Синичка

2010 год, настоящее время

      В глазах рябит от темноты и окружающих меня однотипных деревьев. Неудобная обувь стирала пятки в мясо, в кровь. Ощущение, что почти добралась до кости. Боль приходится игнорировать.       Я не оборачиваюсь, не сбавляю скорость. Слишком опрометчиво. Слишком опасно. Слишком, это всё слишком. Когда я выберусь отсюда… Если выберусь… Я не знаю, что буду делать. Я не была готова столкнуться с этим, только не снова. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.       Возвращение в посёлок было худшим моим решением. На что я только рассчитывала? За время моего отсутствия посёлок прогнил до корней, проклятие намертво впиталось в эти земли, закрепилось в них навечно.       Я бью неисправным фонариком о ладонь, пытаясь привести его в работу. Он несколько раз мигает, и на этом всё. Его тьма поглощает весь свет. И скоро поглотит меня.       Со всех сторон доносятся жуткие звуки, сквозь тарабанящую в висках кровь не могу разобрать, что они из себя представляют. То ли смех, то ли лай, то ли быстрый бег лап… Или ног? Нет, исключено. В этом месте не осталось ничего человеческого.       В моменте кажется, что Он подобрался совсем близко. Я соображаю мгновенно, через непроглядную тьму нахожу себе укрытие и несусь к своему единственному спасению. Примитивные мысли. Как будто мне ещё может что-то помочь.       Подошва скользит о кашеобразную грязь после недавно прошедшего дождя. Я прижимаюсь спиной к массивному стволу поваленного дерева, съезжаю вниз в эту же кашу, пачкая одежду. Вжимаю голову в плечи, чтобы быть как можно незаметнее. Чтобы Он меня не нашел, не увидел. Не забрал.       Воспользоваться фонариком снова не пытаюсь, выбрасываю его к чёртовой матери. Только мешается, а толку от него, как от палки на войне — ноль. Теперь уже ноль.       Я не шевелюсь, не дышу, но мне всё равно кажется, что моё громкое сердцебиение слышно за километр. Или не моё? Чушь. У этой твари нет сердца, в груди лишь зияющая чёрная дыра, пожирающая всё хорошее, отбирающая мечты о спокойной и счастливой жизни в окружении близких людей.       До слуха доносится хруст хвороста, на этот раз более чем отчетливо. Он совсем близко, Он нашел меня, вышел на мой след… Учуял запах животного страха, клокочущего во мне, как церковные колокола.       Я вцепилась сломанными ногтями в кору дерева, как будто оно поможет, если меня попытаются утащить. Остальные бог весть где, мы разминулись в непонятный для меня момент. Я одна в этом жутком лесу, которому нет конца и края. Только я и Он.       Шаги стихают, но я чувствую дыхание дикого зверя на своей макушке, точно он возвышается надо мной. От его дуновения волосы на руках встают дыбом, конечности немеют. Он здесь, прямо за моей спиной, но мне не хватает смелости посмотреть, убедиться в этом. Доказать самой себе, что я не брежу и не повторила судьбу когда-то печально известного местного сумасшедшего — Талалаева.       Гортань болезненно сжимает от подступающих слёз. Неужели так я и встречу свою смерть — растерзанная монстром?.. Человекоподобным владыкой леса.       — Ис-с-спуганое дитя-я-я… — голос, которому невозможно найти определение, звучит внутри головы, но я знаю, совершенно точно знаю, что Он говорит, стоя у меня за спиной. Змеиный, шипящий голос… Я прямо-таки вижу, как извивается его мерзкий длинный язык, а слюна на кончике всё никак не хочет падать, повиснув паутинкой.       Под кожей ворошит предчувствие, что уродливая лапа тянется ко мне. Зажмуриваюсь, что есть мочи, чтобы не становиться свидетелем собственной кончины. Это не должно было, не могло закончиться так.       Спонтанно возникшее яркое свечение просачивается сквозь плотно сомкнутые веки. Это ли знаменитый свет в конце туннеля, о котором все говорят?       — Аня?       Я распахиваю глаза, ослепнув от направленного мне в лицо луча. Размытые очертания человека, держащего фонарик, постепенно приобретают четкие линии.       Мужчина выглядит озадаченным. Нет, не мужчина. Рома. Мой Рома.       Облегченно выдыхая собственный дух, и наконец жадно задышав, я откидываю голову на шершавую поверхность столба. В небе маячат звёзды, кажущиеся как никогда броскими, разгоняющими мглу вокруг меня.       Тьма отступила, Он исчез вместе с ней. Я спасена. На сегодня спасена. Но как долго меня продолжат спасать, пока не станет слишком поздно?       История повторяется, и теперь уже со мной в главной роли. Безмятежные деньки закончились. Ад наяву накрыл посёлок куполом, и проклятье не позволит никому выйти за его пределы, пока не поквитается. А там уже и выходить будет некому, всё живое здесь вымрет с концами.       Мы в дерьме. Мы в полном дерьме.

