Я хочу тебя в прошлом

Лос-Анджелес встретил их набирающим силу утренним солнцем и многолюдной толпой аэропорта. Футуристичная громада белых сводов сильно поразила Питера, и он смотрел на нее с детским восторгом во все глаза, Тони спокойно следовал рядом, периодически подхватывая парня под локоть, чтобы он не врезался в спешащих со все сторон отстраненных людей. Багажа как такового не было, поэтому все удалось провезти в ручной клади. Питер заприметил стойку аренды авто еще на полпути из посадочной зоны, поэтому мало-мальски было понятно, каким образом они доберутся до апартаментов Тони на Малибу. Старк взял в прокате красную мицубиси, не особо интересуясь ни цветом, ни моделью авто. Единственной мыслью, посетившей его голову, было добраться как можно скорее до дома и встать под прохладный душ, смыв всякую пыль и усталость от перелета, а после упасть в объятия мягкой постели и постараться забыться продолжительным сном. Тони забил в навигатор данные, Питер стянул кофту через голову, оставаясь в плотной фланелевой рубахе, тут же принялся закатывать рукава. По предплечьям тянулась паутинка тонких синих вен, брызги мелких родинок расположились у запястий и выше. Парень был бледный и тощий. Старк положил руки на руль, вдохнул приятный аромат нагревшейся кожи салонной обивки, включил кондиционер, чуть прикрыл покрасневшие глаза. Вести машину в состоянии тотальной усталости — гарантированно вляпаться в неприятности, и он постарался собраться. Протер лицо ладонями, взъерошил волосы, будто это помогло бы ему сконцентрироваться. Питер с шелестом вытянул ремень безопасности, пристегнулся. Дорога была достаточно спокойной, хотя и наблюдалось легкое оживление, свойственное утру, когда люди только-только просыпаются, начиная собираться на работу и развозить детей по школам и детским садам. Шоссе шло мимо рекламных щитов и зеленых заграждений, полоса золотистого песка выстилала берег видимой каймы лазурного моря, спойкого в ранние утренние часы. Потом они свернули к объездной, шоссе потянулось мимо домов, ангаров и ферм, а потом начались бесконечные зеленые равнины. Тони смотрел на дорогу, Питер, очевидно, вымотавшись, полусонно смотрел в окно, тоже не пытаясь выстроить диалог, так что Старк был ему за это почти благодарен. Он также старался не замечать, опуская руку на рычаг переключения передач, колено, скованное брючной темной тканью, небрежно смотрящее в его сторону. Дом был поистине великолепен. Его современная дорогая наружность демонстрировала не только обеспеченность владельца, но и его отменный вкус. Двухэтажное здание средних размеров было выполнено в выдержанных тонах, казалось, оно все состояло из дорогого дерева и стекла. С террасы открывался потрясающий вид на берег Тихого океана. Створка ворот с жужжанием поднялась, пропуская машину. В гараже было прохладно, и приглушенный свет давал глазам некоторый отдых. Несколько парковочных мест пустовали, одно занимал Форд Виктория в вишневой расцветке — машина, которая в Нью-Йорке смотрелась бы попросту неуместно. — Катаешься? — с интересом спросил Питер, почти припав лицом к стеклу. — Редко. Времени не хватает. Лет с 20 назад была у меня такая, да разбил по глупости или по пьяни, уже и не припомню. Тони вышел из машины, негромко хлопнув дверцей. Достал из багажника сумку и чемоданчик с документами. — Устал? — спросил он. — Хочешь выпить чего? — Хочу переодеться, — сказал Питер, обмахиваясь от жары и прищуриваясь, чтобы подняться из гаража. Когда они улетали из Нью-Йорка, там было серое марево вместо неба и длинные ручьи из луж на асфальте. Здесь палило сентябрьское солнце с бесконечно синего чистого неба. — А потом можно и выпить. — Я дам тебе комнату. Идем, провожу, — сказал Старк. — Не стоит, хочу осмотреться сам, — отозвался Питер, перехватывая у него рюкзак. — Думую уж, не заблужусь, гостевую спальню найду. — Как знаешь. Я на втором этаже, третья комната слева от зала. Тони поднялся, проходя через просторную гостиную, минул несколько абстрактных произведений искусства на стенах. Он встал напротив окна спальни второго этажа в распахнутых дверях, уперев руки в бока, оглядел пространство заднего двора и широкую полоску океана, рассуждая, где именно и в какой позе он проведет ближайшую неделю. На плетеном кресле балкона? На лежаке террасы под полотняным тентом? На траве?..