёзы от смеха, а смеётся она буквально через каждое слово. – Хватит, больно. Камило тут же отстраняется, вздрогнув. В глазах загорается огонёк вины: – Прости, я не хотел. Катрина, отдышавшись от смеха, садится на траве и тянется к нему, ободряюще касаясь смуглой руки: – Ничего страшного. Зато небо наше…       А сейчас Флореза устало смотрит на серое безмолвное, словно чужое небо, которое не хочет ей помогать. “Звёзды были бы очень кстати… хоть пара искорок… искорок…” – Катрина медленно повторила это слово, чувствуя смутную надежду, размытое предчувствие выхода из этой непроходимой тьмы. “Ну конечно, фейерверк! Если бы они запустили хоть один заряд, я бы увидела!” Пружинисто поднявшись на ноги, она с усилием вдохнула как можно больше воздуха и с силой крикнула, сложив ладошки рупором: – Долорес! Долорес, услышь меня, прошу! – От долгого молчания Катрина быстро закашлялась. Но, не отступив и переведя дыхание, продолжила с большим усилием. – Компас сломался и я потерялась. Прошу, зажги фейерверк!        Крикнув так трижды, а для надежности – ещё и в другие стороны долины, Катрина в ожидании замерла, вытянувшись. Напряжение внутри росло, завязывалось тугим узлом. В наступившей гулкой тишине сердце было слышно, будто бы это барабан. Вдруг, над высоким холмом, то был не так далеко от неё, в воздух взлетела алая вспышка. За ней последовала зелёная и жёлтая, на некоторое время небо ярко озарилось искрами и наполнилось шумом десятка фейерверков – горожане взяли с собой ракеты, чтобы сообщить разбредшимся группам, если кто-то найдёт потеряшку раньше, но по требованию Долорес фитили были подожжены.       Этот залп света, столь близко к ней, словно открыл в Катрине второе дыхание. Она не заметила, как улыбнулась, и быстро сбежала с пригорка, стремясь к дому. Счастье, что она нашлась, нашлась живой, совсем вытеснили лёгкую горечь сломанного и навсегда утерянного компаса. Диего Флореза с особенным напором подчеркнул, что ни одна вещь, сколь ценна она ни была, не может даже близко сравниться с человеческой жизнью.       Катрина улыбнулась, вновь поворачивая компас и чуть щурясь: – Где ты его только достал? – Камило гордо расплылся в ухмылке, словно ожидал этого вопроса с самого начала. Первое волнение уже спало и он снова взял себя в руки. – Мы с Мирой прочли все энциклопедии, которые только были в библиотеке, и в одной нашли интересную инструкцию, но она была на французском. Мы попросили дядю Агустина перевести, а потом объяснили кузнецу Тито Гузману, что и как. Узоры делали уже сами. – Катрина коснулась подушечкой пальца к резному рисунку – бабочки и узор кадуцея. – Так красиво… – Тихо, на выдохе произнесла Катрина, поднимая глаза на юношу. – А у меня тоже есть подарок! – Она открыла сумку и, достав из отдельного кармашка плетёную фенечку, протянула её Мадригалю. Камило приподнял брови: – Надо же, я и не думал, что ты доплетёшь её так скоро. – Он с улыбкой взял плетёный широкий ремешок, рассматривая узор. По всей протяжённости шёл ряд оранжевых хамелеонов на жёлтом фоне, а в центре красовался круг с треугольниками по ободку. – Это цветок в центре? Я же всё-таки не Иза. – Это солнце, Камило. – Рассмеялась девушка, когда Мадригаль намеренно сморщил нос, пытаясь придать себе вид профессора. – Это солнце с яркими лучами – прямо как ты. – Спасибо, очень красиво. У тебя руки золотые. – Камило немного заторможено понял, что сказал сам и что только что услышал от неё. Он моментально ощутил, как кончики ушей, благо спрятанные под часто вьющимися волосами, тут же покраснели. Откашлявшись, юноша начал завязывать плетёный браслет на запястье и сконцентрировался на голосе, чтобы тот звучал ровно. – Спасибо, Катрина. – Я рада, что тебе понравилось. Это всё же не целый компас… – Она снова перевела взгляд на яркую стрелку, нос которой неизменно указывал к Северу. Мадригаль усмехнулся, рассматривая Флорезу: – О нет, я знаю этот взгляд. Ты пойдёшь сегодня дальше обычного? Она заговорчески подмигнула ему: – Раз у меня есть компас, то я точно не заблужусь. Скажешь моим родным тогда? Уж к вечеру я точно приду. – С высокого склона на них налетел лёгкий ветерок – кажется, Пепа начала создавать маленькую дождевую тучку, чтобы помочь полить посевные поля. Катрина захлопнула крышку и убрала компас в сумку. – К тому же у меня хорошее предчувствие на сегодня… – У тебя все последние восемь лет хорошее предчувствие. – Не раздумывая, скептически вставил Камило, и тут же отскочил в сторону с театральным вскриком, получив укол локотком в бок. – Эй! – “Эй” – передразнивает девушка, сморщив носик. Но тут же виновато поджимает губы. – Прости, пожалуйста, сильно? Потерев бок для вида, Мадригаль качает головой, смеясь: – Нет, ты в отличие от Лукаса совершенно не умеешь бить. Даже локтём. – Катрина с облегчением выдыхает. – Извини меня, я сам ляпнул, не подумав – я знаю, этот цветок важен для тебя. Так почему же сегодня такое хорошее предчувствие? Она воодушевлённо начинает перечислять, загибая пальцы. На самом деле, в такие минуты, Катрина особенно красива – Камило уже давно стал ловить себя на том, что засматривался на неё, когда Флореза что-то увлечённо рассказывает. – Сегодня как раз разгар лета, это раз. Неделю в долине была жаркая облачная погода, не знойная, а умеренная, она сменила трехдневные дожди, это два. Значит, влажность всё это время стояла высокая – это три. А в дедушкином фолианте указано, что именно такая погода самая благоприятная для этого привередливого цветка. – Звучит более чем разумно. – Камило мягко коснулся ладонью её плеча. – Только будь осторожной. Катрина смущенно улыбнулась, но, стараясь не подавать вида, кивнула: – Конечно. – Камило! – Вдруг раздалось со стороны деревни. Обернувшись, юноша увидел Долорес и Мариано. Гузман ещё раз окликнул шурина своим звучным голосом и весьма однозначно махнул рукой в сторону улиц – мол, пора приниматься за работу. Долорес, стоявшая рядом, с улыбкой прикрывала уши, а после, как мужчина умолк, что-то шепнула мужу и они снова окунулись в безмерный водоворот разговора. Тем не менее, пара не двигалась с места, а значит, ожидала Камило. Юноша, не скрываясь, раздосадовано вздохнул. Компания Катрины, их простой разговор были ему куда милее. Девушка слабо улыбнулась, стараясь сгладить этот момент – они никогда не любили прощаться. – Что ж, видимо пора. – Камило неловко взъерошил волосы и решает пошутить. – С тобой на сборы я не пойду – знаешь, приношу одну неудачу… – А вот и нет, уж кто-кто, а ты точно не в состоянии приносить неудачу. Тогда была просто случайность – никто от подобного не застрахован. – Возражает она, нежно беря его руку в свою. – Давай договоримся с сеньорой Альмой и пойдём вместе на следующей неделе? Если хочешь, конечно. – Спешно добавляет Флореза, юноша смеётся от такого уточнения. – Конечно, хочу. Я спрошу её сегодня. – Он морщиться, так как Мариано снова громко окликивает его. Камило всегда поражался, насколько удивительно упертым и раздражающим был его зять – поистине неиссякаемый источник этих качеств. Но ничего большего, кроме как сердито зыркнуть на Гузмана, он сделать не в силах.       Катрина сжимает его руку, стараясь отвлечь: – Всё никак не поладите? – В шутку кивает она на Мариано. Младший Мадригаль закатывает глаза и устало цокает. – Не могу. – Честно признаётся Камило. – Видимо, это за пределами моих коммуникационных способностей. Девушка чуть наклоняет голову, рассматривая Долорес и Мариано: – Они хорошо смотрятся вместе. Гармонично. – Да. – С этим сложно спорить. Долорес и Мариано кажутся созданными друг для друга. Иногда Камило невольно задумывается, насколько визуально подходит он для Катрины, создаётся ли у окружающих впечатление, что они могут составить друг другу счастье – быть может, её тоже посещают такие мысли. – Она кажется счастливой рядом с ним…       На это тоже возражений у него нет. Долорес стала более живой, обретя эту взаимную любовь. Однако это не мешает Камило поупрямиться, вновь театрально цокнув: – Ну да. Только до этого он несколько лет вздыхал об Изе – какая она “прекрасная, идеальная, изумительная, невероятная” и ещё телега восхищений, а моей сестре приходилось всё это выслушивать или прятаться в своей комнате. – Он легко сжал руку Катрины в ответ. От этого на сердце стало легче.       