Неизменно

      Кацуки Бакуго немного сумасшедший. Он осознаёт это, ладно?       Ненависть в нём — постоянная эмоция, она кружит разум и бурлит под кожей. Может, он сошёл с ума именно из-за неё, но не то что бы ему было не плевать.       Старая карга устала приходить в школу из-за его драк, но поймите, он не может иначе. Статисты раздражают, раздражают, ненависть закипает и Кацуки уже не осознаёт, что вообще делает.       Зато прекрасно осознаёт, что голова того статиста размазана по бетону.       Кацуки Бакуго умен, ясно? Никто никогда не догадается. Они могут вызывать его мать из-за драк, но они никогда не найдут улик против чего-то более важного.       Красная кровь — лучшее успокоительное, что у него были.       Вы можете обвинить его в жестокости, но статисты заслужили. Они напросились, ясно?       Кацуки Бакуго, может, сумасшедший и жестокий, но он также достаточно умён, чтобы прекрасно прятать тела.       Он — лучший!

***

      А потом ненависть рассеялась.       Мидория Изуку — само солнце во плоти, понимаете? Это быстро заложилось в головах всех, даже статистов.       Даже Кацуки.       Он добрый, милый, внимательный, яркий. Продолжать можно до бесконечности, Кацуки знает.       Понимаете, когда Изуку рядом, на Кацуки накатывает настоящая эйфория. Настолько сильная, что ненависть затихает, растворяется. Это такое прекрасное чувство.       Кацуки его обожает.       Поэтому, очевидно, Кацуки размажет голову любому, кто осмелится хотя-бы посмотреть на его личное солнце.       Статисты поняли урок, оставили Изуку одного. Кацуки мог наслаждаться эйфорией столько, сколько сам желал. Тоесть много.       А потом этого перестало хватать.       Понимаете ли, если обычная кровь — лучшее, что видел Кацуки, то насколько прекрасна будет кровь Изуку?       Эти мысли не дают покоя. Кацуки думает об этом постоянно, кусает пальцы и мечтает осмотреть внутренности солнца.       Эти мысли не дают покоя.

***

      — Кацу-чан?       Голос — прекрасный, лучший на свете — ломается, наполнен страхом. Ах, как чудесно.       Ну, скоро он оборвётся. Кацуки всё равно успел сделать миллиарды записей.       Голос ломается и переходит на крик, стоит только пройтись по стеклу.       Кацуки заменит солнцу социум, воздух и воду, если то потребуется. Требуется. Кацуки, может, и одержимый, но умён. Он может сделать всё правильно.       Камера пыток — их будущий дом — устроена мило и уютно, по высшему разряду. Изуку, почему-то, не оценил.       Может показаться, что выход тут есть, но он не сможет уйти. Знает, что будет хуже.       Пол в осколках, иглы под ногтями, штопор под рёбрами.       Ах, как чудесно!       Тело немеет от шока.       Изуку лечит себя сам, швы накладывает, кричит от боли и слёзы глотает.       Ах, так прекрасно!       Бывало и хуже.       Кости покрылись обилеем трещин, шея стянута петлёй, шрамы сливаются, кожа болезненно белая от яда.       Ах, как восхитительно!       На завтрак гвозди, на обед стекло.       Кацуки танцует на стекле, его солнце — рядом, ноги не держат от усталости и истощения, но бывало и хуже.       Ой.       Его солнце погибло.       Кацуки обливает бензином их дом — комнату пыток — и улыбается.       Без солнца ночь не имеет смысла.       А Бакуго Кацуки определёно сошёл с ума.