Золотая Рука

      297 год от Завоевания Эйгона, Третье число Третьей Луны       Мне сложно начинать это… Писать историю. Нет, вовсе не потому, что я не умею писать – этому отец обучил меня в самом детстве, когда понял, что из меня, в отличие от братца, «проклюнется росток столь дорогого торгашескому сердцу ума», и я стану лучшим из его детей… А после тех событий в Штормовом Пределе, что случились… Трудно поверить, уже пятнадцать лет как… Он понял еще, что грамотность – единственный для меня шанс выжить в отныне неприветливом мире.       Так о чем я? А, конечно. Сложен для меня сам факт написания истории. Писать мемуары в мои годы еще рано, конечно, хотя к двадцати четырем событий в жизни случилось достаточно для весьма интересной книги. Боюсь представить, что будет дальше – но потому, от страха, я это и пишу.       Чувствую, что надвигается что-то страшное. В последний раз это ощущение накрывало меня тогда, пятнадцать лет назад. Липкое и скользкое, как живой еще спрут на кухне Красного Замка, только готовящийся предстать перед королевским двором в качестве ужина. И горячее, как пламя, сжигавшее Старков, а вместе с ним, какая ирония, и самих Таргариенов. Я был еще мал, хотя, надо признать, и в 10 лет можно быть способным на мудрость. Отец рассказывал, что именно в эти годы Тайвин Ланнистер впервые во всеуслышание стал львом, отчитав отца за какой-то крайне невыгодный брак… Вроде с Фреем, даже не старшим из них и не наследником. Совершенно не претендую на его лавры, да и вообще речь не об этом. Но когда я увидел въезжающих в столицу Старков, громогласно требовавших наказать принца Рейгара, то побежал к отцу и закричал, что нужно срочно ехать в Штормовой Предел… Я спас его, как верного друга Стеффона, а затем и Роберта Баратеонов, за которым бы, несомненно, пришли. Может, это не героизм. Но и мне и не быть героем. Не после той войны. Моя судьба – быть предвестником страшных событий, что ждут эту проклятую всеми богами землю. Однако… Боюсь, что не всем потомкам будет дано это умение, это чувство, что скоро у горла твоих близких могут оказаться клинок или петля. Я хочу передать свой опыт, научить их. Вас. Или попытаться.       Окончательно я почувствовал это и начал свидетельствовать сегодня. Сейчас ночь, довольно холодно как для Долгого Лета. Стены кабинета спасают меня от того, что снаружи… Но не от самого себя. Руки холоднее, чем любая стена, даже Стена. Только жар отчаянно смелых как для калеки поступков согревает меня, и в висках начинает приятно двигаться вязкая кровь. Теперь, боюсь, этого мало. Напиваться не в моем вкусе, но уже третья бутылка дорнийской кислятины во мне – а руки все такие же холодные, как если бы я был Иным. Все из-за двух встреч и двух воспоминаний. Вечных свидетельств моей глупости в сочетании с дальновидностью. Дальновидная глупость… И ведь даже не скажешь «Какая глупость!», ведь слово уже занято. Придется довольствоваться несуразностью.       Страх толкает меня на множество вещей. Страх быть потерянным для мира и семьи, страх быть забытым и забывающимся. Страх скуки и уныния. Отец всегда говорил, что острейшие клинки человека – это память, анализ и действие. Он много чего говорил, но я помню все, нередко анализирую и применяю в жизни. Не всегда получается как надо – но я пытаюсь. Кстати, то же самое трио применимо и к деньгам – копить, думать, как ими распоряжаться, вкладывать…       Так, я не на исповеди. Я тут пишу предупреждение. А потому сами заметки будут написаны в третьем лице, несмотря на то, что повествование будет вестись, фактически, от моего лица. Я никогда не заглядывал в чужие мысли – в основном потому, что не умею. И не буду пытаться их описать. Но ведение записей таким образом придает мне… Возможно, некоторое ощущение объективности. Отстраненности, которую я не могу и не хочу позволить себе в обычной жизни, но которая необходима летописцу, пишущему историю какого-нибудь древнего рода, сотню-другую лет после его возвышения. Род мой еще не возвысился, к счастью – иначе я, будучи членом этого рода, вообще не был бы способен на объективность. Которая, учитывая цель написания этих записок, остро необходима.       Кто-то может сказать, что презренному торгашу писать подобные вещи не положено. Ему положено быть скользкой сволочью, предающей других ради собственной выгоды, и писать о том, какая же он хитрая скотина и всех переиграл. В таком случае они читали вышеизложенное с невнимательностью неотесанных варваров, более удачливых в обращении с дубинами, чем другие. А такими удачливыми когда-то были все высокородные, хоть они этого никогда и не признают, будучи, как и все мы, на деле достаточно недалекими. Эти заметки – выход для терзающих меня, в сущности именно что торгаша, погруженного в работу, сомнений. Они не дают мне жить посреди рушащегося мира, и за это попали в бумажную тюрьму. Эти заметки – глас отчаявшегося человека, пророка, который, вероятно, не будет услышан сейчас, но наверняка будет услышан потом. Эти заметки – мое главное испытание на честность, об итогах которого, к счастью, судить не мне и не богам, а лишь моим потомкам.       Засим перехожу к описанию дня сегодняшнего и тех дней, что изменили мою жизнь и открыли мне глаза на прописные истины. Прошу простить, если диалоги будут не всегда точными – я хорошо их запоминаю, как и собственные мысли, однако память моя отнюдь не всемогуща. Помните это – и не сокрушайтесь, если я что-то проморгал, а потом оно случилось. Учитесь на этом. А для удобства я выделяю особым шрифтом те мои мысли, что кажутся (или, возможно, казались) самыми ценными.       — Ветер, тихий и скользкий, в эту часть Королевской Гавани, насколько мне известно, не захаживает, милорд. Потому я, стало быть, нахожусь тут, среди столь приятного моему сиру шума, милорд.       Тихий, но от этого не менее суетливый звон колокольчиков, которыми себя обвешивали для привлечения внимания одинокие лоточники, был единственным звуком, пронзавшим тишину уединенного кабинета. Пятый этаж слегка отдалял хозяина и его посетителей от суматохи рыночной жизни — а это необходимо, когда твоя столичная резиденция находится на пересечении Стальной улицы и Медного переулка.       Не менее это необходимо, чтобы понять, стоит ли выдавать таким людям, как сидящий напротив него, ссуду. Для подобных решений нужно полностью, со всей необходимой мелочностью и скупостью, уже даже не благоразумием и расчетом, сосредоточиться. Этим Астор Арджентарио как раз занимался, и попутно, закрыв глаза, стремился найти скрытые смыслы в словах просителя — а точнее делал вид, что искал. Лишь паре человек в Королевской Гавани подходило сочетание слов «тихий» и «скользкий», и в сравнении с этими заморскими акулами он был мелкой черноводной рыбешкой, поданной к элю в одном из многочисленных трактиров Блошиного Конца. Что уж говорить о просителе – скорее делавшим вид, чем являвшимся.       — Сир, то, что за Вас поручился лорд-племянник и его золотая жена, которая, очевидно, и вывела Вас на меня, не означает ровным счетом ничего, кроме того, что ветер не станет удушающим в первые пять минут нашего разговора, — ответил после минутной паузы Астор, облокотившись на стол с мученическим выражением лица. Он сделал вид, что обратился лежавшей на столе папке с тщательно зашифрованной (как и всякая прочая) копией его переписки с гильдмастером Кузнечного Городка и мейстером лорда Футли в отчаянных попытках найти что-то, способное помочь в достижении торгового соглашения... А не принимает необычного гостя, от которого многого, на самом деле, ждет.       — О, милорд, эти ветры так переменчивы в своих решениях, особенно когда дело доходит до драконов, золотых, черных, красных… Но уж они точно не станут препятствовать разговору, — особое ударение на последнем слове окончательно убедило Астора, что его будут долго и старательно убеждать — а значит дело рискованное до той степени, когда лишний выданный в долг олень может родить как дракона, так и виселицу. И его собеседник словно не замечал состояния Астора, будучи на своей слегка нервной, а потому еще и не всегда уместной для такого разговора волне.       — Я слышал, что благородным ветрам нет дела до запаха золота на Стальной улице, но полагаю, что на золото… Заморских земель это может и не распространиться, — Астор сильно сомневался в том, что то количество золота, которое он может выдать в кредит или принять в качестве вклада, интересует клиента и его золотых нанимателей, а значит речь шла о чем-то другом… И Астор не был уверен, что ему хочется об этом знать, по крайней мере сейчас. Глаза Арджентарио, словно наполненный сапфирами ларец из слоновой кости, омертвевше взирали на представителя потенциального клиента, чей взгляд, несмотря на приправленную заискиванием твердость голоса, начал метаться, как испуганная мышь в клетке с шипами.       — В конце концов, в письме, которые Ваш племянник и его жена будто ненароком передали во время моей с ними деловой переписки о делах, касавшихся исключительно финансов Звездного Пика и кредитования ремесленников его не самых больших земель, – продолжал Астор так, словно не замечал перемен в собеседнике – или зная, что тот уже никуда не денется, когда он достал письмо, этим самым собеседником написанное, – говорится вполне определенно о «кредитовании предприятий за Узким Морем». Не думаю, что у наемника могут быть какие-либо предприятия, кроме военных, особенно если он из такого… Необычного отряда, как «Золотые Мечи». С которыми, к слову, воевал мой отец, и который тоже бы крайне заинтересовался Вашей… Предприимчивостью.       — Я бы не стал столь категорично утверждать… В том смысле, что я уверен лишь в их интересе к разговору, – стоило отдать должное гостю – последнюю реплику он проигнорировал, продолжая давить свою линию, что является умением, надо сказать, редким и полезным для переговорщика, не желающего вестись на каждую первую провокацию. – Интересе и внимании, но никак не в осуждении, если уж дело дошло до обозначения потенциального риска. Они многим интересуются, от того, из какого утеса олени, до участи могущей остаться без жениха-короля волчьей сироты, от спасения ядовитых карликов до подталкивания к Лунной Двери безумцев в юбке. Знают они об этом интересе или нет — это неважно, но знаю об их настоящем и будущем интересе я — и могу помочь узнать, если к этому всему интерес проявите Вы, — собеседник Астора коварно улыбнулся, словно точно уверенный в своих словах, от пафоса которых Астор лишь вновь прикрыл глаза, раскрыв их, впрочем, сразу, как только до него начало доходить, на каких именно личностей намекает этот ублюдок. — В конце концов, я лицо не только небедное, но и вполне осведомленное и благородное, с определенным авторитетом и связями. А с благородными лицами у Вас и вашего банка, несмотря на всю красоту резиденции, весьма скверно. Но мне интересно, в чем же причина…       Астор прикрыл свои ларцы с сапфирами, внимательно посмотрев ими на гостя. Его скромный, отделанный мелким жемчугом дублет, державшийся крепко среди прочих одежд клиентов «банка» Арджентарио, крайне уместно смотрелся в здешней обстановке, довольно скромной, но утонченной — за исключением заполненного книгами небольшого шкафа и письменного стола из черного дерева предметов роскоши в кабинете не было вовсе. Именно такой интерьер нужен, чтобы лишь слегка выделяться на фоне остальных. Представлявший интересы столь необычного человека, как лейтенант Золотых Мечей сир Лассвел Пик, сир Осмунд Флауэрс явно готовился к встрече… Но не настолько хорошо, как он мог подумать — а иногда его заморская, весьма отдаленная от реальности Вестероса жизнь прямо бросалась в глаза, иначе бы он знал, что в числе пайщиков Арджентарио есть и лорды, пусть и не самые большие, а само заведение назвать банком – верх юридической безграмотности.       Астор уже начал уставать от разговора, хотя тот длился не больше пяти минут. Он не горел желанием знать будущее, на что его собеседник намекал, ведь это не неизменное уже прошлое. Знание о будущем позволит его изменить, и знание перестанет быть знанием. Важно знание о настоящем. И пока он стремился к одному – понять, можно ли иметь с этим человеком дело и каковы его знания о настоящем. А они были, кажется, весьма паршивы. Юридически его заведение и банком назвать нельзя, ведь, в полном соответствии со всеми договорами Железного Трона с Железным Банком, их не было и быть не могло в Вестеросе — пока не появился, собственно, являвшийся «банком» Арджентарио торгово-паевый дом «Золотая Рука», или «банк-бастард законотворческого процесса и пьяной оргии», как любил шутить соединивший эти несоединимые вещи Мастер над законами Ренли Баратеон. Неожиданный для столь экспериментального предприятия гость порядком надоел Астору излишним для своего статуса и статуса этого места подхалимством. Ну и разочаровывал относительно того, что Астор о нем когда-то слышал. Флауэрс, пусть и был аж целым сиром, хоть и не самого знатного происхождения, напоминал старого угря на разделочном столе. После первой минуты разговора скрытые за вежливостью и напускными по степени таинственности намеками все его недельной свежести потроха вываливались наружу — вонь от них стояла такая, что Блошиный конец казался Водными садами. И хотя, честно говоря, игнорировать его многочисленные намеки и предупреждения не стоило – Арджентарио так и хотел поступить, во многом из-за напыщенности того, кто эти речи произносил. В такие редкие моменты Астор вспоминал, почему пять лет назад решил ссуживать только ремесленникам.