«I am the righteous hand of God, And I am the devil that you forgot, And I told you one day you will see, That I'll be back I guarantee, And that hell's coming, hell's coming, Hell, hell's coming with me»

Hell's Comin' With Me — Poor Mans Poison

***

      Пронзительная трель звонка, от которого бывшим выпускникам пора бы уже отвыкнуть, пробуждает от транса, возвращая в сегодняшний день. Мои бывшие одноклассники, может, и позабыли о нём, как о страшном сне, но не я. Работа не позволяет.       — И не забудьте повторить неправильные глаголы к следующему занятию! — громко, чтобы никто не оправдывался стандартными отговорками «я не знал, я не услышал», напоминаю детям их домашнее задание, подкрепив это лучшей мотивацией: — Устрою самостоятельную на оценку.       В ответ никакой благодарности, лишь вымученные недовольные стоны. Я улыбнулась, сгребла классный журнал с тетрадями и двинулась на выход из класса первой. Ничего-ничего, они потом ещё спасибо скажут. Возможно. Когда-то. Если труды окупятся.       Материал усваиваешь куда лучше, когда знаешь, что он будет оцениваться. В наше время знания английского языка ой как нужны. Хорошо, что в своё время я особенно усердно на него налегала.       Он открывает для тебя новые грани, позволяет путешествовать в разные точки мира и учиться новым культурам. И пускай с моими знаниями я ограничилась лишь преподаванием в школе, никогда не поздно начать. В моих приоритетах никогда не было тяги к путешествиям, да и в нынешнем возрасте вполне устраивает размеренная рутина, не включающая в себя приключений.       Не знаю, от чего чувствую себя более измотанной: от насыщенного рабочего дня, или воспоминаний о студенческой жизни с друзьями, которые я усиленно прокручивала в голове последние несколько дней. Эх, было время, была молодость, где море по колено. Тогда всё казалось проще, живописнее, что ли.       Казалось, что все дороги перед нами открыты, а двери — распахнуты. Я и сейчас не сетую, но нечего сравнивать два абсолютно разных эпизода в своей жизни. Тогда, как и сейчас, всё было иначе, но это не делает их хуже предыдущего или последующего этапа в моей истории. Они равномерны в силу своей непохожести.       Каблуки лакированных туфель стучат о линолеум, покрывающий пол коридора. Раньше я сама бегала по нему в новеньких босоножках, то опаздывая на урок, то убегая от своей, как я тогда считала, главной проблемы.       А теперь эта «проблема» — мой будущий муж.       Дата уже назначена, как раз к возвращению Ромы со службы на заслуженный отпуск. Я чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. И совсем не пугало, что мне уже двадцать шесть, и с каждым годом цифра будет только расти.       Вся эта подготовка к свадьбе, составление списка гостей, выбор еды и локации вдыхали в мою поношенную душу глоток жизни. Рассуждаю так, будто мне уже под сорок, но работа преподавателем прибавляет лет и отбирает стремление, присущее молодой крови.       Примерно пять лет назад я была хоть куда, — полна идей и готовая к великим свершениям, — а сейчас запал иссяк, и мне хотелось лишь одного — спокойной семейной жизни с любимым человеком. В сравнении с тем, какие испытания порой подкидывает нам жизнь, это ещё не самый худший вариант из предложенных.       Нашим с Ромой отношениям можно хоть памятник ставить — столько они повидали! Лёгкими их никак не назвать. Мы будто приглянулись всякому роду проблем и препятствий. Липли к нам, как мухи к скотчу. Были и ссоры, и самые настоящие скандалы, когда всерьёз казалось, что на этот раз не стираемыми чернилами будет поставлена жирная точка. И тем не менее мы каждый раз выбирались на свет, напоминая друг другу, как сильно любим и дорожим.       Вы удивитесь тому, насколько прост рецепт наших отношений. Весь секрет в простецком уважении и умении слушать своего партнёра. Компромиссы, признание своих ошибок и неправоты могут круто поменять специфику любых взаимоотношений. Но, разумеется, понимать всю важность соблюдения этих пунктов обязаны оба, иначе волшебства не произойдет.       Наши ссоры, — те, что прям с криками и размахом, — зачастую возникали на почве работы Ромы. Временами было просто невыносимо сидеть в пустом доме без него и дожидаться хоть какой-нибудь весточки. Он был предан своему делу и наотрез отказывался менять род деятельности.       На основании накаленных нервов я срывалась, думая, что больше так жить не смогу — незнание того, где Рома и что с ним, изводили. Был период, когда я сидела на сильных успокоительных, а в волосах из-за частого стресса появлялись седые волосинки.       