Я хочу тебя в прошлом

Когда ты понял, что поздно? Поздно бежать от себя. Поздно делать что-либо. Когда ты почувствовал, что время пронзает тебя невидимой иглой, вышивая порядковый номер — дату на твоём сердце? Ты помнишь этот день? Он сухой, почти умерший, быстро подходящий к закату. Он перебит, переломан и смят, так что кости торчат из временных рамок утра и вечера. Он не пахнет ничем. На вкус он солёный и малость горький, вызывающий тошноту, неприятное отторжение каждой клеткой горящего в забытьё, умирающего тела. В этот день ты осознаёшь такое понятие, как поздно. Оно сковывает суставы, ломает волю. И уставшее сердце дребезжит, как старый не раз перебранный мотор. Жужжит под напрягом, выбивается из сил, с трудом качает застывшую липкую кровь по венам. Ты чувствуешь каждый нерв, будто он накален, прожигает тонкую кожу, вырывается, вьётся. Ищет несуществующей свободы. Но поздно. Набатом бьют часы и минуты по черепной коробке, вынуждая морщиться, прогибаться, ломать себя вновь. Время хватает тебя за грудки, встряхивает, как нерадивую нашкодившую зверюшку, бросает себе под ноги, проходясь чеканным шагом по твоей душе. Тони знал, что такое поздно. В полночь с неясного темно-серого неба пролила первая осенняя морось, холодными каплями пробираясь под не слишком плотно прилегающий воротник пальто. Аэропорт имени Кеннеди стоял исполинской громадиной, подсвеченный жёлтыми огнями стеклянных окон, бросаясь в глаза за несколько километров, столь явно обособившись среди густой обволакивающей тьмы и вереницы переплетенных шоссе. Человек, приближающийся к нему твёрдой неспешной поступью, все боле и боле начинал казаться столь незначительным и крохотным, по мере того, как близился круг стеклянных дверей у входа. И ночь, и исполинская грандиозная красота здания, одинаково сильно мешали бы говорить о величии столь незначительного объекта на их фоне. Все познаётся в сравнении, несомненно. И этот человек, если смотреть на него через призму общества, являл собой истинное великолепие чистого совершенного ума. И как теперь гласил его паспорт, имя ему — Энтони Эдвард Старк. На вид ему можно было дать не больше сорока пяти, возможно, вся иллюзия излишка лет создавалась густой, уже порядком потерявшей форму, бородой, в свете фонаря мерцающей черной смолью и благородной первой проседью или виной всему были тонкие линии первых морщинок, лежавших меж бровями, полосы, расчерчивающие лоб ровными глубокими линиями. В любом случае, совокупность всех этих особенностей делала его лицо сплошным отражением его жизненного опыта, который достигался путём непростых испытаний. Энтони вскоре минул двери входа, при себе имея ни больше ни меньше — узкий полупустой портфель, где между паспортом и небольшим портмоне прижился недавно приобретённый билет на полуночный «догорающий» рейс. Пройдя металлоискатель, на котором его любезно попросили снять единственное кольцо, украшающее палец левой руки и представляющее собой простенький обод светло-серого металла, он наконец вошёл в просторный зал регистрации, не без некого неприятного осадка в виде временного расставания с привычными вещами на входе. И, степенно дождавшись своей очереди, зарегистрировался, отказываясь отдавать свой скудный набор прихваченных вещей в багаж. Когда он вошёл в зал ожидания, переполненный даже в такой поздний час всяким сбродом напополам с деловыми не знающими сна людьми в замятых костюмах, в глаза ему не сразу, но каким-то само собой разумеющимся образом, бросился знакомый силуэт у кофейного автомата. И это было так неизбежно, словно какая-то неведомая черта выдавала своего владельца, поменяй он хоть имя, хоть повадки. Она говорила сама за себя. Даже не дай