***

      294 год от Завоевания Эйгона       Молодой человек явно благородного происхождения сидел в трактире «Смеющийся Вепрь», что справа от Львиных ворот, и обедал. Для данного заведения не было вполне обычным принимать прям-таки высокородных, несмотря на близкое к самым «богатым» воротам положение, но Астор не считал себя настолько уж знатным и никому не посоветовал бы считать, если знатность требует стеснять аппетит в отношении вкусной и недорогой еды. Стряпня, приготовленная трактирщицей Деллой и ее кривым братцем Алином, всегда была из самых свежих мяса и овощей — по крайней мере, когда дело касалось сира, а с недавних пор лорда Эмилио Арджентарио и его сыновей. Ведь не приготовишь же плохо главному кредитору заведения, особенно когда он не любит специй и требует блюда посвежее. «Перца и на пирах хватает!» — так говорил сир Эмилио, когда старший сын, Антонио, спрашивал, почему еда «всего лишь подсолена». Астор же довольно быстро понял, что отец просто проверял, какого качества мясо подается клиентам. Делал хитрец это, понятно, не сам — он выступал идеалом, к которому нужно было стремиться, а теми, кто по-настоящему проверял, были его люди среди посетителей трактира, с впечатлениями которых Эмилио сравнивал то, что подавали на стол ему. Астор же просто узнавал об этом у тех самых людей отца и передавал все сведения. Маленький сын рыцаря сразу видел последствия тех или иных своих отчетов — отбивные становились лучше после его отчетов о плохом мясе, столы тщательнее чистились после жалоб на скопившийся жир. Он даже как-то добавил к доносу мысль о том, что нужно добавлять немного больше овощей в похлебку — отец его потом, конечно, поругал за неуместную, недальновидную и вообще неумную самодеятельность, но овощей все-таки стало больше… Это потом до него дошло, что отец заботился о том, чтобы заведение, фактически (а потом и юридически) принадлежавшее ему, приносило доход от дорогих гостей, раз уж трактиру повезло стоять у ворот города. И богатые гости здесь действительно останавливались — в основном купцы, конечно, высокородные сразу ехали в богатые районы, во вполне конкретные заведения, а заморские и вовсе прибывали со стороны гавани, не попадая в столь гостеприимный трактир.       «Смеющийся Вепрь» стал в то время (и оставался по сей день) местом встреч для самых деловых кругов этой части города, в основном из Западных земель. Вниманием к деталям сир Эмилио, человек внешне веселый и задорный, но на деле придирчивый, как старая браавоссийская дама к новым рабыням (это был еще один урок, который Астору дал когда-то отец – если кто-то излишне громко заявляет, что не грешит, значит, он делает это втайне и в огромных масштабах), добился того, что в трактире совершалась минимум одна крупная сделка за день и еще куча мелких. Естественно, что сир Эмилио откусывал часть пирога — будучи не только весьма толковым рыцарем, но и потомком древнего тирошийского купеческого дома, которому не повезло лишиться всего в годы войны Девятигрошовых королей, он никогда не терял хватку. Сир-купец, человек, который занят не своим делом и всем мешает — что может быть позорнее, даже для такого славного воина, как сир Эмилио? Но что позор для Эмилио и старшего сына, то для него, Астора — шанс. Семейное клеймо — это не так уж плохо, когда есть где применить его плоды.       И вот младший сидел в таверне, предаваясь размышлениям о судьбе своего рода и ожидая на редкость высокородного здесь гостя. Пейны не считались, понятное дело. Они часто останавливались в «Смеющемся Вепре», независимо от того, к какой ветви относились, и даже помогли заведению в свое время избежать участи многих других, разграбленных во время разорения Тайвином и его армией города. Сделано это было просто — сиру Илину Пейну не требовался язык, чтобы отвадить солдат от трактира, на фиолетовых стенах которого красовались золотая рука и золотая монета. Хватило топора палача, который Илин воткнул в дверь. Жители округи запоминали, но виду не подали — лишь самым храбрым хватило трусости прятаться от погрома именно здесь.       Зато храбрости сюда прийти хватило одному рыцарю с тремя шпорами на щите. Не Блошиный Конец, конечно, но рыцари из Штормовых земель обычно входили в город через Королевские ворота, в основном из-за стремления попасть сразу на Стальную улицу, к местным кузнецам, будь то искуснейшие во всем Вестеросе доспешники и оружейники или же целые цеха, изготавливающие в массовом порядке гвозди или подковы. Все было там предельно корпоративно, как сказали бы мейстеры — лишь нескольким уникальным по своим навыкам кузнецам гильдии дозволяли ковать множество вещей, а не что-то одно, остальные права на такое не имели, дабы на рынок не попадало одновременно множество мечей от одного мастера, да еще и, вполне возможно, плохого качества, что портило бы репутацию и ему, и всей Стальной улице. А вот улица, ведущая от Львиных ворот к холму Висеньи, и не имевшая имени, была куда менее строгой в вопросах иерархии. Местные торговые дома, лавочники и лоточники торговали всем понемногу, покушаясь на обильно плывшее в город из Западных земель золото. Настороженно-презрительный вид рыцаря словно выдавал отношение к местным нравам. «Наверняка, как и любой житель Штормовых земель, считает местных избалованными деньгами неженками… Хуже в этом плане только островитяне да северяне — этих еще и поди пойми, что они тебе говорят, тем ведь и опасны.»       Но стоило рыцарю увидеть Астора, как его вид переменился на радушно-отеческий.       — Астор, мальчик мой, как давно тебя не видел Старая Шпора!       Сир Брюс Баклер не отличался строгими или хотя бы суровыми манерами, пусть и был придворным рыцарем у лорда Станниса, не был выдающимся фехтовальщиком, хотя, по свидетельству лорда Эмилио, превосходно чувствовал себя в бою, и не был особым гулякой, однако изредка мог составить в этом аспекте конкуренцию если не королю, то Торосу из Мира точно. Весь сотканный из противоречий, хотя и выглядит как обычный дуболом — так можно было сказать про многих друзей семейства Арджентарио, но Старая Шпора был особо привязан к Астору еще с тех времен, когда мальчик, сначала просто не самый выдающийся боец, а через какое-то время вовсе не боец, добровольно исполнял обязанности лекаря в Красном Замке вместо старого пьяницы Пицеля. Смог выявить пару пропущенных горе-Великим Мейстером сломанных костей? Уже хороший друг сира Брюса. А дальше само пошло.       — Сир Брюс, рад Вас видеть! Как поживают племянники, как там лорд Ральф?       — Вот если бы ты мне тост за них предложил, я бы рассказал!       — Могу, но теперь только за процент!       Астор и Брюс хором рассмеялись, но, поймав непонимающие взгляды парочки не очень трезвых посетителей, спешно заняли привычное для семьи владельца место — в дальнем правом от входной двери углу, за стойкой трактирщицы Деллы.       — Нам две кружки эля, — бросил Астор кривому повару Алину как бы невзначай, показав при этом характерный жест ладонью вниз, что означало «делай пожиже». Разговор требовал расслабленной, но трезвой головы.       Наконец, юноша и рыцарь уселись за стол. Стоял он в специально отведенном месте в углу таверны, напоминавшем, если смотреть с улицы, башенку — не закрыта стеной была лишь узкая стенка со стороны трактира. Скамейки на этом месте стояли особо крепкие, хотя, конечно, и без излишеств — не то чтобы кто-то из Арджентарио страдал лишним весом, но конфуз перед гостями мог стоить выгодной сделки. А сейчас это была еще и временная «резиденция» для Астора.       — «Ас-тор-Ард-жен-та-ри-о, ссу-ды-и-вкла… Ды», никак целым банком заделался? — сир Брюс засмеялся, но уже тише, скорее для уверенности в себе.       — Если бы ты знал, как долго я собирал на это дело документы, то на моем месте остался бы обычным ростовщиком, — улыбка Астора была скромнее, но яснее — он просто устал и хочет уже начать свое дело.       