Будучи юной и неопытной, я осознанно игнорировала очевидные трудности, возникновение которых было лишь вопросом времени. Семнадцатилетней мне всё казалось по плечу, я убеждала себя, что армия никак не встанет между мной и Ромой, но ошиблась. Это как игнорировать слона в посудной лавке — глупо и бессмысленно. Признак неуместного упрямства, которое, сколько не брыкайся, не исчезнет по примитивному желанию. Можно сколько угодно закрывать глаза на проблемы, но это не заставит их уйти. Куда сложнее, и тем не менее крайне важно искать пути решения.       Как с этим справиться? Мы, очевидно, гнались за разными жизненными целями, жили по разным принципам, личностный рост происходил вдали друг от друга. Отношения такого типа обречены на провал, так бы сказали многие, если не все. Невыносимо выдерживать разлуку с любимым человеком, довольствуясь одними редкими встречами и переписками с телефонными звонками. И тем не менее мы до сих пор вместе, не пропали и не разбежались, как предсказывали независимые лица.       Что поменялось, спросите вы? Так-то ничего существенного, но Рома, после очередного моего срыва, где я выложила ему всё как на духу, стал чаще бывать дома. Мои слова о том, что я места себе не нахожу, когда он долго не выходит на связь, и очень за ним скучаю, сработали как элексир.       Рома и без того рвался ко мне при любой возможности, всегда звонил, когда под руку попадался телефон (до последнего ловил связь, которая не желала появляться), но с того дня всё поменялось. Каким-то чудом он договорился с начальством, чтобы почаще брать отгулы, и те, что не менее удивительно, дали добро — наверное, за успехи на фронте. Как-никак, скоро Рому должны повысить в звании, а это, к слову, плюс один повод отметить.       Наши с Ромой отношения, если заглядывать в далёкое детство, казались гиблым номером, даже когда я была всего лишь студенткой, а он — кадетом в армии. Взрослея, я всё больше осознавала сложность этих отношений, и, каюсь, даже подумывала о разрыве. Не хотела мучить ни себя, ни Рому — видела ведь, что ему тоже нелегко. Но мы доказали матушке разлучнице, что наши чувства сильнее всяких запретов, и если они вздумали объявить нам войну, что ж, так тому и быть. Мы примем бой с достоинством.       Идеальнейшим дуэтом без преувеличений казались Полина с Антоном — наша сладкая парочка. Но не судите книгу по обложке, а уж тем более, если речь идёт о живых людях со своими чувствами и мыслями.       Переезд в столицу пагубно повлиял на их отношения, заставил остыть друг к другу и посвятить всё своё свободное время самореализации. В плотный график не входили любовь и романтика. И Полина, и Антон прекрасно всё видели и понимали — незачем выжимать то, чего в тебе попросту не осталось, пытаться что-то доказать миру, себе, и когда-то любимому человеку. Переубеждать можно сколько хочешь, вот только самовнушение не вечно и сильно переоценено.       Так и было принято решение расстаться, дать друг другу возможность дышать свободнее и бросить жалкую игру двух никудышных актеров. Событие, несомненно, печальное, заставившее всю команду Вольтронов расстроено вздохнуть, но и оно повлекло за собой благоприятные последствия. Перерыв пошел Полине с Антоном на пользу. Более не засоряя голову лишним, оба сумели подвинуться по карьерной лестнице, добиться того, к чему долго шли. Получается, всё было не зря.       Но способны ли личные достижения залечить оставленную после несчастливой любви рану на сердце? Оказалось, что нет. По рассказам Антона, в настоящем времени у них с Полиной снова что-то закрутилось. Проснулись впавшие в спячку чувства, стало не хватать былой ласки от заветного человечка и мыслей о нём, которые раньше занимали каждый дюйм в голове…       Неизвестно, как всё обернется. Может, что-то и выйдет. Я буду держать за них кулачки. Они по-прежнему оставались моими друзьями и я желала им заслуженного счастья. Встречи стали для нас редким удовольствием, раз уж Антон с Полиной выказали желание остаться в Москве — отучились и продолжили работать там. Антон у нас теперь предприниматель, а Полинка делает успехи в адвокатуре.       В родной посёлок вернулись только мы с Марком, не считая Ромы, что был в постоянных разъездах. Стоит ли говорить, что нашего решения Антон с Полиной не понимали, хотя и переубедить тоже не пытались? Мне тоже с трудом давалось объяснить своё стремление жить и работать в посёлке, из которого девять лет назад мы драли когти. Что сказать, человек — удивительное создание, в основном не поддающееся логике.       