Чувствуя, что Камило чуть остыл, Флореза мягко продолжила свою мысль: – Лукас любит говорить, что его друзья-Гузманы… очень романтичны по своей природе и излишне влюбчивы, это да, но, быть может, чувства Мариано к Долорес искренни? – Мадригаль пожимает плечами в ответ. Одно он знает точно, если Мариано разобьёт его сестре сердце, Камило встанет за неё горой. – Очень на это надеюсь.       Приподнявшись на носочки, Катрина вновь касается его носа своим и добивается поставленной цели – зелёно-карие глаза юноши вновь оживают, а на лице легко расплывается естественная улыбка. – Тогда почему бы нам с тобой за них не порадоваться? – Твоя взяла. – Потянув её на себя, Камило обнимает её и задорно хлопает по спине. – Не сутулься. – Эй, ты сам сутулишься! – Возмущенно бурчит девушка в жёлтое пончо, смеясь и пытаясь защекотать противника. Но лопатки скользят и она распрямляется – всё же работа в лазарете, аптеке и ночные штудирования учебников давали о себе знать. – Я сутулюсь, но меня за это регулярно “бьёт” то Долорес, то тётя Джульетта, то отец, так что можешь не беспокоиться, моя спина скоро отвалиться. – У меня вообще-то уважительная причина… – Начала было она, но Мадригаль тут же перешёл в наступление: – Я воспользуюсь твоими же словами против тебя, – хитро сощурился Камило с важным видом сначала касаясь кончиком пальца её носа, а после, указывая этим же перстом в небо. Его лицо вдруг переменилось на лицо Флорезы-младшей, – “нет таких причин в этом мире, по которым ты имеешь право портить своё здоровье”. – Он вновь вернул своё лицо, с улыбкой продолжая. – Против себя не пойдёшь. – Хитрец. – Кисло расплывается улыбка против воли на девичьем лице. Камило парирует в привычной для него манере: – Попрошу – обаятельный хитрец. – Они вдвоём не сдерживаются и смеются. Смех Камило похож на звонкую россыпь золотых, яркую вспышку, невероятно заразительную для каждого – Катрина никогда не удаётся не поддаться этой удивительной магии Мадригаля. А её смех, мягкий, чарующий для Камило похож на музыку. Быть может потому он старается смешить Флорезу с самого детства с завидной регулярностью. – Камило, не спи, долг зовёт! – Снова кликает Гузман, кажется, теряя терпение. На этот раз у Мариано получается крикнуть довольно громко, что Катрина и Камило невольно отшатываются друг от друга. Будто в объятьях есть что-то предосудительное.       В объятьях нет ничего предосудительного. Тем не менее, Катрина чувствует румянец на щеках. – Ладно, тебя ждут, удивительный Мадригаль. – Шутливо подмигивает она, чувствуя, как он снова касается её руки. – Будь осторожна, Катрина. – Мягко говорит Камило в ответ, прежде чем отступить на шаг и пойти к стоящему столбом наблюдателю и сестре. – Хорошего тебе дня! – кричит она вдогонку, явно понимая, что обычные люди, наверное, прощаются по-другому. Тем не менее, это то, кем они были.       Улыбнувшись этой мысли, девушка спускается с холма и вступает на северную тропинку, витиевато уходящую в тень тропиков. Машинально Катрина поправляет лямку сумки и достаёт первую карту и компас. Если её предчувствие не обманчиво, сегодня она вернётся домой с хорошим уловом. И даже чем-то большим.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Поначалу карта и компас даже не требуются. Эти тропы Катрина знала, наверное, наизусть, ходя тут с самого детства – ближайшие окрестности были родным продолжением деревушки. За года пейзаж очень остро отпечатался в памяти, как и схема ветвистых дорожек. Пожалуй, первые три разветвления она помнила довольно точно. Заведённая ещё много лет назад Диего традиция собирать и засушивать растения местных окрестностей переросла в семейное дело докторов. Изготовление лекарств стало одной из их бесчисленных обязанностей. Когда Катрина была ещё совсем маленькой, но уже начинала проявлять интерес к медицине, дедушка Диего стал брать малышку с собой, на дневные прогулки в лес. Помимо самого променада, он учил её ориентироваться по солнцу и звёздам, объяснял, как пользоваться компасом и составлять карты, как лучше запоминать расположение троп. В последующем карты составляла Катрина дельные, но дюже схематичные – на это жаловался местный библиотекарь, любитель географии, сеньор Сольти, снимающий копии с каждой новой карты секторов. Раньше, пока Катрине не исполнилось тринадцати лет, она ходила собирать травы вместе с дедой – вдвоём и улов получался лучше да и в пути старший мог передать опыт младшему. Но годы шли и брали своё, Диего уже не мог выносить столь длительных и напряжённых походов. И так как Лукас держался от всего связанного с медициной на добрую милю, Катрина начала делать вылазки одна. Отец, сколько она себя помнила, на заготовки тоже никогда не ходил…       Лавируя по вьющейся тропинке между деревьев и насыщенно зелёных кустарников, Флореза внимательно следит за пейзажем и не упускает из виду слабо видное маленькое, уже почти заросшее ответвление от основной дорожки вправо – она знала, что если свернуть по ней, то можно набрести на укрытую высокими кронами лужайку. Быть может, там ещё можно будет увидеть следы кострища трёхлетней давности. Этот костёр был не радостным – он следовал за разрушением Каситы…       Тот день отпечатался неизгладимым следом в памяти всех жителей долины. Сначала – неудачная помолвка, потом – исчезновение магии и разрушение волшебной виллы Мадригалей, огромные трещины по центральной улице и невероятное землетрясение, расколовшее Северную гору до основания.       Событие отгремело лишь три года назад, и всё же каждый запомнил всё по-своему. Катрина намеренно вернулась со сборов довольно рано – её семья обещала присутствовать в полном составе на общем торжестве по случаю помолвки Мариано Гузмана и Изабеллы Мадригаль – “идеальных, невероятно подходящих друг другу”. К сожалению одних и счастью других, помолвка была сорвана множеством курьёзов – и, по заявлению Альмы, перенесена на другой день, когда всё “придёт в норму”. В любом случае, Катрина не расстроилась, что поспешила вернуться в деревню – ей хотелось провести с Камило больше времени.       В лазарете было мало пациентов, потому Флореза-младшая возилась в аптеке, протирая склянки после изготовления растворов – до поломки компаса и запрета уходить далеко, Катрина иной раз уходила на сборы очень рано, а аптечные дела оставались на вечер. Она подняла колбу вверх, проверяя на свету остаточные следы – ни пятнышка. Девушка довольно улыбнулась, ставя стеклянную вещицу в штатив – всё было перемыто, а в штативе блестящими пробирками заполнились все три ряда. – Катрина,– донесся голос отца из кабинета. Он уже закончил приём и заполнял медицинскую документацию. Они переговаривались через две открытые двери – в кабинете и аптекарской комнате,– к какому часу мы обещались быть у Мадригалей? – В полседьмого, пап. – Отозвалась девушка, убирая штатив в шкаф. – Но к чему идти, если помолвка сорвалась? – Тем паче – им нужна поддержка, да и приглашения никто не отзывал. – Он захлопнул папку и отодвинул стул, подходя к шкафу в кабинете. – Правила хорошего тона ещё никто не отменял. – Катрина легко усмехнулась, но быстро замолчала. Склянки мелко задребезжали, на улице поднялся ветер, где-то ударила молния. “Неужели кто-то так разозлил тётю Пепу?” – Флореза в замешательстве подошла к окну, выглядывая наружу. Внезапно пол встряхнуло, оконная протяжно рама зазвенела, по брусчатке центральной улицы пошли глубокие трещины. Девушка широко распахнула глаза – такого раньше никогда не было. – Катрина! – Отец вбежал в аптекарскую, быстро хватая дочь за руку и тяня на себя. Даже в его всегда спокойном лице читался явный испуг. – Надо выходить из дома, при землетрясении это не безопасно. – Он вывел её в коридор, подталкивая к двери, и тут же метнулся по лестнице на второй этаж. – Лу, папа, нужно срочно покинуть дом!       