Даже отцовский титул лорда открывал немногие двери. Поскольку Мастер над монетой вместе с парочкой претендентов на данный титул и сами были не прочь повыдавать ссуды, особенно под весьма кусающийся процент, требовалось получить множество документов, дабы иметь право принимать небольшие вклады. Законы, как оказалось, в этом плане проработаны весьма паршиво, ибо хранить свои олени и гроши «под подушкой», особенно после связанных с действиями войск Старого Льва в столице событий, тоже паршиво, конечно, но еще паршивее доверять их такому же жителю несчастного города. «Деньги под подушкой — «олень» в мошне, а деньги во вкладе — «дракон» у грабителя», как на эту тему высказывался один из присяжных рыцарей лорда Ренли Баратеона на очередной пирушке, устроенной Мастером над законами в честь неизвестного и никому не интересного в сущности повода, когда Астор поднял эту щекотливую с юридической точки зрения тему. Ренли, впрочем, подобными вещами не сильно тяготился, и, будучи в хорошем настроении и светлой о лорде Эмилио и его сыновьях памяти, высказал мысль, что «вклад размером до одного дракона — это та часть мошны, которую не жалко потерять, но начинаешь резко ценить, если потеряешь все остальное». Особенно когда знаешь, что «на каждый твой дракон найдется свой закон», как пошутил Ренли, уже слегка протрезвевший. И потому, на редкость сосредоточенно, написал и продавил закон, разрешивший отдельным лицам знатного происхождения создавать «торгово-паевые дома», которые могли принимать «вклады». Процесс законотворчества у нетрезвого и на удивление безпохмельного Ренли шел активно — он додумался до того, что в качестве «вкладов» подобные дома могли принимать плату за определенную долю своих акций. Однако поскольку доля и самих «паев», и их суммы в общем капитале была жестко ограничена, а тот же самый капитал было не так уж трудно просто переписать при наличии связей, фактически это были именно что вклады, которыми торгово-паевый дом мог относительно свободно распоряжаться и которые регулярно увеличивались на определенный, зависящий от договора купли-продажи процент — в виде дивидендов, разумеется. Однако хитрый Ренли (а точнее его крайне осведомленный в вопросе друг), осознавая и все лазейки, и возможную реакцию Железного Банка, обезопасил эту хитрую систему от лишних посягательств — мало того, что для создания подобного дома нужно было быть не менее чем лордского происхождения, так потенциальным как-бы-банкирам требовалось для начала дела пройти такое количество бюрократических процедур, проверок знаний финансового дела и клятв септону, что дотерпеть из всех заранее немногочисленных претендентов до конца смог только сам Астор, какой-то рожденный Хайтауэром мейстер и, как бы то ни было удивительно для большинства придворных Королевской Гавани, Тирион Ланнистер, крайне удачно сбежавший таким хитрым образом от нелюбимого зелено-искристого взгляда в Ланниспорт. Также как талантливый человек отнюдь не талантлив во всем, также и калека отнюдь не совершенно бесполезнейшее создание, будь он хромцом или карликом.       — Не буду скрывать, дело сложное и рискованное, но в успехе я уверен, — потрепав за плечо погрузившегося в свои мысли Астора, заговорщицки проговорил рыцарь, прежде чем слегка отпить из кружки. Убедившись, что эль все-таки немного разбавлен, он стал пить большими глотками, так, что напиток начал немного стекать по подбородку.       — Что же, тогда рассказывай… — Астор заранее закрыл шторки, отделявшие угол от остальной таверны — как оказалось, не зря.       И начался подробнейший, хотя и немного сбивчивый от волнения рассказ Брюса, на который тот вообще был способен (уже это был показатель уважения, насколько знал рыцаря Астор), о вере в Рглора, о могуществе Огня, очищении, борьбе с Иными… Во время которого Астор, как и любой человек, знавший о фанатичности верующих в Рглора и считавший, что разговор с фанатиком возможен только в двух случаях – когда идея фанатика верна или когда фанатик мертв –, делал лицо настолько каменным, что дочь Станниса позавидует. Хотя, конечно, фанатичного огня от Брюса Баклера ожидать было… Маловероятно. А он тем не ж менее был, да такой, что за подобного уровня личную преданность Астор готов был продать все предприятия отца, благо с таким слугой это воздалось бы троекратно. Правда, Брюс в такие слуги явно не годился — трудно быть другом с готовым смотреть в рот круглые сутки в ожидании приказа и по гроб преданным тебе рабом. Предпочтительнее разделять слуг и друзей..       — В общем, после отмены… В смысле пересмотра ограничений на распространение… То есть переписывание религиозных текстов в Вестерос прибыл новый служитель Рглора, взамен этого дурака, да простит он меня, Тороса. Она крепка в вере, умна, обаятельна, говорит невероятно… Она, будьте уверены, преуспеет в Гавани… И за ней последуют другие… И им понадобится много религиозной литературы, как и их последователям, но для этого нужны деньги, дабы заплатить мейстерам.       И вот тут Астор насторожился. Очевидно, что рыцарю простительно некоторое… Непонимание ситуации, и, чтобы первый же кредит не улетел к Неведомому, юноше пришлось прерывать монолог друга и начинать свой, предварительно закрыв особые дверные створки, сделанные для таких случаев в таверне. Безопасность нужна всегда, особенно когда ведешь дела с пьяными, дураками или пьяными дураками. Тут только первый случай, но тем не менее…       — Брюс, я понимаю, что твои знания о законах, касающихся религии, весьма поверхностны, и кое-что уточню, без всяких изысков, просто потому что за тебя боюсь. «Бартова булла» 65 года касается в том числе запрета на переписывание религиозных книг кем-то, кроме септонов. Даже тех, что к вере Семерых не относятся. Этот документ де-юре был не так давно пересмотрен, в том числе в области данного запрета, о чем ты уже узнал, не знаю, правда, от какого Неведомого тебе знать такие детали, и что принял как сигнал к действию.       Брюс, приготовившись впервые в жизни внимательно прослушать урок чего-то кроме боевого искусства (впрочем, уроки от Астора ему были не в новинку, как и их каждый раз неожиданная польза), согласно кивнул, словно не догадывался о подводных камнях. «Или он просто хочет их упорно не замечать… Или ожидает, что я ему снова все разжую – вместо того, чтобы, как необходимо, подумать самому»       И Астора вдруг понесло. Уж больно он не любил бесшабашной глупости - в чужом исполнении, конечно.       — Но скажи мне, дери тебя на всех семи кругах Пекла, неужели ты думаешь, что в Королевской Гавани найдется мейстер, готовый переписать такое количество религиозной литературы?! То, что у меня есть связи в Красном Замке и среди тамошних мейстеров, не значит, что они вообще согласятся, и даже на одну книгу! Даже наоборот — мои связи в Красном Замке значат для тебя, что не согласиться могу даже я! Септоны плотно держат корону на предмет долга, и малейший слух о подобном заказе для мейстеров вызовет у Верховного Септона повод лишний раз обозначить свою позицию… Служители Семерых всех рангов и так встали на уши после пересмотра буллы, который всего лишь обозначил давно всем очевидную беспрецедентную автономию Цитадели… Неужели ты не понимаешь, что это все лишь часть игры между септонами, мейстерами и короной по вопросу долга Короны и содержания Цитадели, один архимейстер в которой обходится эквивалентно зерну, произведенному пятьюдесятью крестьянскими дворами, а каждый из тысяч стеллажей с книгами стоит казне одного дракона в год просто на содержание? Вы, ваша братия, точно хотите влезть сюда со своим Рглором и его книжками?       Фанатичный до этого взгляд сира Брюса начал отдавать разочарованной кислинкой. Его ироничная улыбка обернулась сдержанностью и задумчивостью. Очевидно, что он не подумал… И чуть ли не кричащий Астор вывел его из религиозного ступора. Фанатизм опасен именно тем, что в случае разочарования в предмете поклонения фанатик становится либо полностью смятен и пассивен, либо столь же фанатично враждебен.       — Я и правда… Не обо всех тонкостях знал… Я даже забыл о том, что мейстеры формально подчинены септонам, просто орден в их структуре… Ты мне сам об этом рассказывал, когда говорил, почему Таргариенов в их конфликте с Верой так активно поддержали мейстеры и почему они были так недовольны назначением Десницей септона Барта… Ты уверен, что вообще никак нельзя помочь?       Неожиданно печальный весельчак Брюс выбил Астора из колеи. Он осел на скамейку и крепко задумался. Не такого он ждал, хотя это и было лучше, чем полное отрицание разумных доводов. Хорошо, что Астор перед переговорами с фанатиком озаботился его дружелюбием.       — Я не хочу тебя разочаровывать или отговаривать, лишь помочь. Скажи, мейстерам есть альтернатива?       Глаза сира Баклера неожиданно загорелись надеждой. Он тоже задумался, подобно — а возможно и подражая — приятелю.       — У меня на примете есть парочка тирошийцев, которые очень давно хотят открыть писчую лавку в городе, да все никак не могут найти приемлемого процента по кредиту, — после долгого молчания Старая Шпора таки решился выложить на стол свой, очевидно, запасной план – и именно потому он не дурак, что имел или вовсе придумал его, даже оставаясь фанатиком. — Они работают секретарями у лорда Росби, но тот, проклятый скряга, платит им в достаточном размере только скромной пищей и своим кашлем, хотя мог бы даровать им по дракону в год каждому и никогда не обеднеть. Видимо, однако, он предпочитает их потерять, нежели переплатить — ну или знает, что смельчаков, готовых выдать кредит тирошийцам, меньше, чем языков у королевского палача, да простит меня твой родич, а денег на обратный путь они с таким содержанием никогда не накопят...       — Я тоже тирошиец, – напомнил Астор, и Баклер осекся, осознав, что вспомнил о королевском палаче, но совершенно забыл об одной маленькой детали в происхождении семейства Арджентарио. – Да, помню этих бедняг, вечно ходили мрачные и запуганные… И что, ты предлагаешь мне выдать и им тоже кредит? — с ноткой сомнения в голосе ответил Астор. Если другие не выдают им кредит, то это не обязательно по причине нелюбви к чужестранцам.       — Я не стану требовать отдать все деньги мне — как минимум потому, что с такими требованиями даже ты мне откажешь, — а юный банкир продолжал быть не шибко уверенным. Понятно было, что есть надежный первый клиент, а есть рискованная сделка, которая может в будущем принести несомненную прибыль. Также понятно, что надежный клиент склонен к поспешным решениям и неспешным возлияниям, а эта парочка тирошийцев вообще как краска для бороды в закрытой шкатулке. Выбора особого, впрочем, у Астора не было — было не слишком понятно, с кого еще вообще можно было начать.       — Ну что же, давай я с ними все обсужу, а потом приму решение по вашему запросу…       Первая сделка наклевывалась. Сделка, просто в силу отношения Брюса к Астору, беспроигрышная, как ставка на Цареубийцу.

***

      — Лорд Астор, мы сделали первую партию… Но сир Брюс так и не пришел ее забрать.       «Ну эти парни попали, конечно… И я туда же…» — медленно сегодня думал младший из Арджентарио, словно не хотел ничего иного, кроме как не думать вообще. Впрочем, кажется, Иной как раз его хотел — очень крупно поиметь.       Сир Брюс пропал, если не хуже. В Королевской Гавани пропасть было несложно — это вам не Волантис, конечно, но и не городок при Штормовом Пределе. Все осложнялось тем, что лорд Станнис пару дней назад уплыл — без сира Брюса, чем был страшно недоволен и, после безуспешных поисков усилиями своих людей, очень настойчиво требовал от Астора, зная, что они дружат не только по финансам, его разыскать. «По справедливости я должен отрезать ему сначала нос за то, что тот почуял алкоголь, потом сжечь кисти рук за измену Вере Семерых, а затем откусить кузнечными клещами язык — если бы тот посмел потом оправдываться…» — предсказывал поведение и судьбу своего рыцаря Мастер над кораблями. Хорошо хоть потом он сказал: «Но я пересмотрю участь сира Брюса, если ты, именно ты, Астор, приведешь его трезвым — во всех смыслах.» Конечно же, он знал, у кого и зачем берет деньги верный ему человек, и это ему, при всей любви жены к Мелисандре (а может как раз из-за этой любви) весьма сильно не нравилось. Как и самому Астору.       — То, что он пропал, я знаю от его сюзерена. Чую, однако, что пришли вы не поэтому, — эти двое братьев довольно быстро освоились в Королевской Гавани, под чутким руководством Астора, конечно. Открыли поначалу небольшую лавку в «Смеющемся Вепре», на втором этаже, в одной из комнат для гостей. Со скрягой Джайлсом Астор разобрался по закону — выплатил ему компенсацию в размере платы братьям за год. Лорд Росби крупно пожалел, что платил им совсем уж мизерно, и несмотря на все увещевания платить в разгар надвигающегося сезона урожая со всеми его сделками сто, двести, шестьсот оленей за один только месяц, братья просто развернулись и ушли, даже не поклонившись бывшему уже нанимателю. Впрочем, Астор старика не жалел — тот всячески мешал ему в регистрации «Золотой Руки», и теперь мог только чесать себе голову оставшимися от братьев дешевыми перьями, думая, где же с такой репутацией искать подходящего писаря, способного работать наравне с замковым мейстером Мелвисом.       — Он не просто пропал, — начал старший из них, Корво, дрожащим и слегка подобострастным голосом, как и положено общаться с аристократом простолюдину, и к чему Астор до сих пор не привык и не собирался привыкать, — он перед исчезновением заходил к нам в…       — Не совсем обычном для него виде, — подхватил младший, Астро. — Не говорил восторженно о Рглоре, хоть мы и привыкли еще с Тироша, не давал советы, как переписывать те или иные моменты под желания леди Селисы… Он лишь сказал, что жизнь его крупно поимела, и отдал сразу все деньги, которыми должен был заплатить нам, — Корво в это же время, осторожно поглядывая за спину Астору — а там, конечно же, стояла охрана, которую тот приставил к дверям, дабы никакие люди Росби к двум переписчикам лишний раз не заглядывали, а сами переписчики лишний раз не заглядывали на свободу, — выложил на стол двести золотых оленей — большую часть ссуды, выданной сиру Брюсу.       — После чего просто ушел…       — И вот он ушел, деньги вроде как уплачены, но книги отдавать нам некому.       — И продать их не получится — первый же узнающий об этом септон разгромит Вам весь трактир.       — А потом забьет нас насмерть «Семиконечной Звездой». И казнит у Великой Септы. Для острастки.       — Но больше всего мы боимся, что он внезапно охладел к Рглору и сдаст нас септонам — с финалом, о котором Вы и сами прекрасно знаете.       Телепатической связи этих братьев Астор удивлялся еще на первой встрече. Потом привык, но все равно было трудно. Было полное ощущение, что говоришь с одним и тем же спокойным и рассудительным человеком, исполнительным и имеющим понимание того, что такое честь, получше некоторых. Одного конкретного точно, хотя он был сиром. «Но, в конце концов, от их честности зависит их работа и их жизнь, чему удивляться.»       А вот новости про сира Брюса не слишком удивляли… Не считая того, что его не было ни в одном трактире или борделе города, а Джаселин Байуотер и прочие капитаны ворот (многие из которых кормились с рук Ренли, а значит и к Астору были вполне лояльны) доложили, что не видели его ни на входе, ни на выходе из города. Астор начал было думать, что действительно септоны постарались, но с учетом склонностей Баклера вероятность встретить его ближе ста шагов к септе стремилась к нулевой, будь она хоть сотней трактиров с бесплатным Арборским Золотым облеплена. А значит и обратная встреча была маловероятна. Бросать этого незадачливого рглоровера не хотелось, как и заранее хоронить…       Рглор… У Астора родилась безумная мысль о том, какой собутыльник Брюса может — нет, обязан помочь. Но сначала нужно разобраться с братьями.       — Давайте я заберу заказ… У меня есть подозрение, что в ближайшее время сиру Брюсу будет не до этой литературы. Деньги вы можете оставить себе, можете на них даже уехать в Тирош… Естественно, сначала вернете кредит мне.       Братья переглянулись. Они неплохо обустроились в комнате — перенесли сюда все свои вещи, несмотря на давление лорда Росби, организовали письменные места, склад чернил, подобие переплетной мастерской… Может, они бы и бросили все, но вложили в это основную массу взятых у Астора денег, а охрана у дверей, как и должна была, намекала, что не просто так они здесь находятся.       — Мы и не планировали пока никуда уходить, милорд, — «естественно не планируют, и не просто «пока», а вообще, не то стража мне бы уже доложила…»       — Только вот заказов у нас нет, и боюсь, что кредит нам возвращать нечем.       — За это можете не беспокоиться, один заказчик стоит перед вами, — Астор улыбнулся самой дружелюбной из возможных улыбок. — Должников у меня будет много, их всех нужно записывать куда-то, торговые сделки тоже никто не отменял. Да еще и некоторые очень полезные книги хотелось бы переписать — мейстеры пишут в том числе и экономические труды, а вечно одалживать их у Пицеля я не намерен. Не говоря уже о том, что, в отличие от сира Брюса, предубеждений относительно септонов у меня нет. Естественно, мои заказы пойдут в счет погашения долга, но загружать их ими постоянно я вас не намерен, а потому помогу вам найти других заказчиков…       «Уж самим их искать я Вам не дам, да и не пойдете вы, вам некуда…» — мысль Астора уже была в другом месте, но отпускать именно этих должников свободно ходить по улицам он не мог. Уж очень он боялся, что кто-то лишний их заметит и доложит лорду Росби.       — У меня к Вам одно условие… Вы можете получить мизерные 20% годовых, меньше Вам даже я предложить не смогу, сами понимаете… Как Вам мысль о том, — в этот момент братья посмотрели на стражу снова — те, впрочем, стояли неподвижно и явно не собирались оставлять их один на один с Астором, — чтобы открыть счет в моем банке?