Короткий отрезок времени я проработала в столице, но не могла отделаться от ощущения, будто она всячески меня отторгает... У меня не получалось в ней уживаться. Школа, в которой я проходила практику, не вызывала восторга, как и её наполнение. Дети излишне крикливые и до невозможности балованные, рабочий коллектив — сборище лицемеров и коварных змей.       Любимое дело должно приносить удовольствие, и я с юношества знала, что работа с детьми — моё призвание. Иначе как объяснить то, что мне всегда удавалось найти с ними общий язык, подступиться даже к самому, казалось бы, сложному случаю? На всех семейных застольях, если на них присутствовали малыши, я выступала известной нянькой по собственному желанию. Все родственники знали, что на меня можно положиться и оставить со мной своих детей без страха, что я не усмотрю.       Шестое чувство подсказывало, что только в посёлке мне будет хорошо и комфортно, и я его послушала. И наконец получила то, о чём были все мои грёзы — прекрасный коллектив и замечательные дети, которых только в радость обучать.       Возражений в лице Ромы не было, а Марк никогда не был уверен, где хочет освоиться, и последовал за нами. Терять ему было нечего, а тут хотя бы лучший друг останется под боком. Ринчинов всегда был лёгок на подъем, не боялся рисковать, хотел — делал. Судьба была к нему благосклонна, одарив сопутствующей по жизни удачей.       Ринчинов работал вместе со мной в школе, и, не поверите кем, — трудовиком! Всё-таки его страсть к ручной работе и мелкой моторике не отступила даже с прошествием стольких лет. Выучился в московском институте и теперь учил детей из посёлка творить шедевры.       Нет, правда, достаточно увидеть работы Марка, чтобы осесть в восхищении. Помимо должности преподавателя он также подзарабатывал на том, что сооружал всякие диковинки на заказ — от фигурок со статуэтками до настоящих произведений искусства, которыми не стыдно украсить дом. Первое время только этим и зарабатывал, а потом с чего-то вдруг потянуло с детьми возиться. Тут я его винить не могу — сама из того же теста, не зря ведь на педагога шла.       — Добрый день, Анна Валериевна! — пробегающие мимо дети кивнули в беглом приветствии. Я улыбнулась и медленно кивнула им в ответ. Ноги уже не держали, завтра снова приду в удобной обуви. Так хотелось поскорее вернуться в родные стены и снять с себя эти кандалы на высоком каблуке... Не хватило сил даже на то, чтобы сделать детям замечание.       — Эй, не бегайте по коридорам! — кричит моей отдаляющейся спине дежурный, а я не слушаю. Страх держал меня крепкой хваткой, твердя не останавливаться и не расслабляться. Куда там, когда за тобой погоня.       Я с приятной ностальгией разглядываю коридоры, по которым в качестве учителя брожу вот уже четыре года. Когда стало понятно, что в Москве ловить нечего, решила попытать удачу здесь, в посёлке. Меня приняли без проблем, сделав внушительную скидку на то, что я их выпускница.       Было так непривычно первое время работать с преподавателями, которые, казалось бы, только вчера учили меня грамоте и основам своего предмета. Преимущественно все по-уходили на пенсию, на замену пришли новые лица — более молодые, амбициозные, но, к счастью, я не была главной старой девой коллектива. Имелись женщины и с куда большим стажем, а молоденьких, включая меня, всего парочку.       Я дохожу до знакомого мне тупичка, где когда-то давно, лет так четырнадцать назад, произошел переломный момент в дружбе Вольтронов. Не общались аж до восьмого класса, а воссоединило нас горе моей семьи — смерть бабушки Раисы.       Пройдя сквозь то место, где четырнадцать лет назад стояли разъярённый Рома и напряженный Антон, а мы с Марком и Полиной окружили их с попытками вразумить, я словно прошла через невидимую дымку, рвущуюся, как тонкая пленка на молоке. Чувство ностальгии охватывало до сих пор. Первый год оно и вовсе не отступало: всё хотелось заново изучить, побывать в памятных закоулках и проверить, что осталось неизменным. И занятие это приносило такой всплеск эмоций, что потом долго ходила под впечатлением.       Мне уже доводилось проводить занятия в том классе, в котором когда-то училась я сама. 7-В практически не изменился, разве что небольшой ремонт освежил его старенький вид. Но голоса выпускников и непосредственно моего класса впитали его вековые стены.       