Катрина выбежала на крыльцо, потерянно осматривая город. Все горожане были напуганы, на улице поднялся гам. И тут трещины подошли к вилле Мадригалей, возвышающейся обособленно от других домов. Множество птиц, видимо бывших в комнате Антонио, стайкой взлетели над Каситой, словно пытались спастись. Дребезжание земли на секунду замерло. Мир словно остановился, оглушительно затих, поглотив вакуумом всё в округе. Катрина будто физически ощутила, как струны её души невероятно вытянулись, напряглись, в ожидании некоего таинственного и тревожного исхода. Она крепче ухватилась за перила крыльца, словно сама боялась быть затянутой в невидимую тишину, вдруг спустившуюся на колумбийскую деревушку. На лестнице послышался топот ног – Флорезы спускались вниз. И тут державшийся неустойчивый штиль рухнул в один миг – едва видимый мерцающий огонёк волшебной свечи дрогнул и трещины, разрастаясь, начали поглощать весь дом Мадригалей. Башня Бруно, самая высокая часть виллы, повредилась первой и, накренившись, рухнула вниз. Катрина вскрикнула – все и без того натянутые струны волнения вдруг разом порвались в её душе при оглушительном звуке раскатистых обвалов, в сердце, что разом забилось как в лихорадке, с холодным страхом быстро разливалась боль, которая колкими, как шипики роз, витиеватыми импульсами расходилась по всему телу, и девушка не могла пошевелиться. Просто не могла. – Господь всемогущий! – Диего Флореза испуганно замер за её спиной, смотря на почти развалившуюся до основания Каситу. Катрина вздрогнула от этого хриплого восклика, выходя из оцепенения. Касита рушилась, кто-то мог пострадать – Камило мог пострадать. Несмотря на предупреждение отца о возможном обрушении дома, она рванула внутрь, в аптекарскую комнату за своей сумкой.       Пыль разрушенной виллы ещё не успела улечься, когда все Флорезы уже были там. – Кто-нибудь ранен? – Габриель первым нарушил эту давящую тишину, подбегая к потерянно озирающейся вокруг Альме. – Все целы? Как это произошло? – Мой дар пропал! Мама, он пропал, я больше не слышу их! – Антонио, солнце, не плачь. Не надо… – Слышался рядом голос Пепы. Катрина вздрогнула, оборачиваясь на них. Антонио заливался слезами в объятьях матери. Он плакал натужно, навзрыд, как часто плачут на похоронах, не имея утешения, ощущая гнетущую пустоту в том месте, где было сердце. Флореза удивлённо приметила, что над головой Пепы не было тучи. А рядом не было животных. Словно… “Нет, не может быть… Этого не может быть…” – Кажется, волшебства больше нет… – Катрина растеряно повернула голову на голос Альмы, крепко сжимая ремешок сумки. Испуганное сердце застучало чаще. И тут Флореза увидела Камило – он помогал тёте сдвинуть обломки, загораживающие люк в подпол. Есть ли большая радость, чем ошибаться в неблагоприятных прогнозах? Конечно же, нет. Не помня себя, она побежала к нему со всех ног. – Я испугалась, что ты… – Катрина не договорила, оборвав себя. Он молча обнял её, зарываясь носом в светло-каштановые вьющиеся волосы, что всегда пахли ароматом яблок. – Альма сказала, что волшебство… – Да. – Глухо проговорил он, лишь сильнее прижимая Флорезу к себе. Плечи юноши дрогнули, но Камило сдержал накатившие слёзы. Он не хотел вступать на это путь и жалеть себя – это была роскошь. Роскошь, которой он не мог располагать, будучи старшим братом. – Волшебство пропало… я… я не могу превратиться… мой дар… его нет… Девушка отстранилась, заглядывая в его глаза. Он чуть не усмехнулся, в другой день он бы тоже не поверил такому. Осознание и сочувствие, будто волна, захлестнули её взгляд, отливаясь светлой лазурью в зелёном море, и на сердце Камило стало чуточку легче. – О, Камило, мне жаль… – Её ладонь мягко коснулась его щеки и поднялась чуть выше. Мадригаль поморщился от неприятной колкой и мелкой боли. На виске красовался большой кровоточащий порез, шедший наискось от брови к виску – от отлетевшей черепицы разрушившийся Каситы. Сложно было сказать, сколь глубоким он был. Девушка резко убрала руку. – Извини, я не хотела. У тебя кровь… Она рассеянно оглянулась на тётю Джульетту. Та достала из подпола ящик с приготовленными целебными настойками про запас – как раз на случай, которого, как все надеялись и думали, никогда не будет – и ходила от одного члена семьи к другому, предлагая свою помощь. – Я возьму настойку. – Решительно заявила Катрина, делая шаг назад, но Камило тут же перехватил её руку. – Не надо. Флореза придаёт голосу строгость: – Камило, у тебя серьёзная рана. Это не шутки… – Пустяк. Сущий пустяк, я даже не чувствовал её до этого. – Отмахнулся он, всё же стараясь не двигать левой бровью – боль с новой силой расходилась по всей голове. – Правда, всё хорошо. Не надо тратить на меня настойку тёти… кто знает, может магия вообще больше не вернётся… – Мадригаль поджал губы. Ему очень хотелось ошибаться. – Катрина, всё хорошо. Можешь перевязать, пожалуйста?       Девушка сводит брови, но кивает – ей более чем понятен его мотив. Они садятся на разрушенный фундамент. Катрина извлекает из сумки бинты, марлю и флакон со спиртом. Промокнув раствором ткань, осторожно подносит её к ране на виске, предупреждающе проговаривая: – Будет больно… Юноша едва усмехается: – Знаю. Но от чужих рук было бы больнее… – Он сжимает губы и резко втягивает воздух через нос, когда Флореза касается марлей виска. Катрина сосредоточенно обрабатывает рану и поверх накладывает стерильную повязку, закрепляя её несколькими турами бинтов, когда среди обломков проносится взволнованный вскрик Джульетты: – Мирабель? Мирабель! Где моя дочь…       Сгущались сумерки. Вечерняя тень вуалью опускалась на долину. Но горожан подобное не останавливало – если в тропиках пропал человек, его нужно искать и днём и ночью. Разделившись, как и некогда, по несколько человек на группки, люди разбрелись в разные стороны от деревушки. Периодически то тут, тот там слышался чей-то короткий оклик: “Мирабель!” и всё затихало, все прислушивались, напряжённо выискивая в сумерках хоть какую-либо зацепку, подсказку. Тяжелее всех, наверное, было Долорес – потеряв свой дар, как и все Мадригали, она вслушивалась в глухую тишину и не могла различить тех тонких оттенков, что так радовали её раньше.       Катрина достала короткий поясной нож и разрезала несколько лиан – распутать их совершенно не представлялось возможным. – Помочь? – Камило всё же не спешил подходить к ней ближе, чтобы не мешаться и не говорить под руку. Мадригаль стоял с факелом в двух шагах. На сердце было паршиво, оттого слова довались тяжело и он был немногословен. – Всё в порядке. – Флореза отрицательно покачала головой, стягивая лианы вниз и ныряя в по-вечернему тенистый проход. Юноша последовал за ней, складывая ладошку рупором. – Мирабель! – Они оба замерли, навострив уши. Но ответом им была тишина. Катрина вздохнула, доставая карту и компас – они шли самым коротким путём к Северо-Западному плато, направлению, которое досталось их маленькой группе. – Надо брать чуть вправо и вперёд. – Заключила Катрина, Мадригаль лишь угукнул, с довольно усталым видом следуя указанию. Девушка поджала губы, она чувствовала, что с ним что-то не так. Ещё бы, лишаться всего, что имел – дома, дара... Но здесь было иное – она чувствовала иное, большее. – Может, остановимся передохнýть? – Катрина не знала, с чего начать и заискивающе предложила первое, что пришло в голову. Камило отстранённо отозвался: – Я не устал. – И твою рану нужно обработать. Давай остановимся. – Нет, всё в порядке. И тогда в его голосе отчётливо проскользнула фальшь, как резкая неправильная нота в стройном потоке музыки, когда смычок движется по струнам скрипки верно, но палец соскальзывает. Катрина поняла, что не может так больше – словно его боль делилась между ними поровну. – Камило, поговори со мной. Пожалуйста.       