Или на пляже? Соленый мокрый ветер пробирается в воротник рубашки, шарит по рёбрам, цепляет острые костлявые ключицы, ищет под ними, все ниже и ниже, сердце. Оно бешено стучит в груди, а в голове только шум океана, который белой пеной взмывает ввысь, сталкиваясь с берегом, обрушиваясь ему под ноги мелкой моросью. Океан к его ногам. Бушующий мир у его ног, разочаровывающий и неидеальный. Осень в Калифорнии больше напоминала сухое обжигающее лето. Безжизненно белое небо Нью-Йорка с мутным чумным солнцем, горящим будто через марево густого дыма все ещё стояло перед глазами. Питер прикрыл веки. Очередной поток ветра смазано коснулся затылка тяжело дыша. А может это он сам слышит, как на последнем издыхании работают легкие? Он сидит прямо на песке, любуясь ясным солнцем, играющим в горячих солёных волнах, лучи его, захлёбнувшись, тонут с каждым приливом все глубже и глубже, расстворяясь сотней крохотных искр. Возможно, уже минуло минут сорок, как он сюда прибежал, влекомый завораживающими видами и незнакомой местностью. Питер смазано помнил саму битву, но ясно помнил, как после битвы собирал себя по частям, сшивая хлюпающие кровью куски мяса между собой, рассматривал множество чернильных гематом на месте особенно сильных травм. А журналисты, репортеры, новостные каналы тыкали в него пальцами, да побольнее, осуждая. Победа, добытая такой ценой, казалась огромнейшим провалом, нежели достижением. Уже на утро после сражения ведущая по новостям, старательно отыгрывая ненастоящее сожаление на своём кукольном пластиковом лице, вынесла вердикт. На экране загорелось лицо Стервятника в наручниках. Далее перед камерой пронеслась улица, разрушенная и обваленная, десятки поломанных фонарей и машин, обваленный угол дома. И вот Человек-Паук — не герой, он — вандал, разрушитель, преступник. Он помнил горящие черные глаза. Угольные. В них сгорела в агонии душа. Тони казался не менее разбитым, чем сам Питер, давая комментарии прессе днем. Его передавали по новостям. Худое измученное лицо, запавшие черные блестящие глаза, Старк будто прошел через ад. Поэтому Питер сорвался по первому его зову, остро чувствуя сплочающую их отчаянную горечь. Идея бежать показалась столь притягательной, что Питер не устоял. Сердце пылало в груди, стоило Старку появиться так близко, пробуждая скрываемые чувства, что снова возникли подобно спонтанному возгоранию. И пускай встреча была вызвана взаимным сгустком проблем, Питер, все же, готов был склониться к тому, что он даже немного рад подобному стечению обстоятельств. Энтони создавал впечатление человека харизматичного и живого, в его жестах проглядывалось самолюбование напополам с актерской игрой. Яркий и самоуверенный, амбициозный. В высоких кругах он задавал тон. Он не носил особого статуса аристократа или политика, не был утончённым и идеальным во всем, впечатляя больше своим гениальным умом и талантом, беря штурмом любого неверующего своей харизмой и очаровывающей наглостью. Питер ещё ни разу не сталкивался с кем-то, кто хоть отдаленно напомнил бы ему Энтони. Один в таких мыслях он просидел недолго. Скоро, менее, чем через час, пришел и сам Старк, еще со спины заприметив Питера, он со смешком бросил: — Я уже подумал, что ты сбежал. Но потом вспомнил, что ты ни черта здесь не знаешь, кроме океана, конечно, что тоже, впрочем, сомнительно. Я не слышал, чтобы пауки плавали. Тони успел обустроиться и умыться в раковине, волосы еще не до конца высохли, одежда была свежей, хотя и не новой. — Захотел