По окончании занятий я сидела в одиночестве и проверяла сочинения под тусклым светом настольной лампы. В перерывах откидывалась на спинку стула и рассматривала пустующие ряды. Я по сей день помнила, какая парта кому принадлежала.       Вон за той, что в ближайшем к выходу ряду, на самой последней сидел Петров. За партой у окна беспрерывно чихал наш одноклассник Кирилл — мальчик имел ну очень слабый иммунитет. Он постоянно жаловался, что его продувает, даже когда окно было закрыто, а порой не выдерживал и прямо-таки требовал, чтобы кто-то поменялся с ним местами. Кирилл тогда такие скандалы закатывал, что отнимало по меньшей мере двадцать минут урока. Отстаивать свои права и ныть о каждой крошке на своей парте он изрядно любил.       Центральный ряд — мой любимый. Свою парту я узнала бы из тысячи таких же. На ней до сих пор осталось сердечко, нацарапанное острым углом металлической линейки в творческом порыве. Я тогда так перепугалась, что кто-то из учителей заметит и отметелит меня тряпкой для доски, или того хуже, поведёт к директору, что аж до класса девятого прикрывала испорченный кусок древесины тетрадями и книгами.       Полинка, наша отличница, сидела за второй партой среднего ряда. До неё Рома с Марком просто не дотягивались, либо же не особо стремились, уж слишком много сложностей надо было преодолевать. За всю школьную жизнь им принадлежало два места — за и передо мной. Так и так им удавалось меня терроризировать, отвлекая от занятий. Думаю, окажись они на другом конце класса, всё равно бы придумали, как меня достать.       Впрочем, они были не единственными.       Серёжа Кузнецов… Об этом парне у меня остались только светлые воспоминания, пускай общение и не заладилось, закончившись сразу после выпуска. Зато каким преданным и заботливым он проявил себя в наши годы. Я посмертно благодарна ему за оказанную поддержку, которая, пожалуй, и помогла мне в одолении временных трудностей.       К сожалению, где он и как мне неизвестно. У каждого строилась своя жизнь, учёба, а там и работа никого не щадили. Времени, как и веского повода отыскать друг друга, не было. Если верить слухам, Кузнецов обзавёлся девушкой и сейчас у него всё хорошо. По-моему, дело даже идёт к свадьбе, но слухи это или правда мне узнать неоткуда. Хватало и столь мизерной информации — главное, что Серёжа в благополучии и здравии.       Не вспомнить о Кате Смирновой будет преступлением — бедная девочка, потерявшая рассудок от пережитой травмы. Достаточно просто взглянуть на её парту, чтобы почувствовать удушье — воротник давил, превозмогало дикое желание впустить в помещение чуть больше воздуха. Может, душил меня как раз не упокоившийся призрак Смирновой. Эти мысли пугали и огорчали одновременно.       Смогла ли я простить себе её смерть? Думаю, правильнее сказать, что я научилась с этим жить. Такого рода мысли зачастую сводят с ума, если не подружиться с ними. А сходить с ума мне рано. Не в этой жизни.       Быть может, это уже произошло, — когда я приняла решение вернуться. Вместо престижа и больших возможностей выбрала какую-то деревенщину — ну не анекдот ли? Но я ничего не могла с этим поделать, меня словно тянуло в это место. Невидимые силы не хотели отпускать и возвращали туда, где я принадлежу.       Я открываю дверь кабинета в тупичке и прохожу в учительскую. Раньше ходила сюда, чтобы сдать тетрадь или договориться с учителем о дополнительном задании, а теперь уверенно переступаю порог в качестве полноценного педагога.       Внутри, на удивление, никого. Наверное, заканчивают свои дела в классах.       Я прохожу к своему столу и опускаюсь в удобное кресло, сбросив тесные туфли и блаженно прикрыв глаза. На рабочем месте такие вольности себе лучше не позволять, чтобы не показаться дилетантом, но так как я была одна, то и стесняться некого.       Мне оставалось проверить пару домашних заданий своих ребят, и можно быть свободной до завтра. Без Ромы в доме пусто и одиноко, поэтому после работы я туда не спешу. Неплохо бы заглянуть к маме, узнать, как она поживает.       Мы с Ромой купили жилище, находящееся недалеко от дома, в котором я росла, и где по-прежнему обитает мама. Она никуда не уезжала и не собирается. Видеться можем хоть каждый день, и не ленимся ходить друг к другу в гости, как выдастся свободная минутка.       