Он замер и медленно обернулся к ней лицом: – Разве сейчас мы не разговариваем? – Камило, поговори со мной, пожалуйста. – С нажимом произносит она, отчаяние не удерживается и проскальзывает, играя на связках. Катрина порывисто подходит к нему ближе, осторожно касаясь рукой его ладони, переплетая их пальцы. – Я вижу, как тебя гложет изнутри что-то, одна мысль – скажи мне её, скажи вслух. Мы что-нибудь придумаем, обещаю, мы всё решим, только не закрывайся. Не закрывайся от меня… прошу… На мгновение в нём бушует борьба. Столько всего свалилось разом – есть ли право делить эту непосильную ношу? Но с Катриной это ощущается столь правильным, что он сдаётся, доверяясь сердцу, и тяжело вздыхает, качая головой. Чуть сжимает её руку своей. – Я… я не знаю. Всё разрушилось и так быстро, в один момент – у нас больше нет Каситы, нет дома, где мы будем жить? – Ему хочется нервно провести по волосам рукой, зачесав кудри назад, но в одной он держит мерцающий факел, а другой касается Флорезы. И он не в силах разорвать этой связи – он нуждается в Катрине, особенно остро сейчас. Словно угадывая его намерение, девушка мягко касается его волос. Её голос звучит тихо в этой сгущающейся вечерней тьме: – Ты можешь жить у нас…       Мадригаль горько усмехается: – А остальные? – Уверена, никто в городе не откажет вашей семье в ночлеге, пока не отстроят новой виллы. После всего, что вы делали на благо общины… Камило резко перебивает: – Но волшебство исчезло – свеча потухла, наших даров больше нет… – Она качает головой, слабо улыбаясь. – Разве это умаляет все ваши заслуги? – Ответ чувствуется на языке. “Нет”. Конечно, нет. Когда-то сама долина Энканто была создана из-за Мадригалей. Но Камило всё так же ощущает этот гнетущий груз на сердце, ярко, сильно. Неумолимо. – Как мы теперь будем жить… – Факел чуть потрескивает и разгорается сильнее. – Мой дар пропал… да ладно я, я справлюсь – как же наш Антонио, ему теперь как? Он только обрёл это волшебство и почти сразу же потерял… – Флореза молчит и поджимает губы, не зная, как на это ответить. Их окутывает давящая тишина и Камило всё же решается нарушить её и продолжает, но уже тише. – Всё смешалось. А страшнее всего, что теперь… я впервые понял, что не знаю, кто я такой. Кто я, без моего дара, без тысячи обличий, которые можно менять, словно маски, по щелчку пальцев. Я не знаю себя, совершенно не знаю. Я не смогу больше сменять облик, не смогу помогать горожанам – отныне я просто бездарен во всех смыслах… – Камило… – Выдыхает Флореза, сжимая его руку сильнее, но он продолжает, мотнув головой: – Все просили меня быть кем-то. Удобным, подходящим. Но кто я? – По спине проходит морозящий холодок. Вот он и открыл сердце – рассыплется ли этот давящий камень на осколки или увеличится в глыбу? Он в надежде заглядывает в зелёные глаза, ставшие столь родными за эти пятнадцать лет. Её рука вдруг выскальзывает из его, но в тот же миг Катрина мягко касается его лица – чуть шершавые ладони нежно скользят по щекам. – Камило, жаль, что у меня нет дара, что бы позволил тебе увидеть самого себя моими глазами. Потому что я вижу тебя – молодого чуткого и доброго человека, яркого, живого и удивительно весёлого, заразительного – способного рассмешить каждого, даже самого угрюмого, как сеньор Сольти. Посмотри ты на себя моими глазами, ты бы увидел пороховую смесь жизнерадостности и ответственности – ведь помимо живой, неподдельной весёлости, в тебе есть львиная доля заботливого брата и внимательного сына, чуткого друга и доброго участливого соседа. Ты бы увидел того, кто любит свою семью и того, кого любят все родные и вся деревня. Ты бы увидел юношу, который, как однажды сказал мой деда, ищет свой путь в этом безбрежном мире, петляет по извилистым дорожкам Судьбы и открывает себя, познаёт новые грани своей души и который, я уверена, найдет себя. Мы все ищем себя. – Катрина привстала на носочки, касаясь кончиком своего носа его, мягкого плавного и веснушчатого. – Ты замечательный человек, Камило. Доверься мне и доверься своему сердцу – оно не обманет тебя… Они замирают, смотря друг на друга. В глазах мерцает отблеск огонька факела. А Камило чувствует, как давящий на сердце груз рассыпается на тысячи песчинок и уносится куда-то прочь. – Спасибо тебе, Катрина. – Мадригаль порывисто обнимает её, вновь чувствуя чарующий запах яблок. – Без тебя я бы пропал… Она по-доброму смеётся, с радостью ощущая начавшуюся в нём перемену – невероятную перемену.       Наступает ночь, но они продвигаются дальше, выкрикивая имя Мирабель и вслушиваясь в звенящую тишину. Постепенно сказывается усталость – тогда было принято решение сделать короткую остановку и развести костёр. Катрина, настояв на своём, в перерыве вновь обработала рану и заново перебинтовала повязку.       Камило с благодарностью коснулся её рук, чуть холодных от сгущавшийся ночи – перепад температур вне дома чувствовался особенно ярко. Подростки уселись подле костра на единственный бывший в их снаряжении плед. Ветки скрипели и мягко трещали, когда их касался вьющийся в танце огонь. Эти тихие звуки в морозной ночи успокаивали и усыпляли – словно по волшебству вся копившаяся доселе усталость и в Камило, и в Катрине вдруг разом умножилась. Поначалу они храбро противостояли вдруг накатившей дремоте – надо было ещё раз обойти вверенный им сектор леса, вдруг Мирабель была тут, но постепенно они сдали позиции. Мысли путались всё сильнее, сворачивались в клубок, и ускользали от внутреннего взора, не давая сосредоточиться и бодрствовать. Наверное, просто ни у кого нет шансов против обволакивающего тепла мерно потрескивающего костра. И подростки уснули, прислонившись друг к другу и держась за руки. И лишь одно Небо знало, что Мирабель Мадригаль шла по тропе в совсем противоположном направлении, а найти её суждено было Альме…       Катрина проснулась по ощущениям через полчаса – от того, что Камило рассоединил их ладони и чуть наклонился вперёд. Она сонно протёрла глаза кулачком и сладко зевнула. То, что Мадригаль не двигался, словно смотрел на что-то конкретное, немного настораживало. К тому же он повернулся так, что ей ничего не было видно за его плечами. – Камило? – Позвала Флореза, но юноша не повернулся, тихо прошептав в ответ: – Катрина, не делай резких движений. Иначе он прыгнет… Сонливость как рукой сняло. Девушка настороженно выпрямилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Кто прыгнет? – Она осторожно выглянула из-за его спины, тут же получая ответ – в метре от их костра в ночной тени чуть пригнувшись к земле стоял ягуар. Пятнистая шерсть мягко переливалась в свете огня, а пара глаз горела как янтарь. Большая кошка двигалась очень медленно и плавно, следуя по большому радиусу вокруг кострища. В этих тонких движениях чувствовалась неприкрытая опасность главного хищника джунглей. Ягуар сделал несколько кругов, а после – шагнул чуть ближе. Камило медленно наклонился вперёд, стараясь дотянуться до зажжённого факела, но при этом юноша держался так, чтобы его корпус полностью закрывал собой Флорезу. Он ощутил, как её рука быстро легла на его спину, кажется, сминая пончо. Это было безумие. Катрина от бессилия хотела ударить его за такое безрассудное геройство. “О чём ты только думаешь, Камило, ты не сможешь перевоплотиться…” – Пронеслось в её голове, но тут же замолкло. На сердце резко похолодело от осознания. – “Он знает это… знает, но всё равно рискует…” Ягуар замер, видимо замечая новую игрушку в руке человека – факел. Кошка с интересом наклонила голову вбок, чуть ведя носом и шевеля тонкими усами. “Он может прыгнуть…” – Катрина медленно оглянулась на свою сумку, которая лежала в двух метрах, у дерева. – “Слишком далеко, я не успею выхватить нож из кармана… Если он бросится, надо будет защититься чем-то сподручным…” – Её взгляд упал на костёр. Она сглотнула. – “Звери боятся огня. Я могу выхватить горящее паленье и кинуть в него, тогда ягуар может не тронуть Камило… На ладонях будут ожоги… Дай Боже, только третей степени… Останутся шрамы, это в лучшем случае… Смогу ли я?” – В этот момент Камило снова наклонился, закрывая её собой. Ягуар мотнул пятнистым хвостом, видимо, размышляя, что ему делать дальше. Ответ пришёл сам по себе. – “Смогу, конечно, смогу – ради него.”       