посмотреть на океан. Признаться, это моя первая поездка за долгое время, Мистер Старк. Спасибо. — Ну полно, полно. Никаких «Мистеров Старков». Забудь это, а то я чувствую себя совсем стариком. Тони. Зови меня просто Тони. И благодарить меня рано, ты еще не вкусил и половины всех преимуществ Лос-Анджелеса над Нью-Йорком. — Хорошо, Тони. Но все равно спасибо. Хотя бы за оплату перелета. Старк совсем по-привычному закатил глаза и встал, начиная расстегивать верхние пуговицы рубашки-поло. Питер опешил, удивление быстро сменилось растерянностью на его лице. — Что вы делаете? — непонимающе спросил он, не опуская глаз, следя за каждым движением Старка. — Собираюсь плавать, иначе зачем бы я покупал когда-то участок первой линии с океаном? Присоединишься или так и будешь стоять истуканом? Питеру не нужно было повторять дважды. Слишком теплая для этих мест фланелевая рубашка, испачканные песком брюки и пара туфель остались на берегу. Тепло и умиротворенно. Вода с тихим шорохом набегала на босые ноги, щекотала щиколотки и стопы. Питер стал отфыркиваться и пытаться вытереть лицо, чтобы соленая вода не попадала в глаза. Солнце грело, оставляя желтые пятна под опущенными веками, вода омывала со всех сторон, покачивая на своих ленивых волнах, а тело пронизывало от удовольствия. Волны гладили, ласкали, стылая нега дна холодила ноги. Мокрые каштановые волосы закрывали лицо, и Питер откидывал их назад. Тони плескался поблизости, то и дело погружаясь с головой. Ему наскучило быстрее. Он выплыл к берегу, сел на горячий песок, раскопал воткнутую бутылку бренди, отпил прямо из горлышка. Питер вылез позднее. Теплая вода легкими волнами набегала на берег, мягко касаясь босых стоп и лодыжек. Он оглянулся на океан, что спокойно и величественно раскинулся до самого горизонта. Солнце светило тепло и ярко, а в небе кружили чайки, то и дело добавляя к спокойному рокоту воды свои пронзительные крики в вышине. Питер сощурился от ярких лучей и отгородился от света рукой. Тони окинул его взглядом, отмечая, что на месте былых черных синяков осталась только бледная и чистая кожа. Ни единого следа зияющих кровоподтеков. Даже рубцов от грубого шва почти не видно, если не присматриваться внимательно. Питер пристроился у него под боком, заприметил бутылку, поднес ее к свету, рассматривая как плещется янтарная жидкость в стекле, отвинтил пробку и прежде, чем Тони успел бы хоть что-то сказать, сделал два глубоких глотка, запрокинув голову. — А я тут подумал, что закон, запрещающий пить до двадцати одного года, не такой уж и бессмысленный, — фыркнул Тони. — Какой толк. Через пару минут не останется и следа, с моей-то регенерацией пить, пожалуй, бесполезно. Но я так, за компанию. Мужчина усмехнулся, перехватил бутылку. — Тони, можно личный вопрос? — Дерзай. — Почему ты решил уехать? Старк задумался. Что из личных причин стоило бы назвать Паучку? То, что он так и не смог сказать Пеппер всего три проклятых слова, что она ждала от него годами, и она ушла, а он от отчаяния готов был бежать далеко и надолго, лишь бы стены не сдавливали так сильно виски? Или то, что его раздирают внутренние демоны, гложет незалеченная травма, изъедая душу и тревожа сердце? Или, может, вот какую штуку — Капитан Америка и его треклятый дружок. Как после этого смотреть на осиротевшую команду, разом потерявшую половину участников? — Причины были. Я бы сказал, не одна. Может со временем поведаю тебе одну из историй, и мы посмеемся над моей трусостью вместе. Может, однажды. — Тони невесело улыбнулся, отпил из бутылки, протянул её Питеру. Тот воткнул её в песок. Добравшись до дома, они заказали пиццу, Тони ушел к себе. Питер, задумавшись, засел в зале у широкого, похожего на экран в кинозале, телевизора, включил телефон, напечатал пару ответов Нэду, сфоткал вид из стеклянных дверей на террасу и, отметив геолокацию, отправил в чат. Пицца пришла достаточно быстро. Пообедав, они