На мои предложения перевезти её в более продвинутый город, вроде той же Москвы, мама отнекивалась. Привязалась к посёлку за столько лет, тут всё понятное и привычное, а менять обстановку ей совсем не хочется. Да и надо ли, когда нынешняя жизнь вполне устраивает?       В отличии от моего отца, после развода мама так и не отыскала любовь. Слушать об этом было горько, и каждый раз после подобных разговоров я уходила от неё с глазами на мокром месте. Я считала это вопиющей несправедливостью. Как моя мама — шикарная и ранее всеми желанная женщина! — осталась без заслуженной любви, в то время как недостойный этой роскоши изменник довольствуется семейной жизнью с двумя детьми.       Мама видела, как меня это гложет, и по-доброму сочувствующие улыбалась, уверяя, что я зря беспокоюсь. Ей самой понадобилось немало времени, чтобы разобраться в себе, но в конце концов она открыла одну простую, но крайне важную истину: одиночество — это не приговор, а исцеление для её искалеченной неудачным браком души.       Мне с трудом в этом верилось. С детства придерживалась позиции, что любовь — обязательная составляющая в жизни каждого, и рано или поздно абсолютно каждый человек на планете обязан найти своего человека, чтобы провести с ним остаток отведенного им срока. Оказалось, что всё не так примитивно, как я привыкла думать.       Маме был необходим опыт с трагичной историей любви, чтобы осознать, что мы с ней — самые важные люди в её жизни, и больше она ни в ком не нуждается. Правда крылась в том, что она не предназначена для домашней рутины с поварешкой в руке, ей всегда хотелось совершенно иного. Но судьба любит играть с хорошими людьми в злую шутку, не выдавая желаемое за действительное.       У мамы была бурная молодость, наполненная всеми красками из палитры, пока она не повстречала папу. Ох, если бы мама только знала, чем всё обернется, то подумала бы трижды.       Мама никогда не мечтала выйти замуж, не вносила эту цель в список приоритетов — она маячила где-то на фоне с остальными, более существенными на тот момент планами. Штамп в паспорте казался чистой формальностью, на которую не хотелось тратить чистые листы. И так бы и осталось, не объявись на горизонте Валера — мой отец.       Влюбленность вскружила маме голову и заставила поддаться на его уговоры о замужестве, вопреки тому, что, как она сама считала, была слишком молода для этого. Но какие могут быть сомнения, когда чистосердечно любишь человека, а он — тебя?       Лишь оказавшись скованной по рукам и ногам в качестве домохозяйки мама поняла, что этой жизни она и боялась — стать заложницей на бумагах, и чтобы обручальное кольцо служило ей кандалами.       Конечно жаль, что мама посвятила столько лет недостойному человеку, но в их браке было и хорошее. Мамино главное, как она выражается, достижение, — я. Если бы у них не появилась я, вероятно, мама бы потребовала развода куда раньше, не продержавшись и трёх лет. И тем не менее, спустя длительную каторгу, она наконец выбралась из своего кошмара и теперь смело живёт в своё удовольствие, ни в чём не ограниченная и свободная.       Для мамы всё сложилось как нельзя лучше, и я безмерно рада, что даже после всех страданий, через которые папа заставил нас пройти, она не утратила свой огонек в глазах, который в детстве я скрупулезно пыталась разглядеть в зеркале. Мама как была моим примером для подражания, так и осталась. И навряд ли что-то способно это изменить.       Отдохнуть мне сегодня, видимо, не дадут. Дверь в учительскую со свистом распахивается, и я чуть ли не подлетаю вместе с креслом от неожиданности. На пороге моя коллега — одна из молоденьких преподавательниц по имени Ира. То, как она выглядела, заставило моё спокойствие пошатнуться. Взволнована — не совсем подходящее слово, а вот напугана — в самый раз.       Я уже было подумала, что дети снова что-то учудили: выбросили краски из окна, как было в прошлом семестре, либо же устроили побоище учебниками. Дети часто пользовались мягкой натурой Иры и любили жестоко подшучивать.       Я уже приготовилась успокаивать переполошенную коллегу, как она выдала:       — Созонов пропал.       Я прикусила язык. Созонов — пухленький мальчишка из четвертого класса. Я как раз вела у них третий урок на прошлой неделе, в пятницу. Тогда я видела его в последний раз и мало знала об обновлениях.       — Куда пропал? — уточняю. Уже ведь конец дня, неудивительно, что Созонова нет на месте. Домой ушёл мальчик, чего столько шуму поднимать-то?       — Пропал. Совсем пропал, — задыхаясь, проговорила Ира. Её душат слёзы, норовят скатиться по румяным щекам. Ира находилась на грани истерики, но силилась разъяснить ситуацию. — Его мама нам сейчас звонила. Он не вернулся домой.       В голове поднялся ворох мыслей: «как пропал? Почему пропал? Зачем пропал?». Все они были скорее паническими, нежели резонными. Я попыталась взять себя в руки и поразмыслить как следует: по какой причине мог пропасть Созонов и кому это было нужно? Ответ свалился мне на голову медным тазом.       Я осела в своём кресле, на лице отразился ужас. Ира это заметила и теперь чуть ли не плакала навзрыд. На её практике подобный случай — дебютный. Я и сама чувствовала, как уходит земля из-под ног, и как я проваливаюсь вместе с ней. Я была последней надеждой Иры, контролем равновесия, но сама утратила его, когда мозг опух от прилившей к нему крови. Дело худо.       Слова, которые безмятежные года вытравили из моей головы, с поразительной точностью всплыли в памяти:       — Хозяин леса с давних пор заправляет этим Богом забытым местом. Мы здесь не хозяева, это Он крутит всеми, как ему вздумается, играется с нашими жизнями.       — Это происходит раз в десятилетие. На памяти стариков столько детей пропало, чтобы позже лишиться своих жизней, ох… Всю жизнь мы прожили в страхе за наших кровинок, отсчитывали часы до судного дня, не спали ночами, выглядывая в окно Их…       Я поборола желание зарыться пальцами в волосы и от безысходности повыдергать все волосинки до единой. Ира не местная, о проклятии никогда не слышала, разве что от местных и мельком. Зато я знала о нём достаточно, чтобы сразу почуять неладное.       Тамара Григорьевна, земля ей пухом, не соврала. По истечении лет, проживая во вполне себе безопасном городе, я начала подозревать, что её росказни были обычным бредом, а все странные события, которые я наблюдала лично, — игрой детской фантазии. Моё тогда ещё не созревшее сознание не могло найти логичного объяснения, которое, скорее всего, было, вот я и верила единственному зримому доводу. Я была подростком, а они очень восприимчивы к интригам и загадкам.       Но сейчас, оказавшись в злополучном посёлке снова, ощущение чего-то мистического вернулось. В Москве было безопасно, но я добровольно зашла обратно в клетку, чья дверца со скрипом захлопнулась у меня за спиной. Вернулась на исходную, наплевав на предупреждения об опасности, преследующие меня изо дня в день, пока я росла.       Мальчик пропал, а я бессильна. С этой опухолью никому не справиться. Никому не под силу бороться с неизвестным, при том ещё и паранормальным. Тут не поможет никакая полиция, сержант Тихонов давно в отставке — единственный, кто когда-то с этим сталкивался и мог хоть что-то подсказать. Надежда, что он вообще поверит, размером с горошину.       Мне нечего предложить матери Созонова, не находящей себе места, и нечего сказать коллегам, которые наверняка созовут школьный совет. Там рассматривают реальные догадки и причины, а не мои «выдумки».       Знала и понимала я только одно — Оно вернулось и ни перед чем не остановится. Ещё пятерым детям в ближайшие сутки суждено пропасть, и всё, что мы можем, — это смиренно ждать конца, сидя со связанными руками и не высовываясь по возможности.       Я порадовалась, что мы с Ромой не успели обзавестись детьми. Не уверена, что смогла бы пережить то, что сейчас переживают родители Созонова. И не думаю, что осмелюсь подарить жизнь своему чаду и позволить ему жить в этом скользком месте. Я не смогу существовать с постоянной тревогой на сердце, что когда-то судный день может настать и для него.       Вспомнился Талалаев. Наша встреча на кладбище, где мы кое-как коммуницировали, закончилась ничем. Я получила от него предупреждение, которым в итоге пренебрегла. Его уже нет в живых, причина смерти мне неизвестна. Слухи ходили разные: повесился, застрелился, скоропостижно скончался от тяжелой болезни. Я даже рада, что он не дожил до сегодняшнего дня. Талалаев умер в неведении о том, что проклятие вернулось. Хозяин леса снова взялся за старое, как и предвидела Тамара Григорьевна.       Единственных людей, которые могли хоть чем-то помочь и поверить уже нет, и больше не будет. Теперь я совершенно одна и несу бремя жутких знаний вместо них. Это ли не истинное проклятье?       Страх Кати Смирновой оказался более чем обоснованным. Она могла бы уехать из посёлка после выпускного и больше никогда сюда не возвращаться, но чувствовала, что Хозяин леса достанет её где угодно, чтобы закончить начатое. Катя не могла так рисковать — остаться в живых значило бы принять вызов и сыграть в русскую рулетку. Её и без того сломленная психика не выдержала бы второй раунд смертоносной игры.       