Но ни план Катрины, ни план Камило не пришлось воплощать в жизнь – большая кошка ещё раз мотнула хвостом и медленно отступила назад, так и не решаясь полакомиться этими странными существами, из запаха которых слышалось, что они были готовы ради друг друга на любые поступки. Камило выдохнул первым, опуская факел на место. Катрина разжала руку, выпуская его жёлтое пончо.       В какой-то момент их глаза встретились и они замерли, безмолвно укоряя друг друга в безрассудстве и в то же время – благодаря…       Девушка довольно скоро добирается до третьей развилки, тропки здесь уже видны слабо и, скорее, просто угадываются в общем пейзаже. Развернув карту, она старательно вглядывается в простые линии, намечая самый быстрый путь до нужного хребта. Запомнив картинку, наметив главный ориентир и сверившись со стрелкой компаса, Катрина ступает на колкую траву, усеянную мозаикой света, падающего через высокие кроны деревьев, и глубоко вдыхает этот тёплый воздух. В нём ощущается покой. Не так далеко со свистом пролетает пара зуйков, маленьких безобидных птичек, что, видимо, летели к воде. В лесу всё идёт своим чередом.       Катрина сжимает ладонь в кулак и быстро разжимает пальцы – не время отвлекаться. Дедушка всегда любил говорить о вылазках за растениями простым предложением: “как ни прекрасна природа, а на поэзию нет времени”. Всё же младшая Флореза была не согласна. Её сердце всегда было открыто красоте природы, этой особенной, непередаваемой ни одним словом ни одного языка восхитительной гармонии – поистине песней, окружающей всякого желающего приобщиться. Но, конечно, любования природой всегда отходили на второй план, уступая собранности и внимательности.       Важно сконцентрироваться, чтобы не пропустить нужные растения. Уклонившись от широкой раскидистой ветки киндиойской восковой пальмы, девушка быстро примечает – буквально в трех метрах от неё греется на солнышке ренеальмия альпиния. Не очень высокое, с крепким салатовым стеблем, увенчанным на верхушке ярким розово-красным соцветием, напоминающим метелку, растение едва колышет плоскими листами на ветру.       Флореза улыбается, думая, как кстати ей попалась альпиния – учитывая маленькую эпидемию малярии в южных домах, подобные растения быстро расходуются. Сходя с тропинки вглубь леса, она решает проверить свою память и вспомнить правильное применение находки, чтобы потом свериться с маленькой записной книжкой, где Катрина конспектировала все виды лекарственных трав долины по записям деды и отца. “Итак, ренеальмия альпиния, светолюбивое растение, обладает выраженным жаропонижающим действием, применяется в простых порошках, при изготовлении засушенную и перетёртую альпинию можно смешать с 0,3 граммами сахара, если общая масса порошка выходит меньше 0,1 грамма… можно изготовить и пасту, намешав порошок с крахмалом, окисью цинка или белой глиной… Или сделать мазь…” – Продолжая лавировать по ухабистой земле, Катрина начинает доставать из сумки нужные принадлежности – маленькая лопатка, тяпка, складная мотыга, острые ножницы и не менее острый нож – всё, что только может понадобиться, чтобы нужное растение отправилось вместе с ней в обратный путь. Долго выкапывать альпинию не приходится, за несколько выученных движений Катрине удаётся высечь три ростка без каких-либо проблем. Складывает она их в заранее заготовленные бумажные пакеты, на скорую руку черкая карандашом название. Затем убирает всё в сумку и, поправив ремень, с улыбкой следует дальше.       Чем глубже Флореза уходит в тропики, тем больше наполненных пакетов появляется в сумке, которая, казалось, может вместить весь лес и даже целого ягуара Антонио по имени Парс.       Чего тут только не лежит. Как-то раз они с Камило нарочно всё пересчитали: фляга с водой, приготовленный заранее перекус на дорогу, записная книжка с конспектами о травах долины, чтобы свериться с рисунком или описанием в спорных случаях; садовые принадлежности для растений, пара стеклянных колб, которые можно наполнить водой для тех цветов или мхов, что могли быстро утратить свои лекарственные свойства; также несколько карт, многие из которых рисовала она сама. Три мотка верёвки, складная тяпка, несколько железных кошек – для прохождения горных районов; Несколько мотков хлопковой ткани, колба со спиртом для пропитки и спички – в случае, если потребуется развести огонь или сделать факел. Несколько бинтов, ещё одна колба со спиртом для дезинфекции ран и пара свежих платков. А также – не очень большой пузырёк со снадобьем Джульетты. Оно было припасено для экстренных случаев – от ядов, переломов или сильных ушибов – и появилось в снаряжении не так давно. Катрина прекрасно помнила, что тому предшествовало.       Это было два года назад. В тот день Камило решил впервые пойти с ней вместе, за компанию. Альма дала своё разрешение – ей казалось, что внуку следует приобщиться к докторскому труду, а заодно развеяться и развеять скуку одиночества Флорезы.       Подростки были рады – целый день провести вместе! Такое обычно было возможно только в праздничные дни или воскресения. Болтая обо всём на свете, шутя и смеясь от души, воодушевлённые грядущими приключениями, они шли по Южной дороге вглубь тропиков. Но уйти получилось не так далеко. – Так, я запомнил,– Камило шёл по правую руку от девушки, пересказывая только что проведённый ею “урок”,– мы нашли сейчас вакхарис артикулату, белые пушистые цветы, что собраны маленькими кучками по всему стеблю. А применяется она в виде настойки при заболеваниях печени… – Синьора Альма явно не ошиблась, что тебе надо приобщаться к медицине. – Кивнула Катрина. Видя одобрение и подтверждение в глазах собеседницы, Мадригаль гордо улыбнулся, вальяжно упирая руки в боки.       Они поднялись на невысокий холмик, который плавно перетекал в настил из давным-давно поваленных ураганом деревьев, по немногочисленным рассказам местных, это произошло в день рождения Долорес Мадригаль. Катрина помнила наставления дедушки, что этот деревянный настил лучше обходить стороной – сложно было сказать, насколько прочной была древесина, истрёпанная временем. Однако сейчас, увлечённо болтая с Камило, девушка совершенно не заметила, как они вступили на настил и прошли несколько метров.       Осознание пришло довольно поздно – когда древесина под ногами настороженно затрещала. – Что… – Камило не успел договорить, как Флореза резко толкнула его в сторону, ближе к устойчивой земле, сама при этом, по инерции, отшатнувшись в противоположную сторону. Ненадёжные, прогнившие от сырости многодневных дождей деревянные стволы надломились сильнее. Наст с отвратительным хрустом раскололся широкими трещинами под её ногами, и Катрина беспомощно сорвалась на крик, вскидывая руки и инстинктивно пытаясь за что-нибудь ухватиться. Но опоры не было. Свет резко сменился на тьму. Всё перед глазами смешалось во множество неоформленных пятен, как крутящийся калейдоскоп – Флореза скорее угадала, чем поняла, что провалилась в пустоту, бывшую под поваленным пластом деревьев. Падение длилось едва ли больше нескольких секунд, но для девушки они растянулись в невероятную вечность. Сердце замерло в груди, леденящие иголки страха будто бы разом пронзили его. На задворках сознания едва промелькнула мысль, что нужно сгруппироваться, но в то же мгновение песок времени во вселенских песочных часах ускорил свой ход, и Катрина, вскрикнув, ударилась о землю левой ногой, а затем повалилась всем телом, кубарем, перекатываясь на спину. Как минимум в трех метрах наверху, там, где широким расколом треснул настил, зияла огромная дыра, ещё падали остаточные щепки. Под настом было темно. Боль импульсами шла от левой голени, парализуя, но это острое чувство всё же было скорее отзвуком той боли, что была в момент падения. Флореза едва могла пошевелиться, словно земное притяжение увеличилось в сто крат. Сверху раздался взволнованный громкий зов: – Катрина! – Мадригаль, не помня себя, быстро сбежал вниз по холму, пролазя через кустарник под настил. Камило подбежал к девушке, падая на колени рядом и помогая ей приподняться. – Слава Богу, ты жива! Цела? Ничего не болит? – Он быстро оглядел её, а после, порывисто и крепко обнял. Сердце бешено стучало в висках. Бывшая в голосе дрожь спала – Камило до смерти перепугался, когда Флореза провалилась под бревенчатый настил. Он заговорил почти шёпотом, но уже без тени укора.