***

      — Могу я украсть у короля сира Тороса на какое-то время? Мне нужно обсудить с ним методы создания непортящихся при горении Дикого Огня мечей, архимейстер Агриколис как раз издал новый труд, в котором я нашел способ борьбы с этой проблемой.       Очередная пирушка занималась с самого утра. Король Роберт настолько не знал, чем себя занять, что начинал пиры на весь день по поводу и без — иногда чтобы не видеть совсем уж раздражающей жены, периодически чтобы не видеть первенца в его периодические же обострения невыносимости, ну и изредка — чтобы не слушать своего десницу. В этот раз, кажется, был тот самый редкий последний случай, судя по тому, что король Роберт жаловался на ситуацию с налогами. Кажется, время для кражи Тороса было удачное, насколько вообще это возможно в случае с главным собутыльником короля, известного не иначе как по прозвищу «Распутник». Хорошо, когда ты свой для чужой стражи и чужих соглядатаев – это помогает пройти туда, где тебе не поможет ни одна бумага. Зачем тебе какая-то бумажка, если вон тот Золотой - товарищ отца по Восстанию, другой - соратник брата со времен Пайка, а человек у входа в это Пекло обычно дежурит у Грязных ворот и сторожит рыбу твоего отца?       — О, Астор, ты снова решаешь проблемы с оружием за нашего замкового кузнеца? Я и без того ему каждый раз покупаю эти мечи!       — И обеспечиваешь заказами этого ушлого тирошийца Тобхо Мотта после каждого турнира! — с некоторым презрением отозвался какой-то присяжный рыцарь справа от Роберта. Астор лишь подивился, насколько некоторые даже самые обычные сиры оторваны от жизни. «Алкоголь и не такое рвет…»       — Они, мой король, очень простые и дешевые, и по сути никакой прибыли Мотту не приносят — поверьте мне, как человеку, который является его главным кредитором. А вот если он будет ему ковать раз в год хороший меч… Который еще и будет гореть всю общую схватку… В честь такого и турнир можно устроить.       Астор знал, где блефовать и куда бить. У Роберта, вечно жалевшего, что смазанный Диким Огнем меч Тороса каждый раз не доживал до победы, загорелись глаза. Надо знать, в какой момент можно играть с чужим фанатизмом. И когда лгать о том, какие важные у тебя должники. Кто же знал, что через несколько лет Тобхо Мотт и правда будет должен «Золотой Руке»? Точно не Астор — в тот день он думал, что его дело обречено, а самому ему пора в петлю.       — Ну что же, тебе я разрешаю! Забирай, но чтобы секрет был разгадан! — Торос, только осознавший, что разговор касается его, встал, почтительно-нетрезво поклонился и вышел. Астор мигом забрал его и вышел.       — Здравствуй, Астор, ИК, — Торос выглядел несобранным, но, кажется, уже понял, что вытаскивать его только ради меча у Арджентарио в планы не входило. — Всегда рад помочь сыну… Ох, своего старого боевого товарища, особенно если он вытаскивает меня из тягомотины с отчетами перед десницей за бандитов и всеми этими пьянками … Что тебя интересует?       — Помочь с мечами я тебе и правда могу, но есть проблема посерьезнее…       Астор, пока они шли к выходу из Красного Замка, вкратце описал ситуацию. Торос, до того устало-радостный, начал затухать, подобно своим же мечам. А еще мигом протрезвел.       — Ох и дурак же сир Баклер… Я даже не стал бы рассказывать тебе о том, что Мелисандра не собиралась никогда проповедовать среди простого люда Королевской Гавани, а приплыла на Драконий Камень благодаря связям с Селисой Флорент и только ради службы Станнису, но ты бы это и так понял через какое-то время. Тебя я осуждать не смею, ты просто дал денег другу, хоть и в долг, но вот Брюс… Он либо тебя обманул, либо наслушался от своей тирошийской любовницы сказок о том, насколько жрецы Рглора харизматичны — она вечно хотела найти работу для братьев, которым лорд Росби платил совершенно недостаточно для ее капризов. Как жаль, что жрецы Рглора обычно не пользуются книгами на проповедях, да и раздача литературы неграмотным рабам и простолюдинам не их метод.       Астор почувствовал себя так, словно его окунули в Черноводную у Грязных ворот в жаркий летний день. Неприятная, липкая теплота в сочетании с нечистотами. Его не просто подставили — его опозорили, макнув в собственное незнание носом. Так погано Астор не ощущал себя еще никогда. Впрочем, не будь деньги его «банка» отцовскими, подаренными в честь нового дела — было бы легче. Теперь Астор чувствовал себя еще и виноватым перед отцом, ведь все уроки от сразу трех взрослых, двое из которых были практикующими дельцами, а еще один готовился стать мейстером, словно вылетели у него из головы… Да еще и эти тирошийцы — наверняка ведь скоты знали, что книги совсем не нужны жрецам, а просто хотели избавиться от доставучей сестры.       Любовница. Эта мысль засела в голове — и внезапно Астора осенило. Новые проблемы иногда оборачиваются новыми возможностями.       — Он говорил, что жизнь его поимела, и теперь он…       В глазах Тороса тоже вспыхнула мысль.       — Слушай, либо моя догадка безумна, либо…       — Ты думаешь, что он решил поиметь Мелисандру и парочку тирошиек?       Торос непонимающе поглядел на Астора. Кажется, он еще недостаточно протрезвел.       — В смысле заглянуть в бордель и поиметь что-то рыжее и лживое… Но его затянуло.       — Ты что, мои мысли читаешь? Или Рглор действительно существует и он снизошел и на тебя даром предвидения, а не только на какого-нибудь Осмунда Красненького из Золотых Мечей?