он ей слова. Пересекая пространство длинными стремительными шагами, а их было не более двадцати, Старк настиг знакомое тело в углу. На что это самое «тело», с трудом Атланта, будто на его плечах возлежало небо, оторвало безвольно дёрнувшуюся голову от жестяной прохладной стенки автомата, проясняя помутневший взгляд, непосредственно вглядываясь в своего внезапного гостя. — Доброго вечера. Хотя, этот вечер не так уж и добр, верно? — голос был хриплый, будто звук царапал ему горло в поисках выхода, но утвердительная интонация, с которой собеседник это произнёс, буквально говорила — это констатация факта, нежели вопрос. Парню было лет двадцать, в горловине его бесформенного серого свитера виднелся замятый ворот темно-синей рубашки, руки его мелко дрожали, заклеенные узкими медицинскими пластырями в двух местах, лицо было бледно, пару непослушных кудрявых прядей из зализанной прически, норовили валиться на высокий лоб. Он чуть нервно поправил подобие порядка на своей голове, уставившись на мыски туфель своего компаньона, потом, словно что-то в нем перемкнуло, и он посмотрел вверх, на Энтони, из-под широких бровей, будто выведенных парой резких штрихов, сверкнули медянки усталых, покрасневших глаз. — Присядите? — Не откажусь. — Никогда бы не подумал, что мы вот так сбегаем. Такой исход казался мне самым маловероятным. — Мы не сбегаем. Просто я, право, уже не могу видеть эти вечно осуждающие серые лица. Да и на твоей мордашке я не вижу даже подобия довольствия своим положением. Или ты все еще хочешь разбираться с прессой? Ради такого представления я, признаюсь, готов даже повернуть назад. — Ладно-ладно, вы правы. Забудем о моем маленьком проступке и наконец подумаем о том, что действительно важно — где здесь можно купить более менее порядочный кофе? — Вот теперь ты думаешь в верном ключе, парень. — Энтони хлопнул Питера по плечу и поднялся. — Видел я здесь неподалёку что-то вроде Старбакса, надеюсь готовят они сносно. Питер благодарно кивнул и достал телефон. «Человек-паук — герой или катастрофа? Сколько стоит отстроить улицу, и понесет ли наказание за содеянное «герой» в маске…?» — так начиналась статья, пришедшая рассылкой в соцсетях. Паркер погасил экран и уронил голову на руки. Усталость и отчаяние изъедали мозг злостными паразитами, нагоняя навязчивые мысли и всячески лишая сна и без того вымотанный организм. Тони ошивался у стойки, заказав два больших стакана флэт-уайта, задумавшись лишь на мгновение: стоит ли добавлять к заказу пару сомнительных на вид сендвичей, но бариста убедила его в необходимости этой позиции. Да, определенно, сейчас это было не главным, но стоило бы хоть чем-то занять голову, пока не начали лезть навязчивые мысли и вопросы насущные. Он бы просто не выдержал повторения своей ежедневной пытки. Жизнь Старка напоминала калейдоскоп в руках дальтоника. Бесполезная вещица с гранями черного и белого, чаще сливающимися в одну большую серую массу в тысячах оттенков. Решение что-то менять пришло спонтанно. Решение звали Питер. Это был обычный день. Такой был вчера, позавчера и дни до этого. Дождливый и промозглый, сырой и совершенно блёклый, серый. Теряющийся среди рабочей рутины. Тёмные обшарпанные крыши многоэтажек, выстроенных в ряд, запотевшие окна кухонь мелких кафе, из который валил густой белёсый пар, пахнущий рисом, бобами и острым Чили. День был залит паршивым кофе, названным-то кофе чисто по ошибке. День пах жёлтыми лилиями, которые так любила Пеппер, и пах дождём. Это был четверг, и он пах переменами. На первый взгляд неизбежными и неотвратимыми, ползущими в даль, наметив себе неизведанную остановку, подобно старому трамваю. В заоблачное, далёкое, как и последняя