– Катрина, ну зачем ты меня толкнула… Она поморщилась, пытаясь согнуть ноги в коленях. Боль только усилилась. – Само получилось, рефлекторно… Ай! – Девушка дернулась, шипя – левую ногу словно по голень опустили в кипяток. Только сейчас Катрина смогла как следует её осмотреть. Крови не было, но при прикосновении обе кости под кожей и слоями мышц ходили ходуном. Флореза поджала губы, не решаясь произнести это вслух, но Камило понял всё без слов. – Сильно болит? – Она лишь кивнула, чувствуя как слёзы щипят глаза. В горле комом встала паника – одна мысль набатом била снова и снова – “а если я больше… никогда не смогу нормально ходить?...” На плечо легла теплая рука Камило, заставляя очнуться, вернуться в реальность. Он тихо, но твёрдо проговорил: – Катрина, посмотри на меня, пожалуйста. – Флореза вздрогнула, но выполнила его просьбу. Юноша улыбнулся как можно теплее. – Всё будет хорошо. Обещаю. Одна арепа тёти Джульетты – и нога будет, как прежде. Нужны две палки и верёвка, да? – Он наклонился к ней ближе и едва уловимо коснулся губами её виска, на юношеском лице играла ободряющая улыбка. – Всё будет хорошо.       Они зафиксировали ногу, соорудив из подручных плоских обломков настила импровизированную шину. Камило донёс Флорезу до дома на руках. И хоть Мадригаль понимал, что мог бы поменять обличие, став, например Луизой или силачом-Лукасом и это бы заметно облегчило их путь, но ему казалось, что он должен был быть рядом с ней. Он.       С той поры Катрина носила в сумке пузырёк с отваром, изготовленный Джульеттой, а Камило часто отшучивался, что не сопровождает её в травных походах, ибо приносит неудачу. “Нет, это вовсе не так”,– Флореза улыбнулась своим мыслям,– “в том случае был лишь один виновник – я. Камило был чистым везением. Без него я бы пропала…” Солнце мерно скользит по небосклону выше, отмеряя часы. А Катрина, перейдя ручей и миновав уже два хребта, вновь сверяется с компасом и картой. Она всё ближе к тому месту, где на бумаге прерываются любые зарисовки и знаки – к неизведанному сектору, за дальним перевалом, где, быть может, Флореза найдёт этот цветок. По крайней мере, ей хочется в это верить. Убрав компас в сумку, довольно набитую пакетами, девушка чуть устало вздыхает. “Словно одержимая какая-то”, – фыркает она, перелазя через крупное поваленное ветром дерево с мелкими светло-зелеными листьями, – “почти как отец…”       Катрина знала эту историю только с чужих слов, в основном от дедушки и тёти Джульетты, так как во времена этих событий она была ещё совсем маленькой крохой. А история была о её отце.       Подавленный смертью жены, он очень тяжело оправлялся от этой потери. Терзаемый безбрежным и, по своей сути, иррациональным чувством вины, Габриель тщетно открывал все доступные энциклопедии и учебники снова и снова в поисках хоть какого-то ответа. Он не мог поверить, что медицина, эта удивительная наука, была бессильна. В один из таких затяжных вечеров, когда свеча уже почти догорела до основания, в одном из фолиантов по ботанике Флореза нашёл запись, сделанную на полях от руки, о малоизученном и чрезвычайно редком цветке. Название было записано очень косым почерком и столь истёрлось, что скорее просто интуитивно угадывалось – то ли энганот, то ли энгата. Был и рисунок, и даже подробное описание внешнего вида. “Тонкий стебель, салатовые овальные листья, расположенные супротивно, идут по всей протяженности. Кончики листьев беловатые. Цветёт в разгаре лета, в умеренно влажных местах. Образует кисти из ярко-жёлтых или розовых цветков размером не более трёх дюймов, соцветия верхушечные, расположены группами по три. Экстракт листьев in vitro показал уникальную способность уничтожать микроорганизмы как грамположительных, так и грамотрицательных по окраске по Грамму”, – Катрина знала эту записку наизусть.       С того вечера Габриель импульсивно забросил практику и каждый день уходил ни свет ни заря на поиски этого чудодейственного цветка. Сама мысль, что он может отыскать спасение от того, что убило Бланку, окрыляла его. Но три года поисков ничего не дали. А ни одно другое растение подобных свойств, как Флореза ни старался, не проявили. В один день, вернувшись с очередных безрезультатных поисков, Габриель, даже не разувшись, прошёл в аптекарскую, где работал Диего и коротко сказал: – Отец, больше на лекарственные сборы я не пойду. Этот раз был последним.       Габриель был очень принципиальным человеком, все данные обещания он выполнял безукоризненно и чётко. Потому, когда Катрине минуло три года, Флореза-младший действительно перестал уходить из деревни за травами и всецело посвятил себя практике, работая, что называется, окунувшись с головой и на износ. Быть может, он пошёл на сделку с совестью и решил хоть этим путём заглушить неутихающе-ноющее чувство вины о Бланке, что грузом лежало где-то под сердцем. Завязывая верёвку на выступе и обдумывая всю эту историю, Катрина вдруг с улыбкой бормочет сама себе, тихо, едва шевеля губами: – А есть ли вообще эта панацея, за которой теперь гоняюсь я? – Клубок мыслей лишь завязывается туже, и Флореза оставляет его на задворках сознания, чтобы попытаться распутать в очередной приступ рефлексии. Всему своё время и время этих спутанных мыслей тоже настанет.       Катрина спускается по склону, минуя последний перевал, отмеченный на карте. Сандалии легко цепляются за небольшие углубления в скале, страхующая верёвка плавно скользит в ладонях, разогревая кожу трением. Сердце бьётся чаще – о волнении буквально кричит каждая клеточка тела, а к горлу подступает вязкий ком. Она опускается ногами на землю, и ощущается это как шаг за край Света.       Страшась и, всё же, желая неизвестного, девушка оглядывает открывшийся взору ещё неисследованный тропический лес. То, куда она не смогла добраться четыре месяца назад, сейчас находится на расстоянии вытянутой руки. – Если этот цветок вообще растёт в этой долине, – твёрдо решает Катрина, – то он здесь. И я его найду. Лес отвечает ей молчанием. Где-то вдалеке взметается ввысь маленькая стайка какаду.       С замиранием сердца, она делает первый шаг, затем – второй и третий. Напряжение спадает, девушка несколько раз глубоко дышит, принуждая сосредоточиться. Ещё будучи на хребте, с высоты птичьего полёта, она наметила себе путь в этих неизведанных, но приветливо зеленеющих тропиках. Проскальзывая под ветками пальм, Катрина внимательно осматривается вокруг и поворачивает чуть влево.       Где-то неподалёку слышится шум воды. Катрина идёт на звук, пробираясь через девственно заросшие тропики – взору открываются несколько журчащих каскадов переливающейся реки, которая тут же делилась на два рукава, что расползались вглубь долины, насыщая природу. Стараясь держаться по правому рукаву, не очень близко, Катрина идёт дальше, вдыхая приветливый тёплый воздух. В нём ощущаются яркие сладкие оттенки тропических фруктов, ароматы цветов, что впитали в себя каждый луч сияющего солнца и ненавязчивые акценты сочной зелени джунглей – бурная смесь тысячи запахов. Но один аромат слышится особенно ярко – Катрина улыбается, понимая, что это аромат апельсинов.       На душе само по себе разливается тепло – с ярким апельсиновым вихрем она всегда невольно ассоциировала Камило. Апельсиновый аромат обволакивал, успокаивал, и Катрина, подспудно лукавя с собой, позволяет немного окунуться в мир размышлений, пока ноги несут её по неизведанной части долины, а глаза ищут нужные растения..       