с Тони снова разошлись по разным комнатам, занятые каждый своим делом. Старк что-то изучал в планшете, обложившись бумагами, Питер читал восторженные комментарии Нэда и листал Инстаграм. Ближе к вечеру, когда стало темнеть, Питер поднялся на второй этаж, приоткрыв двери. Мужчина лежал на кровати, забывшись сном. От Тони незамысловато пахло солёным горячим морем, перебиваясь чем-то сладковатым, отдающим легким ароматом алоэ. Его темно-шоколадные отросшие локоны беспорядочно разметались по кровати, да и сам он, раскрывшись, совершенно нагой, лежал по диагонали, свесив с края постели ногу. В комнате было душно, из одинокого голого окна светил огрызок желтоватой недозрелой луны, набирающей силу. Питер сел под подоконником, прямо на полу, вытянув длинные босые ноги почти до середины комнаты. Смотрел сквозь полутьму за его сном, а после наполнялся беспочвенным беспокойством, покидая пределы его спальни. Он смотрел на линию плеча, усыпанную тёмными веснушками и мелкими бледными шрамами, на плоский сухой пресс, добытый непосильными стараниями в стенах зала, на изгиб узких бедер, с торчащими тазобедренными косточками. Он, пожалуй, мог бы смотреть на Старка вечность. И эта вечность ни на секунду не переставала бы ему казаться дурманящим сном. Тони был запредельно близко и слишком много позволял ему увидеть. И Питер смотрел снова и снова на то, как дрожат чёрные ресницы, как чуть приоткрыты сухие губы, цвета малины, такие же, он мог бы поклясться, на вкус. На то, как Тони безмятежно лежит поверх бледного смятого одеяла, прикрывшись его углом, как контрастирует загоревшая бархатная кожа с этим фоном. Казалось, Старк растворится, подобно дымке к утру. Растает, как шапка сливок в картонном стаканчике латте. Его лоб, шея, острая линия ключиц — покрыты испариной. Грудь вздымается в такт тяжёлому неспешному дыханию. Он весь будто горит, обжигается сам от себя. Горячее бескрайнее море, он щиплет солью под веками, его слова шумными волнами смывают иные мысли в сознании. Знал бы он, какое впечатление производит один только взгляд почти угольно-чёрных глаз из-под густого обрамления ресниц. Питер знал, что Тони позволял ему многое, чего не допустил бы с другими. И от того мальчишка утратил всякую иллюзорную надежду на отрешенность и холодность мысли, позволил себе видеть, а главное чувствовать то, что ранее казалось уже невозможным, несбыточным. В нем прорастали сквозь каменные плиты неуверенности и сомнений наивная мечтательность и какой-то необоснованный оптимизм. Рядом с этим человеком Питер становился простым парнем, каким, казалось, он перестал быть после случая с пауком. Теперь его одолевали простые, не-супергеройские проблемы. Все как у всех. Он встал с пола, не до конца понимая, как реагировать на собственные мысли. Последний раз бросил взгляд на умиротворенно спящего мужчину и вышел, опаляя лицо кремниевой тяжелой зажигалкой, в металлическом резном корпусе. Питер стащил её из чемоданчика Тони, а тот и не заметил, слово из-под его носа каждый день пропадает зиппо. Короткая затяжка, прислонившись к двери спиной глухо сползти на пол, пустив клуб ядовитого дыма вверх. За дверями отрешенно шумел океан. Но Питер давно уже утонул в своём собственном, захлебнувшись горячей солью, поддавшись обманчиво-ластящимся волнам, которые отнесли его в самую глубину. Он хотел надеяться на то, что захлебнувшись полностью, до края, наполняя себя изнутри его содержанием, его внутренним светом, он может надеяться на ответную услугу. Тони бежал по его венам, жёг кислородом в легких, шумел в его голове своими мыслями. Мальчишка хранил его образ внутри себя, лелея и взращивая все те эмоции, что видел на родном лице, чувствовал в редких невесомых прикосновениях рук. Его личная цветочная оранжерея, выстроенная прямо в сердце. По его венам тек Тони, пуская ростки незабудок из грудной клетки. Эту ночь Питер провел без сна, задремав только под утро.