Меж двух дверей

      День выдался на редкость суматошным. Впрочем, справедливости ради нужно заметить, что таким был весь последний месяц. Отстроить Каситу, не имея возможности пользоваться силами, оказалось и то не так сложно, как войти в колею новой жизни. Это стало трудным испытанием для всех и в особенности — для Абуэлы. Джульетта понимала это, пожалуй, лучше всех.       Признать свои ошибки, ослабить контроль, стать в первую очередь любящей бабушкой — она не говорила, но Джульетта видела, что матери нелегко свыкнуться с мыслью, что ее слово больше не считается непреложным законом под крышей родового гнезда. Смириться с тем, что ее время уходит. Но своих близких Альма любила сильнее чего бы то ни было на свете, а потому уступила — и тут же встала на защиту своей семьи.       Стыдно сказать, но народ Энканто, не знавший забот под защитой и безоговорочным покровительством семейства Мадригаль, отреагировал на перемены… неоднозначно. Многие жители, питающие чувство глубокой признательности за полвека безмятежности и процветания, отозвались почтительным принятием, но нашлись и те, кому пришлось объяснять, что загнать ослов в стойло можно и самостоятельно, не говоря уже о том, что полезно было бы сколотить забор покрепче. Луиза смущалась и краснела, безуспешно пытаясь спрятаться за спиной бабушки, но авторитет Альмы Мадригаль, чья седовласая голова едва доставала до середины внучкиной груди, никто из горожан оспаривать не посмел.       Но кое-что даже Абуэла не в силах была исправить.       — Это ахиако? (1)       Вкрадчивый голос, донесшийся из-за стены, заставил Джульетту вздрогнуть от неожиданности. Отвлекшись от раздумий, она взглянула в сторону красочного изображения семейного древа и уловила сипящий звук, будто кто-то тихонько принюхивался. Так оно, впрочем, и было.       — Да, твой любимый, — игриво подтвердила Джульетта и приподняла крышку кастрюли, выпустив облако насыщенного ароматом пара. — Я варю его специально для тебя.       — Сп… спасибо! — воскликнул Бруно, и в голосе его явственно послышалось изумление. — Это так… Боже, я не ел ахиако уже… Как долго я не ел ахиако?       — А помнишь, как мама готовила его тебе, когда ты болел? — с мечтательной улыбкой промолвила Джульетта, продолжая резать лук. — Мы с Пепой забирались на твою кровать, а мама ругалась, что мы мешаем тебе есть, что из-за нас ты непременно все разольешь. Мы прятались в шкафу и смеялись! А ведь ты ни разу так и не пролил суп. Помнишь, братишка?..       Стоило последней фразе слететь с ее уст, как нож застыл над разделочной доской. Джульетта закусила губу, осознав, что глаза слезятся совсем не из-за лука.       Бруно хранил молчание. Вскинув голову, Джульетта с сожалением взглянула на стену. Она почти что видела, как брат, сгорбившись и низко опустив голову, сидит в своем потертом красном кресле. Он слишком долго был изгоем. Так долго, что приятные ностальгические воспоминания наверняка успели покрыться налетом горечи и душевной боли.       — О, братик, прости…       Джульетта отложила нож в сторону и бесшумно приблизилась к стене. Не решившись заглянуть внутрь, она осторожно провела пальцем по щели между досками, будто пытаясь залечить нанесенную рану этим легким прикосновением.       — Прости меня, я не хотела, — вполголоса произнесла она. — Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь другое?..       — Сис? — раздался над ухом неожиданно громкий голос Бруно: он стоял почти вплотную к стене. — Я… Я не решался сказать тебе… Прости. Я воровал еду, которую ты готовила днем…       Голос дрогнул, и Бруно кашлянул, прочищая горло.       — Я знаю, что ты не рассчитывала на лишний рот, когда готовила. Мой лишний рот. Я пытался брать поменьше, чтобы всем хватило… Думал даже начать готовить самостоятельно, но, ты знаешь, — он смущенно хохотнул, — узкий коридор, старое дерево, дымохода нет — я и так много бед принес, не хотелось еще и спалить Каситу! Да и какая разница, все равно пришлось бы таскать продукты, — будто выдохшись, пробормотал он напоследок, прежде чем замолкнуть.       