остановка, будущее. На кухне, кажется, перестала работать кофеварка, протяжно пискнув напоследок. В баре кончился любимый виски. Часы сбивчиво перегоняли друг друга, играя без устали в чехарду. Недавно пробило двенадцать. А через некоторое мгновение Старк выключает свет в мастерской, снова не оставляя попыток дать себе возможность уйти на покой. На первый взгляд может показаться, что время столь скоротечно, что не успеваешь считать дни. Это ошибка. Большая, почти огромная. Тони помнит каждую из тех минут, проведённых в ожидании следующего дня. Или Её. В ожидании момента. Он помню ощущения усталости и ломоты в мышцах, неуёмные пёстрые косяки мыслей, рассекающие мрачную комнату, наделяющие её небывалыми очертаниями и фигурами. Вспышки больной фантазии, так и не погребённой под обломками мечтаний. Он не понаслышке знает, что такое бессонница. И он искренне ненавидит запах лилий. Он ненавидит дождь и его промозглую всепоглощающую сырость. Он ненавидит кофе, с той же силой, что и ненавидит четверг. Должно быть, он не ненавидит только Питера. Питер единственный не ушел от Тони. Желтые лилии в какой-то абстрактной вазе на прикроватной тумбе отразились в окне, Тони посмотрел сквозь них, куда-то вдаль, мимо застывших капель холодного ливня на стёклах, мимо желтых шашечек такси, куда-то в будущее. В будущее, где больше нет его Пеппер. И нет его для нее. Впервые, за последние несколько лет он был настолько потерян. Ведь только стоит покинуть смятый кокон одеял спальни, как фантомная Она снова соберёт свои вещи и уйдёт. Снова. На этот раз, должно быть, навсегда, так и не получив желаемого предложения. Энтони распахивает глаза, лёжа в постели смотрит на то, как ползёт белая солнечная змея по стене к его ногам, как в стекле, ограниченном ободом закаленного металла, горит, лопаясь миллиардом лучей чумное белое солнце. Часы на прикроватной тумбе отмеряют минуты. Шесть тридцать две. Через полтора часа улицы наполнятся сотнями гудящих машин, и Тони морщится от монотонного гудения моторов в своей голове. Каждый день повторяет предыдущий. И иллюзорные блеклые сны, похожие на искалеченные конвульсии давно мертвой фантазии, не изменят матрицу будней. От пола веет легким покалывающим кожу холодком, поднимающимся вверх по голым ногам. Ряды многоэтажек загораются мелкими искрами одиноких квартирок, город оживает, пуская по асфальтированным венам длинные косяки школьных автобусов. Семь пятнадцать. Все новости гудят о выходках Человека-Паука, о авариях и переломанных улицах. Никто не говорит, как значимо было спасти людей от Стервятника. Репортер с экрана нелестно комментирует одну из раскуроченных асфальтных ран. Тони выключает телевизор и печатает личному адвокату как все осточертело, но в выдержанной официальной просьбе о помощи. Ответ его, впрочем, не удовлетворяет. Питер. Тони моментально хочется выйти в окно. Должно быть, тот совсем себя извел, узрев как потрошат его газетчики и телевидение. Бедный мальчишка. Да, он и правда сглупил местами, но не мог же он беречь фонари и гидранты, пока его собирается расчленить железная махина крыльев. Не дело все это. Временно придется уйти в подполье — это сильно расстроит пацана. Идея покинуть город возникает в голове сама собой. Хочется улететь тайком от всех, хотя бы на время откреститься от навязанных обязательств и просто отдохнуть. Тони уже и не помнил, когда последний раз он был в отпуске. Они с Пеппер даже, помнится, планировали медовый месяц, который, впрочем, так и не провели. Поэтому он пишет короткую смс, ничего не объясняя и не дополняя, — лишние слова сейчас ни к чему. «Полпервого ночи, аэропорт Кеннеди. Ничего не бери, просто приедь и пройди металлоискатель.»