Камило… Он и Мирабель были её единственными друзьями, настоящими друзьями, с которыми можно пройти все испытания жизни. Они были знакомы с самого детства – когда Габриель Флореза в отчаянии пустился на поиски цветка, а Диего пришлось работать в лазарете за двоих докторов на весь город, малышку Катрину заботливо приютила Джульетта Мадригаль. Чувствуя осадок вины перед своей почившей подругой, Бланкой, Джульетта, со свойственной добротой и широтой сердца, заботилась о Катрине, как о родной дочке-сверстнице Мирабель. А учитывая, как эмоционально нестабильна была Пепа по жизни, забота о новорождённом Камило также пришлась на плечи Джульетты.       Можно сказать, она организовала в Касите маленький детский сад, состоявший из трёх любопытных и жизнерадостных воспитанников – Мирабель, Камило и Катрины. И неудивительно, что за все года, проведённые бок о бок, дети невероятно привязались друг к другу. Сидя за обеденным столом, они любили шутливо стукаться носками своих праздничных башмачков, когда возвращались по воскресеньям из церкви и уплетали сладкие облеас тёти Джульетты, а закончив, бежали все вместе играть с мячом, вовлекая и Каситу. Их дружба перенесла множество испытаний и сохранилась, даже несмотря на то, что после неудачного пятого дня рождения, Мирабель чуть отстранилась ото всех. Они проводили меньше времени вместе, но привязанность сохранялась неизменной. И всё же… Всё же Катрина чувствовала, что её дружба с Камило и её дружба с Мирабель были неравнозначны. Неодинаковы…       Флореза разбегается и перепрыгивает через речку в её узком перешейке. Кубарем перекатывается на спину, потеряв равновесие. Но, отдышавшись, поднимается, набирает холодной горной воды из реки в несколько склянок, всё же потаённо надеясь найти этот цветок тут сегодня. Она не была сильной, как Луиза Мадригаль или как её брат Лукас, но была упорной. Падая пять раз, она поднималась, чтобы попробовать не упасть в шестой. И тем не менее, несмотря на своё упорство, Катрина не могла понять, что за чувство связывало её с Камило теперь. Оно было похоже на дружбу, но было сильнее и больше…       Мотнув головой, Флореза останавливается и достаёт свежий чистый лист, чтобы начертить карту этого сектора – хотя бы наметить ориентиры. Здесь река, тут – хорошие заросли с красной юремой, а чуть поодаль – она собрала кайапонию – из неё получаются хорошие настойки для лечения артрита… Грифель мягко скользит, оставляя чёрную дорожку за собой, но апельсиновый аромат увлекает её обратно в размышления. Сердце бьётся сильнее. Камило и Катрина часто ночевали друг у друга, засыпая на одной кровати, держась за руки, переплетя пальцы. И ни у них, ни у кого-либо из родителей не возникало даже мысли, что это неправильно. С одной стороны, и Флорезы, и Мадригали были очень заняты, а с другой – чувства детей ощущались такими чистыми, лишенными чего-то, чему им стоило бы препятствовать. И с годами, даже когда дети выросли, ничего не поменялось. Они могли говорить всю ночь напролёт, и темы для разговоров никогда не иссякали, а могли, наоборот, просто молчать – и в этом молчании, спокойном и приятном для обоих, им слышалось большее, что никак нельзя выразить словами. Если Катрина оставалась на ночь, Камило всегда доставал из шкафа ещё два одеяла, специально припасённых для неё, а если они засыпали в обнимку, то Мадригаль специально натягивал второе покрывало сверху – он сам мог спать даже без лёгкого пледа, а вот Флореза мёрзла… Пусть и не специально, но всё же часто им доводилось попадать в истории разного толка. Это получалось само собой. И всегда будучи пойманным, каждый из них самозабвенно пытался выгораживать другого, пусть и в ущерб себе. Они вместе забирались в яблоневый сад – Камило помогал ей забраться на дерево. Мадригаль делал это, не меняя своего облика, с ней он вообще редко пользовался своим даром, рядом с Катриной он мог оставаться просто собой. И усевшись на дереве, они с наслаждением рвали по два-три яблока, которых точно никто не хватится. Сидели до первых звёзд, разглядывая Энканто в мягких золотых вечерних лучах. Они любили читать книги, вслух друг другу или просто сидя рядом в упоённой тишине – поочерёдно перетаскали из библиотеки сеньора Сольти все доступные в долине томики, а потом взахлёб обсуждали всё и вся, каждую страницу, каждое слово. Они дурачились вместе и никогда не стыдились друг друга – могли восторженно, самозабвенно и чуть неуклюже танцевать на площадке под музыку оркестра среди столь серьёзных взрослых, крутиться и подражать им, и, конечно, украдкой смеяться. И часто касались друг друга – держались за руки, обнимались, легко задевали ладошками плечи в толпе, переплетали мизинцы, мимолётно мягко "стукались" носами... Это воспринималось столь просто, так естественно, но со временем, постепенно и неотвратимо Катрина стала всё чаще и чаще замечать, как сложно ей оставаться прежней – её тело начинало реагировать иначе, мысли путались и девушка, против воли, смущалась – а замечая это, смущалась своего смущения и пугалась...       Катрина заканчивает набросок карты и сворачивает бумагу, убирая ту в сумку, и обречённо вздыхает. Она лукавит. Лукавит сама с собой, будто бы не понимает, что за чувство она испытывает к Камило… И, тем не менее, ей страшно признаться в этом. Даже мысленно, не то что вслух. Потому что это навсегда изменит весь сложившийся уклад. И если она признается себе, что любит его, любит по-настоящему, всем сердцем, то это разрушит всё .       Катрина скользит вниз по склону, на тенистое плато, колкая трава щекотит щиколотки, неприкрытые нижним краем брюк и сандалиями. Оттуда она проходит по узкому туннелю из склонившихся пальмовых веток и кустов на ярко освещённую полянку, чуть щуриться – где-то впереди, будто маяк, мерцает розово-жёлтое пятно.        И всё же, её упорство не даёт так просто отделаться от бушующих на душе мыслей. Остановившись посреди поляны, залитой солнцем, Катрина поправляет ремень сумки и сдаётся. Так больше не может продолжаться, сколько не беги, от себя не скроешься. Конечно, Флореза может прятать это чувство в себе, не выпуская дальше сердца, но если врать самой себе, то это превратиться в яд. Единственный выход – принять себя и принять это тёплое чувство, подарив тому имя. – Я люблю Камило. – На выдохе шепчет Катрина, ощущая, как тягучее, давящее чувство в груди улетучивается. – Я люблю его… и этого достаточно...       Даже дышать становится будто бы легче. Флореза с толикой грусти улыбается себе, а затем позволяет этой тайне уйти вглубь души и затаиться там опять. Сосредоточившись на работе, она идёт к розово-жёлтому пятну, что словно мерцает огоньком и влечёт её к себе. Катрина подходит ближе, щурится – не веря своим глазам. Перед ней на полянке, посреди колкой травы, вперемешку с несколькими вьюнами, растут пять цветков. С тонким стеблем, салатовыми овальными листьями, чуть белесоватыми на кончиках, цветы ярко розовые, с жёлтым отливом по ободку, как кисточки, собраны по три на верхушке.       Девушка трясёт головой, трёт глаза, но картинка не меняется. Она ошарашенно, затаив дыхание, садится на колени, оглядывая свою находку. Тянется до ближайшего растения с ярким соцветием, проводит по его лепесткам рукой, удивлённо и радостно выдыхая: – Так вот ты какой, столь желанный цветок…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Касита приветливо щелкнула черепицей, лишь только Камило поднялся на пригорке и привычно махнул вилле рукой. Радость родного дома успокаивала – он любил счастливое осознание, что тебе есть куда вернуться и где переночевать, и вечерние косые лучи, заливавшие всю деревушку, только усиливали это чувство. – Всё, на сегодня я точно наработался. – С улыбкой подмигнул юноша Касите, а та счастливо распахнула ему входную расписанную дверь.       