Джульетта чувствовала себя ужасно. Она уже открыла рот, чтобы заверить брата, что не сердится, что его вины тут нет, что он может брать с кухни что угодно и когда угодно, но короткий раскат грома, грянувший за ее спиной, заставил ее подскочить на месте.       — Пепа! — воскликнула Джульетта, укоризненно уставившись на сестру.       — О, здравствуй, Пепа! — присоединился к приветствию Бруно, и вырвавшийся у него нервный смешок выдал его с головой.       Право же, на счастье Бруно, через узкую щелочку, служившую ему окном во внешний мир, он не мог оценить всей мощи надвигающейся стихии. Грозовая туча, клубящаяся над Пепой, совсем не походила на те грустные дождевые облачка, появляющиеся тогда, когда она переживала или расстраивалась. О нет, надвигалась буря совсем иного сорта.       — Вы опять общаетесь через стену? — громыхнула Пепа, нависнув над сестрой.       — Она злится? Почему она злится? — проглатывая паузы между словами, испуганно забормотал Бруно.       Он засуетился в своей комнатушке, чем-то загремел, и через щель между досками пролетели крупицы соли.       — На счастье, это на счастье…       Красноречиво уставившись друг на друга, Пепа и Джульетта молча ткнули пальцами в стену, хотя под одинаковыми жестами подразумевались, очевидно, совершенно различные эмоции.       — Бруно, Пепа не злится, просто встала не с той ноги, — заверила Джульетта, пытаясь разогнать тучу над головой сестры кухонным полотенцем. — Кстати, обед почти готов. Не мог бы ты собрать детей, пусть накрывают на стол.       — Детей? Да. Конечно. Я очень постараюсь!       С племянниками Бруно ладил превосходно: стоило ему потерять бдительность и попасться в поле их зрения, как они находили любой — даже самый невероятный — повод намертво к нему прилипнуть. Он был для них загадкой, таинственным бугименом, внезапно сошедшим с затененной изнанки их жизней и обретшим добрые человеческие черты, и даже старших тянуло к чудаковатому дядюшке как магнитом.       И все же собрать шестерых детей, от мала до велика, в одном месте и в одно время — о, это была задача нетривиальная! Джульетта рассчитывала, что это займет Бруно минимум на полчаса, а она за это время успеет обеспечить всем ясную погоду.       — Да что это с тобой? — возмутилась она, как только торопливые шаги брата стихли в глубине дома.       Джульетта отряхнула фартук и вернулась к резке овощей.       — А, так это я веду себя странно?!       Уперев ладони в бока, Пепа стремительно подошла к столу и встала рядом с сестрой.       — Дай сюда нож, хлеб порежу! — бросила она раздраженно.       — Не вздумай начать дождить, я только что его испекла!       Нахмурив брови, обе женщины принялись яростно орудовать ножами, превращая в крошево несчастную морковь и с хрустом кромсая еще горячий кукурузный хлеб, и пару минут кухню оглашали лишь эти жуткие звуки.       — Уже месяц прошел, Джульетта, — не выдержала наконец Пепа, запальчиво треснув ножом по разделочной доске. — Месяц! Поговори с ним, тебя он послушает!       — О чем поговорить? Он с нами, он вернулся. Чего тебе еще не хватает?       Услышав это, Пепа вытянулась в струну и тут же наклонилась, чтобы заглянуть в лицо сестре. В глазах ее читалось недоумение.       — Там, наверху, — Пепа указала на дверь кухни, за которой пестрела мозаика внутреннего двора, — среди всех сияющих дверей есть одна, предназначенная для Бруно. Касита дала ему второй шанс, а он продолжает жить в этой захудалой каморке!       — Подумай вот о чем. Когда мы отстраивали наш дом, каморки в плане не было, — понизив голос, ответила Джульетта. — Но Касита создала ее и даже вернула всю мебель, всю утварь, даже цветок в сапоге — все осталось так, как устроил Бруно. Она не просто дала ему второй шанс, она подарила ему выбор.       — Но…       — Мирабель боролась за то, чтобы у каждого из нас был выбор. Чтобы каждый мог жить так, как ему велит сердце, разве нет?       — Но ради чего? Ради чего, объясни мне?! — взвыла Пепа. — Феликс, ну скажи ей! — в отчаянии крикнула она мужу, заметив, что тот проходит мимо окна как-то уж слишком неторопливо.       