Мы с Ирой, которую я безуспешно пыталась успокоить, направились к учителям, что, как оказалось, уже собрались в кабинете директора на срочные переговоры. Новость дошла до них ещё раньше. Я примерно знала, что говорить, чтобы меня не сочли сумасшедшей и не отстранили от дел, но понимала — всё тщетно. Карусель проклятья завелась по-новой, и нам — обычному учительскому коллективу, — её не остановить.       Я в смятении. Торопливо перебирая ногами и придерживая ослабевшую коллегу под локоть, чьи каблуки безвольно цеплялись за пол, старалась совладать с нахлынувшим потоком мыслей. Тамара Григорьевна говорила про десятилетие, но и сама не была уверена касательно точного срока. Согласно пророчеству Хозяин леса должен был пробудиться на год позже, но в итоге пренебрег всеми правилами и объявился сейчас. И снова Тамара Григорьевна оказалась права — он не следует чьим-то указаниям, появляется в угодный ему час. Прямо как выпавший снег в июльский знойный день.       В кабинет директора мы не стучались, зашли без приглашения. Практически весь педагогический состав школы уже был там и выглядел неважно. Все крайне обеспокоены произошедшим. Они и понятия не имеют, что стоит за исчезновением Созонова.       Нахожу Марка — он, скрестив руки на груди, хмуро смотрит в пол и подпирает стену лопатками. Остальные учителя уже начали бурные обсуждения, не заметив прибавления в виде нас с Ирой.       Молча встаю рядом с Марком, и он многозначительно смотрит мне в глаза. В них смешалось столько противоречий: замешательство и полное осознание, отчаяние и решительность. Отвечаю взглядом из той же оперы. Не пытаюсь передать мысленный сигнал о том, что мы со всем справимся и всё преодолеем. Потому что сама в это не верю.       Прошедшие годы прибавили Марку морщин, но как бы человек не старел, всегда остается то, по чему можно с легкостью его узнать — глаза. В них сокрыта история, теснятся накопленные веками воспоминания. Марк помнит, что происходило в посёлке до моего приезда и после. Помнил, что влечет за собой проклятье. И Марк, в точности как и я, не был готов возвращаться к тому, что казалось завершенным.       Нам оставалось с болезненным бессилием искать ответы в глазах друг друга, заведомо зная, что в них, и где-либо ещё, мы ничего не отыщем. Потому что никто из нас понятия не имеет, как бороться с заразой. Мы лишь пешки в колоссальной игре, в правила которой нас не собирались посвящать. Это бои без правил, — до первой капли крови, до первой смерти.       И сигнальным огнем о начале, похоже, послужил четвероклассник Созонов.       Хозяин леса готов к трапезе, и он чертовски голоден после почти что десятилетия строгой диеты. Сытный ужин — невинные дети. А нас он оставит на закуску, для десерта слишком много чести. Во второй раз нам от него не сбежать. Хозяин леса не допускает повторения ошибок.       Ему очень не понравилось, что мы оставили его тухнуть в одиночестве. Теперь он намерен закончить игру, и ему бы очень хотелось, чтобы мы приняли его приглашение, в которой главные ставки — это мы сами.       Мобильник, который я впопыхах прихватила с собой, завибрировал в руке. Незаметно переворачиваю и смотрю на высвечивающее на экране сообщение от Ромы. Пишет, что через пару дней уже будет в посёлке, и вдогонку скидывает какие-то фотографии. Мне удается разглядеть на них белые платья разных фасонов. Свадебные…       Неслышно и тяжело вздыхаю, поднимая глаза. Сморгнув пару наклюнувших слезинок, сосредотачиваюсь на своих обязанностях в выдавшийся момент. Знал бы ты, Рома, что здесь творится, вряд ли захотел возвращаться… Разве только чтобы увезти нас отсюда. Но для этого слишком поздно.       Мы попались, а вместе с тем и наши планы на счастливое совместное будущее. Если оно у нас ещё есть, ведь отныне каждая ночь может стать последней.

«Душа моя, давай вспомним секреты,

А смерть забудем, словно сон,

В этом мире есть ты и есть я,

И мы пройдём вместе через всё,

Эта любовь насквозь пробила меня,

Сомненья, что раньше не хочу вспоминать,

Открывая глаза — я смотрю в пустоту,

Ты держи на краю — без тебя упаду,

Но так много мы с тобой упустили,

В тех мирах, где мы с тобой раньше были,

Допивай последний глоток жизни, не на мне вина,

Эта ночь может стать последней, душа моя»

Nat — Душа Моя

Конец.