На втором этаже слышался шум и быстрый говор, Камило угадал голос матери и отца в общем сумбуре гама. С кухни доносился мягкий аромат ужина. Войдя в дом, Мадригаль тут же завернул налево, в большую гостиную, где его ждала сестра. Долорес плавно расставляла шахматы на игральной доске и легко повела плечами, в момент, когда брат появился в комнате. – Всё прошло хорошо? – Она чуть поджала губы, следя за тем, как младший брат плюхнулся на диван рядом. – Будто бы ты не слышала. – Усмехнулся юноша в ответ, но в глазах быстро промелькнула серьёзность. – Был у Флорезов, сказал, что ты слышала, как Катрина уже идёт домой… – Камило слегка замялся, колеблясь. Взгляд Долорес упал на него, девушка приподняла брови. Он сдался. – Вообще, знаешь, такая странность… Сеньор Габриель, когда я вошёл к нему в кабинет, поначалу так на меня посмотрел – колко, остро, словно я у него что-то украл или собирался украсть – скальпель, а может, что ещё похуже… Долорес снова нервно поджимает губы, беря паузу на раздумья. Но когда она решается ответить, голос звучит ровно: – Скорей всего, он просто взволнован – Катрина обычно возвращалась раньше,– на её лице скользнула улыбка,– а тут твой компас… – Её компас. – Как скажешь. – Девушка нервно хмыкает, пожимая плечами, и выдвигает белую пешку на три клетки вперёд. Камило тоже делает свой ход, хотя сосредоточиваться на шахматах у него нет настроения. Вдруг сестра навостряет ушки, при этом движении её новые серьги чуть колышутся, играя на свету – подарок Мариано на годовщину свадьбы. – Она вернулась. – Коротко констатирует Долорес, вслушиваясь ещё в какие-то отголоски звуков, открытые только ей. На душе у Камило теплеет – он всё же волновался о Флорезе из-за её твёрдого утреннего решения пойти дальше обычного на Север. – Кто вернулся? – В гостиную почти беззвучно вплыл Мариано. Мужчина с расслабленной улыбкой подошёл к дивану, усаживаясь рядом с Долорес и обнимая её. Камило выдохнул – сегодня с утра он дал себе обещание больше не вступать с Гузманом в препирательства и не давать тому повода придраться к себе. – Катрина. – Коротко ответил младший, смиряя шахматную доску пристальным взглядом и прикидывая, как бы лучше ответить на дерзкий выпад сестры слоном и в итоге передвинул коня. – Ах, Катрина-а… – Протянул Гузман, расплываясь в улыбке с новой силой. Что-то чересчур настораживающее проскользнуло в его тоне, странная масляная интонация, и Камило, сощурившись, оторвался от шахматных фигур, упираясь воинственно-пристальным взглядом в зятя. Заметив это, Мариано удивленно поднял брови, но, переглянувшись с женой, переменился в лице, и всплеснул руками. Долорес поджала губы, вслушиваясь. – Нет-нет, я ничего не имел в виду… – Да что ты? – Холодно процедил Камило, всё же пытаясь себя одёрнуть, чтобы не горячиться и не взвинчиваться на пустом месте. Долорес спешно переставила одну из своих фигур – на этот раз в ход пошла белая пешка. В эту минуту у входа в гостиную произошло волнение – Касита задвигала половицами, словно сопровождая вошедших следом Пепу и Феликса. Они держались за руки. Оба улыбались, с некой ноткой торжественности – в коридоре виделся отблеск радуги. Феликс чуть взволнованно коснулся свободной рукой лямки ярких подтяжек, смотря на сына. Пепа заговорила первой: – Камило, можно тебя на минутку? – Феликс закивал, а над головой его жены закружилось мягкое облачко ещё не имевшее какого-либо внятного метеорологического прогноза. – Мы с папой хотим сказать тебе нечто важное… – Очень важное. – Подтвердил мужчина, вновь касаясь подтяжек. – Пойдём с нами… В гостиной повисла неловкая тишина. Камило немного в смятении покосился на сестру, но Долорес, привычно пискнув, отвела глаза. Однако он смог заметить в её взгляде нечто многозначительное, и это немного пугало. – Хорошо. – Получилось что-то среднее между утвердительной и вопросительной интонацией, давольно шаткое. Камило пружинисто поднялся с дивана, но половицы под ним задвигались, и Касита скоро вывела юношу к родителям, передавая Мадригаля в их руки. Дверь в гостиную захлопнулась сама собой, оставляя их наедине. – Камило, мальчик мой. – Пепа нежно коснулась щеки сына, заглядывая тому в глаза. – Ты уже так вырос – я и оглянуться не успела, а тебе уже восемнадцатое лето… Тучка над её головой стала чуть темнее, и с неё упало несколько дождевых капель. Феликс спешно смахнул облако в сторону. – Пепита, моя дорогая, мы же не хотим его намочить, душа моя. – Да-да, конечно. – Пепа снова улыбнулась. Камило в смятении переводил взгляд с отца на мать и обратно. Мадригаль не совсем понимал, что столь важного можно было сообщить сегодня – он работал в этот день, как обычно, быть может, чуточку больше, но ведь это не огромное достижение; день рождение его должен был быть только через месяц; ссор с Гузманом за сегодня не было, да и сам Камило ничего не начудил… Он решительно не понимал, к чему родители клонили разговор. – Видишь ли, сынок. – Феликс с тёплой улыбкой мягко похлопал его по плечу, подталкивая к лестнице на второй этаж, продолжая говорить. – Ты уже довольно большой и самостоятельный человек, не юнец, а мужчина. – Он снова похлопал сына по плечу, Камило захотелось нервно смеяться – к чему все эти речи? Но тут подхватила Пепа: – Единственное, что тебе не хватает, чтобы вступить во “взрослые ряды”, так это приобрести должную степенность… – Да-да, остепениться. И мы с твоей мамой подумали… – Подумали и решили, – перебила мужа Пепа, над головой которой снова завязывался узел волнения из тучи. Они уже почти дошли до его комнаты и Касита заботливо и учтиво открыла дверь. На крючке, прикреплённом к оборотной стороне, на Камило смотрел новенький свежесшитый праздничный костюм классического кроя и абсолютно безукоризненно-белого цвета,– подумали и решили, что ничто так не помогает человеку окрепнуть, как правильная женитьба… Камило резко остановился, ошарашенный таким заявлением. В горле моментально встрял горький ком. Юный Мадригаль настолько опешил, что чтобы произнести хоть слово, ему пришлось откашляться и сделать над собой усилие. – Что? Пепа улыбнулась сильнее, но невооружённым глазом виделось, сколь фальшивой эта улыбка была. – Камило, солнце, пойми – брак такая замечательная вещь. Мы с твоим папой уверены, что ты вполне созрел для создания семейного очага – это должно окончательно тебя унять и успокоить… – К тому же мы уже договорились с той стороной о свадьбе… – Улыбнулся Феликс. Камило резко поднял руки, будто защищаясь от всех высыпавшихся на него новостей. – Стойте, остановитесь, баста – о какой ещё свадьбе речь? Какая “та сторона”, с которой вы договорились?! – Он почувствовал, что его уши начинают полыхать – от смущения, резкой обиды и накатившего гнева. – Вы условились о моей же свадьбе за моей спиной?! – Камило, сынок, мы понимаем, что это очень неожиданно… – первоначальный запал Феликса забуксовал, встретившись с такой острой реакцией. Пепа тут же подхватила, указывая на торжественную белую жилетку и брюки с золотой вышивкой: – Но только посмотри, какой замечательный костюм мы заказали по твоим меркам для завтрашней помолвки… – Завтрашней помолвки!? – Камило захотелось ущипнуть себя и проснуться посреди ночи в своей кровати – пусть весь этот фарс будет просто кошмаром. Немыслимо – его сосватали за какую-то девушку, уже договорились о свадьбе и завтра должна состояться картонная помолвка чисто для вида. В его груди больно кольнуло – Камило не мог принять того факта, что родители даже не посоветовались с ним. А ведь он уже отдал свое сердце, отдал безвозвратно единственной, кого любил вот уже много лет, и которой так и не смог признаться в своей любви.       Пепа подтолкнула сына в комнату, ближе к костюму: – Камило, солнце, тебе совершенно не о чем переживать – мы подобрали тебе прекрасную невесту. Умную, красивую, из хорошей уважаемой семьи. К тому же вы с ней уже хорошо ладите да и знакомы давно, так что мы уверены – из тебя и Катрины Флореза получится прекрасная крепкая пара… – Катрины?! – Камило ощутил, как всё тело дрогнуло. Нет, этого не может быть – это неправда. Он виделся с ней сегодня утром, она бы обязательно ему сказала о таком. – Нет, этого не может быть… Феликс устало вздохнул и покачал головой. – Камило, поверь, это для твоего же блага. – И прежде чем юноша успел что-либо ответить, Пепа громко обратилась к дому: – Касита, закрой дверь и окна в комнате Камило…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