Феликс подпрыгнул и, мигом забыв сделать вид, что вовсе не подслушивал, облокотился на подоконник. Вид у него был почти ни капли не виноватый.       — Mi vida (2), — осторожно начал он, понадеявшись на свое обаяние, — возможно, Джульетта права, и нам просто стоит оставить Бруно в покое?       — Мы уже оставили его в покое, и вот что вышло! — угрожающе взмахнув рукой, прошипела Пепа и сделала шаг в сторону окна.       Обаяние не сработало. Впрочем, несмотря на свой беззаботный нрав, Феликс был человеком весьма прозорливым.       — Это сестринский разговор, мое мнение не имеет значения, люблю тебя до дрожи, mi amor! — прокричал он напоследок, утанцовывая подальше от грозно потрескивающей тучи, и послал жене воздушный поцелуй.       Пепа поймала его в ладонь, и ее лицо осветила невольная улыбка. И все же это краткого мига страстной любви не хватило, чтобы развеять гнетущие мысли: улыбка сошла с ее уст так же быстро, как появилась. Не говоря ни слова, Пепа опустила голову и, обхватив себя руками, растерянно потерла поникшие плечи. Черная туча, кружащая над ней, посерела и налилась тяжелой влагой.       Джульетта вздохнула и, сняв фартук, приблизилась к сестре.       — Милая моя, — ласково проговорила она, нежно стиснув ладони Пепы теплыми пальцами. — Наш брат прожил в стенах Каситы десять лет. Вся его жизнь, какой бы она ни была, перевернулась с ног на голову за пару дней. Ему непросто бросить все, с чем он так свыкся.       — Непросто бросить что? — вновь вспыхнула Пепа, вырываясь из объятий. — Свою тесную пыльную кладовку? Пауков в углах? Голод? Компанию крыс?.. О, крыса! — возмущенно всплеснув руками, воскликнула она, заметив появившегося на пороге Бруно, из-под капюшона которого выглядывала серая мордочка. — Крыса на кухне! Великолепно!       Ошарашенный внезапным наскоком, Бруно сжался под гневным взглядом сестры и накрыл ладонью испуганного грызуна.       — Я ее помыл, — робко оправдался он. — Теперь у нее мягкая и шелковистая шерстка…       — Ага, и пахнет она кокосом! — съязвила Пепа.       — Розами, — вконец смутился Бруно, судорожно гадая, какого ответа от него ждут. — Изабелла поделилась со мной розовой водой…       — Крысы — переносчики заразы!       — Ох, бога ради! — воскликнула Джульетта, вклиниваясь между разошедшейся сестрой и остолбеневшим от ужаса братом. — Эти крысы питаются моей стряпней, это самые здоровые крысы во всем Энканто!       Пепа дерзко вскинула подбородок, явно намереваясь сказать что-то еще, но Джульетта не дала ей такой возможности.       — В комнате твоего сына живет ягуар, — как бы между делом вставила она и простодушно пожала плечами.       Судя по буре противоречивых эмоций, пронесшихся по лицу Пепы, этот неопровержимый аргумент застал ее врасплох. Не найдясь что ответить, она яростно сверкнула миниатюрной молнией и широкими шагами направилась прочь из кухни. Поравнявшись с Бруно — съежившийся, тот выглядел очень виноватым, но явно не понимал за что, — она сердито взглянула на него сверху вниз и, резко наклонившись, чмокнула в колючую щеку. После чего стремительно выскочила из кухни, оставив брата в полном недоумении.       Глубоко вздохнув, Джульетта стиснула переносицу двумя пальцами.       — О Дева Мария! И она еще удивляется, почему ты предпочитаешь каморку… — едва слышно пробормотала она, пока ее брат и крыса, осмелившаяся высунуть нос из-под его ладони, с одинаково обескураженным выражением таращились вслед Пепе.       Джульетта всеми силами старалась не замечать, что из рукава Бруно выглянула еще одна любопытная мордочка, а на его спине, под руаной (3), завязалась энергичная возня. Мытые крысы, сбрызнутые розовой водой, на ее кухне. Какой-то абсурд.       Когда где-то вдалеке громко хлопнула дверь, Бруно вздрогнул и машинально провел пальцами по жесткой щетине на своей щеке.       — Она так из-за крыс, да? — огорченно уточнил он, оглянувшись на Джульетту, и не дожидаясь ответа, вытащил грызуна из-под капюшона. — Похоже, и впрямь нужно было использовать кокосовое молоко.