***

      — Астор, я так перед тобой виноват, я такой дурак… Она, ОНА рассмеялась мне в лицо и сказала, что избранный уже найден, а если он найден, то зачем ей проповедь? Я так виноват перед тобой, перед ними… Я от…       — …дал им все деньги, — закончил за него сир Торос, мрачный, как выгоревшие дрова в потухшем черном камине. Выглядел Брюс весьма удручающе — его длинные, некогда темные с оттенком седины волосы, заплетенные для удобства в хвост, остались только в воспоминаниях, и их место заняла она — семиконечная звезда, которую Брюс самолично вырезал на груди. «По крайней мере, ему хватило ума не вырезать ее на лбу». Его лысина отсвечивала всеми цветами радуги, а нищенский вид делал бы рыцаря самым первым кандидатом на вступление в ряды Святого Воинства — если бы не тот факт, что нашли Шпору у Катаи.       Оббегать все бордели Королевской Гавани было делом весьма затруднительным, особенно для не самого крепкого здоровьем Астора — ноги предательски ныли уже после часа ходьбы. «Хорошо, что я вовремя усвоил урок о знании своего места и заделался банкиром, а не рыцарем, и не приходится проделывать такое чаще косяков должников», — размышлял Астор, пока они шли в бордель Катаи. Перед ними уже у входа предстала занимательная картина — лысый, в грязном балахоне, явно воинского вида неизвестный имел всеми возможными способами шлюху в красном платье. Ну, по крайней мере, уже вид этого человека намекал, почему никто не мог найти Баклера — как из него потом, уже в «Смеющемся Вепре», выпытали Торос и Астор, горе-рыцарь после первой же встречи и разговора с леди Мелисандрой… Пошел в одну из септ Блошиного Конца и, предварительно основательно напившись, несколько дней провел в лихорадочном покаянии путем полузабытых молитв и истязаний. А затем уже, напившись снова, заявился сначала в трактир, где, будучи неузнанным охраной, выложил братьям-тирошийцам все, что думает о них и их сестре, попутно каясь в грехах и отдав все выданные ему Астором деньги, а после, выкинутый оттуда, пошел со своими оставшимися грошами и оленями в бордель. Где и был застукан компанией своих спасителей. «Интересно, почему охрана не упомянула о столь экзотичных подробностях передачи денег? Надо бы с ними поговорить о том, о чем говорить они обязаны».       — И мы с Торосом нашли тебя в борделе в компании весьма экзотичных дам, начиная от некоей рыжей чернушки в красном платье и заканчивая… Дамой с усиками. Я бы сказал, что ты далеко не все деньги им отдал, если бы они сами об этом не сказали, — Астор был… Мягко сказать, разочарован в сире Брюсе. Он начал догадываться, откуда Шпора взял деньги на шлюх — ни части доспехов, ни меча, ни одежды, положенной аристократу, с ним не было. Многое осталось вместе с оруженосцем в Красном Замке, но это явно не подобало по количеству брату лорда. Определенно, разочаровавшегося фанатика обобрали до нитки, да еще и обокрали. Чем он будет не то что долг — штаны возвращать, было решительно непонятно.       Впрочем, оставалась одна очень везучая парочка.       — Аллер, приведи этих двух. И скажи, чтобы деньги и книги сира Брюса захватили.       Братья спустились быстро. Выглядели они обреченно — ждали расправы за проделки, и, по всем законам, могли этого ожидать с полной уверенностью. Обман двух людей знатного достоинства, фактически кража у одного из них денег… Сир Астор не мог глядеть на этих двух иначе, как на мошенников. То, что они хорошо писали, не означало, что они не могли в этом деле обманывать.       — Корво, Астро… У меня к вам много вопросов, хотя по-хорошему я должен был отсечь вам голову. Или выдать лорду Станнису, чтобы он сделал то же самое…       Переписчики вжали головы в плечи — хотя это и было бесполезно. Все равно их судьба была в руках Астора.       Только вот он явно не был настроен на справедливость по-Станнисовски. «Опыт все больше начинает подсказывать мне, что страх – хороший метод устрашения врагов, а не повышения работоспособности друзей. Тут помогает только осознание ответственности, и желательно без парализующих сознание методов. А то сознание Старой Шпоры я явно парализовал той вспышкой гнева – и вот к чему это, черт возьми, привело.»       — Но писцы мне и самому нужны. Потому вы отдадите сиру все его книги и деньги, чтобы он смог не слишком уж опозориться перед своим лордом. А еще вы лично, своими руками приведете сира в порядок — отмоете его до блеска, — на этих словах сир Брюс чуть ли не скривился от презрения, но от осознания, что это не самый большой его позор в последние пару дней, все-таки подавил свои чувства и выпрямился, как и положено, — перепишете ему — бесплатно — несколько книг и при нем накажете свою сестру, которая его обманула. Я считаю, что это справедливо, как сюзерен сира Баклера рассудил бы его и вас сам, никого при этом не убивая. Не говоря уже о том, что остальные условия договора не изменились. Разорения вашего дела я не хочу, иначе бы давно отдал лорду Джайлсу, — на этих словах у Корво подкосились ноги, и только рука охранника удержала его от падения. Впрочем, он заслужил бы и падения, просто чтобы голова на место встала. Пытаться обмануть того, кто вытащил тебя из лап такого нанимателя — низко, хоть без обмана они бы из этих лап не вырвались никогда… Лишь из-за этого «никогда» Астор и решил не судить их по всей строгости.       — Брюс, ты заберешь эти деньги, чтобы выкупить остатки своей чести у кузнецов, — внезапно для себя протрезвевший за последний час Баклер понял, что ничего из брони и оружия на нем нет, и пришел в молчаливый ужас, — и книги — с которыми отправишься в Драконий Камень, в надежде, что они смогут выторговать тебе твои нос, язык и руки хотя бы перед леди Селисой, пока ты сам окончательно переосмысливаешь, заметь, переосмысливаешь свою религиозную позицию — проходил бдение в септе мой старый друг или нет, в конце концов? — буквально приказал несчастному пропоице Астор. Баклер от счастья аж просиял золотыми шпорами сквозь геральдическую синь своего пьяного лица, постепенно осознавая, что спасут его именно эти книги и именно этот добрый к нему кредитор… А заодно друг.       — А еще ты, пьяная рожа, откроешь счет в банке этого юноши и будешь хранить там свои сбережения, не забывая при этом возвращать кредит — потому что в противном случае ты потратишь их на что-то еще более экзотическое и столь же бесполезное, — ответом на этот «дружеский совет» от Тороса, внезапно вставившего свои пару слов в это довольно забавное со стороны судилище, было уже скорее радостное согласие, нежели молчаливое счастье. Вероятно, сир Баклер спьяну ощущал себя легко отделавшимся. Пусть чувствует – может быть, потом он поймет, каким был в этот момент дураком.       — Надеюсь, Астор, тебе хватит терпения дождаться возвращения долга со стороны этого несчастного, — сказал жрец Рглора, взваливая на себя начавшего пошатываться от нахлынувших воспоминаний Брюса. — Он явно переоценил свои возможности в вопросе распространения веры во Владыку Света — я давно уже не столь фанатичен, как мне положено, так что могу судить об этом открыто. Если бы я был в Королевской Гавани, когда он брал у тебя деньги, то вмазал бы этому горе-проповеднику на первой же пьянке и вернул тебе все средства сразу.       — Так бы мне не получилось практического урока по выбору заемщика… Спасибо за помощь, сир Торос, ждите от меня необходимых инструкций по сбережению королевских денег.       — Можешь их и не давать. Но ловлю тебя на обещании… Хорошо же ты меня побегать заставил, махом от всего алкоголя в голове избавился, — подмигнувший Торос внезапно повеселел, несмотря на резко начавшего горевать Шпору, опиравшегося на его не самые могучие плечи.       — И да, Астор — ты явно учишься приемам очарования лордов и королей у меня, — внезапно нахмурился Торос, уже подходя к двери трактира. — Помнится, королю Роберту я понравился, испугав лошадь сира Кивана Ланнистера своим пламенным мечом. Ржал он тогда не меньше, чем после твоей выходки на том королевском пиру. Твой подход мне нравится, но однажды твоя сцена сгорит, а дом утонет. И тебе придется надеяться не иначе как на Великого Иного — других богов, от которых тебе была бы польза, я не знаю… А для начала заведи хотя бы личного охранника.       С этими угрожающими словами Торос ушел из «Веселого Вепря» в сторону Стальной улицы, слегка пошатываясь ни то от тяжести не пришедшего в себя сира Баклера, ни то от необычной для Королевской Гавани крепости поданного ему в трактире спиртного. «Не знаю насчет предсказательной силы жрецов Рглора, но личный охранник после такого мне и правда не помешает. Как и бутылка крепкого эля».       — Какой же урок ты должен из всего этого извлечь?       Когда дверь в трактир закрылась, Астор увидел, что за ней сидел его старый друг и верный учитель. Бледные глаза смотрели насквозь, без семейного, впрочем, холода, а тонкий, едва заметный рот скривился, но не от презрения, а в подобии насмешки. Его невозможно было спутать с кем-то другим, даже если бы Астор вполовину ослеп — ведь оставался еще глубокий, преисполненный мудрости голос, отдававший первой сединой, но еще умевший добродушно смеяться. «Старость не всегда приходит в пятьдесят – отец в свои пятьдесят пять все еще молод, а моему учителю хватило и сорока пяти... ».»             — Ты сам меня учил, Халеро, что нужно давать в долг лишь тем, кто может его или вернуть сразу с маленькими процентами, или вернуть потом с большими… Но в любом случае там фигурирует слово «вернуть». И нужно создать все условия для того, чтобы это «вернуть» было осуществлено, желательно вместе с «больше, чем было выдано».       — Хоть кто-то из детей Эмилио после долгих лет лордской жизни это усвоил, пусть и не из моих уроков.       Услышав облегчение в голосе учителя, юный банкир несколько воспрял духом. Только вот еще один урок, так и не понятый вполне ни мейстером, ни лордом, юный Астор усвоил сам. «Не давать без лишней нужды в долг друзьям или другим высокородным – для их же блага».       А потом учитель задумался. И улыбнулся.       — На какие же поступки способна толкать человека любовь.       «Зная отношение к любви мейстера Халеро Пейна, говорит он отнюдь не о Баклере».       — А это она, Халеро?       — Думаю, что да. В самой неправильной ее форме, но тем не менее.       — Ты сам мне говорил, что любовь фанатика - самая преданная.       — Но оттого она и перестает быть правильной любовью. Ведь если любовь не созидает, не меняет что-то в тебе и в партнёре, то это не любовь, а бездумное поклонение. Поверь мне, чем раньше ты начнёшь разделять любовь и поклонение, тем скорее научишься любить потому, что полюбить надо. А значит - и научишься вести себя, как человек, которому надо, а не хочется.       — Чем больше ты намекаешь мне на женитьбу, тем раньше я отвечу тебе, что семья лишит меня моего времени. Я не брат и не отец, воспитание детей мне скинуть не на кого. Да и кто выдаст за меня свою дочь, если уж наследники двух самых богатых домов Вестероса, не менее увечные, чем я, до сих пор не нашли выгодной партии?       — Потому и не нашли, что нет подходящей партии. А ты всё-таки сын лорда, приближенного к королю. Наверняка есть вдовушка, которая ждёт столь умного жениха, как ты. Или одинокая высокородная дама, как твоя мать.       Халеро знал, о чем говорит. В 26 лет, время, когда многие рыцари уже находят поздним любить, предпочитая брак по расчету, отец Астора встретил любовь всей своей жизни. Она была похожа на печального лебедя — и это было самое лучшее сравнение, которое мог подобрать отнюдь не поэтичный Эмилио. Год 268 от завоевания он запомнил на всю жизнь — именно тогда в ней появилась Лисанна Пейн. Он встретил ее в Королевской Гавани, когда оказался в порту по делам своей новенькой таверны — прямо во время возвращения короля Эйриса и десницы Тайвина Ланнистера из Браавоса. Она была придворной дамой при Джоанне Ланнистер, но отправилась в то путешествие со старшим братом, который служил в гвардии Тайвина, и младшим, которым и был Халеро. Пейны хоть и заслуженный род, однако отнюдь не богатством известный — иного актива, кроме как сестры, у рыцаря не было, и он рассчитывал выдать ее замуж за какого угодно купца, лишь бы тот дал хороший выкуп. Чего не сделает самый благородный из рыцарей, оставшись без опоры в лице скончавшихся от очередной небольшой эпидемии родителей. В результате все время переговоров короля и десницы с Железным банком Браавоса превратилось для девушки в походы по купеческим домам в поисках жениха. Лисанна запомнила эти унижения навсегда, особенно один момент, тонкость которого так слабо понимал ее насквозь рыцарский брат — настроение купца серьезно зависело от цен и от состояния его кредитной линии в Железном банке. Как-то так выходило, что брат умудрялся приходить к тем купцам, от которых несло проблемами с этим хтонической мощи заведением — и уже потом, много лет спустя, маленький Астор запомнил, как Алисанна рассказывала о «железной руке, с каждым следующим претендентом все сильнее душившей её несчастного брата».       К сожалению для девушки, а может и к счастью, брат ее в пути домой умер от лихорадки, и несчастная дама возвращалась уже в неизвестность. Именно такой ее встретил сир Эмилио — и тогда ему, очарованному загадочной красотой девушки и скрытым в глазах не по годам зрелым умом, хватило смелости подойти к лорду Тайвину как ее покровителю и просить руки. Лорд помнил героя войны Девятигрошовых королей, и, хоть и не любил подобной дерзости, согласился, пусть и был удивлен выбором. Ведь Эмилио мог просить руки у дочери большей части лордов и получить свой небольшой кусочек плодородия Простора, железа Долины или золота Запада — а он просил руки сестры межевого рыцаря, совершенно лишенной всякого приданого, кроме ума и… Дяди в лице капитана гвардии лорда Тайвина, сира Илина Пейна. Злые языки говорили потом, будто тирошиец чуть ли не прибегнул к магии, зная, что вскоре случится в столице, но сам Златорукий называл это в шутку «выбором руки, достойным ее цвета».       Отец подчинился системе. Стал ее частью. Чтобы обрести статус, нужно быть хорошим воином, землевладельцем и женатым на высокорожденной даме. Отец все это со временем сделал... Но именно эта система погубила его любимую жену. И Астор тоже подчинялся. Потому что терять ему некого.       Но не сегодня. И не в этом случае.       — Я предпочту прожить холостым, но на своих условиях, как бы ни было дорого это занятие - иметь принципы.       — Имей. Только смотри, чтобы слова жреца не превратились из ветра в пламя.