Убей меня на рассвете

Серёжа снова прижимается к холодной стене, пытаясь найти в ней опору, ещё буквально пару часов назад он пьяно заливался хохотом, пытаясь утопить своё волнение и боль в дорогом шампанском. Вокруг была всё та же привычная компания — пустые тела с деньгами вместо души. Серёжа, как никто другой знал их гнилостную натуру, они были ему до ужаса омерзительны. Мучительный вдох и медленный выдох, вырывающийся с очередным всхлипом. Серёжа —раб своих чувств, раб подсознания, и сейчас его одолевает животный страх, ведь там, среди кучи невероятно учтивых дам, что тянут к молодому миллиардеру руки, желая заполучить хотя бы один танец с ним, внезапно появилась мрачная фигура. Она преследовала Разумовского в самых страшных кошмарах и в самых влажных фантазиях, она пробуждала что-то первобытное, иное, доселе необузданное в душе компьютерного гения. Снова вдох, и мужчина судорожно утирает подступившие слёзы рукавом дорогого пиджака, что так нелепо выглядит на его худощавом теле, но все девчонки, да и парниши с этого элемента гардероба на Разумовском тащатся, они мечтают расстегнуть эти блестящие белые пуговицы накрахмаленной белой рубашки, мужчина смотрит на себя в зеркало и видит перед собой силуэт. Он видит в себе его прищур, его внимательный цепкий взгляд, кривую усмешку, он видит в себе его. И от этого тело бьёт крупная дрожь, а в груди что-то томно ноет, напоминая о былых чувствах. Он сам решил всё завершить, сам решил порвать, сказав об этом не церемонясь и прямо, у него не было плана Б, он был и не нужен, ведь всегда для Разумовского главной оставалась работа, а любовь ей мешала, по крайней мере, он продолжал себя в этом убеждать, игнорируя свои истинные мотивы.       Вдоволь наскалив зубы на своё отражение, миллиардер покидает уборную шикарного клуба, на выходе сталкиваясь с высоким брюнетом азиатской внешности, с необыкновенно красивыми чёрными, как смоль, волосами, заплетёнными в тугие косички, юноша, улыбнувшись, мечет недовольный взгляд в сторону молодого человека, поднимая одну бровь, однако, вскоре его окликают, и он благополучно забывает про Сергея, очевидно увлёкшись беседой с высоким татуированным блондином. Музыка становится более плавной, а яркий свет осветительных приборов приглушается, это означает, что теперь в клубе только «верхушка», рыжие волосы Разумовского полыхают пламенем, сплетаясь в невероятный фьюжн с внутренней отделкой заведения. «Верхушка» приветствует Сергея одобрительным гоготом, отпуская шуточки про принцессу в заточении или что-то подобное, но огневолосый явно не подхватывает их лад, быстро прикладываясь к только открытой бутылке крепкого виски, мозг отчаянно плавится, стараясь то ли сбежать из этого утопичного ада или вторичного третьего Рима, то ли пытаясь уберечь своего обладателя от потоков глупости и грязи, льющихся изо рта его спутников. Подводка местами потекла и смазалась, но это делает образ Серёжи ещё более влекущим, руководитель местной банды, которая стихийно захватывает уже не только Петербург, но и Ленинградскую область, Дима Дубин, мягко улыбается, поднимая бокал с ярко- малиновым напитком, засматриваясь на сидящего напротив местного «папочку» улиц — Игоря Грома, кидая на Серёжу полные ревности взгляды. Не безосновательно. Серёжа усердно сосёт ему каждый четверг, чтобы Гром сберёг его от силуэта, пускай он и понимает, что эта встреча неизбежна, в глубине души он даже ждёт её, а также обеспечил понимание ситуации на улицах. Серёжа — отнюдь не версия дорогой проститутки. Но он вовсе не считает плохим получить награду за хороший секс или отсос, наоборот, он всегда ей рад. Серёжа после каждой ночи с Игорем моет рот с мылом, стараясь очиститься в своих мыслях, а также заслуженно заставить себя страдать, заменяя боль моральную на физическую. В его глазах пусто, словно всё живое пропало из них, оставив две холодные безжизненные льдинки. Серёжа весь из себя поломанный, начиная от кривого оскала на тонких губах, заканчивая неестественно выгнутыми пальцами, которые пожелтели от дешёвых сигарет. Именно дешёвый табак заменяет ему кислород, становится единственным источником жизненных сил. Серёжа ненавидит себя за своё богатство, Серёжа первое время долбит белый порошок, как не в себя, утекая в состояние эйфории и дикого угара. Потом Сережу подотпускает, и он даже ходит на собрания анонимных наркоманов и алкоголиков, отваливает кучу денег на рехаб и мозгоправов, начинает ходить в спортзал и по вечерам делать масочки-хуясочки. Но лицо все равно до ужаса бледное, а синяки под глазами всё также выглядят как трупные пятна, а тело выглядит болезненно худым и чересчур острым. Влажная фантазия некрофила. Или некроманта. Он так и не определился. И Серёжа решает просто забить на это, ведь внешний вид — не главное, однако все видят в нём лишь красивую картинку, фотографию с разворота модного журнала, но он не жалуется, в конце концов, подбирал себе этот образ самостоятельно. А потом Серёжа бодренько сходит с ума. Начинаются походы по борделям и другим похожим заведениям, этот период жизни Разумовский не помнит и вовсе, он помнит только яркие жёлто-зелёные краски его мира и стоны женщин под ним, а потом свои стоны под кем-то. Серёжа тогда в крови имеет чуть ли не всю таблицу Менделеева, ему бы в Нэверленд, а не в притоны и очередные рехабы. Он ненавидит себя до тошноты, понимая, что у него есть на то причины похлеще, чем нестабильная самооценка. Дыма от травы слишком много, поэтому кажется, что весь мир окутал таинственный туман. И в этом тумане спокойно, именно в нём забываются все проблемы, именно в нём забывается Лик, который следует везде по пятам, становясь мрачной тенью, сопровождающей Разумовского на его пути. Серёже прописывают разноцветные таблеточки, которые быстро уплывают в унитаз. Он не сумасшедший, вернее, он хочет в это верить, однако назойливый голос в голове кричит об обратном. Разумовский по двадцать-тридцать раз за ночь проверяет закрыта ли дверь, он ловит панические атаки и вечную паранойю, но он не хочет лечиться, ведь он видел людей на таблетках. И лучше каждый день бояться каждой своей мысли, чем стать похожим на зомби, у которого эмоциональный диапазон меньше, чем у камня, лежащего у дороги. А ещё таблетки нельзя мешать с алкоголем, про вещества вообще говорить не стоит. Но это единственное, что позволяло Разумовскому хотя бы на секунду забыть, какое жалкое он существо, какое ничтожное и слабое. Серёже страшно и одиноко в его особняке, поэтому он переезжает в офис. В нём слишком холодно и просторно, но он не жалуется. Не жалуется даже тогда, когда ему становится страшно от каждого шороха в пределах стеклянных стен. Разумовский в этот период вспоминает чёртов силуэт, понимая, что уже даже не помнит, как выглядел до встречи с ним, рыжеволосый понимает, что ненависть — терновый венец эволюции, эмоции совершенно не собираются в должный конструктор. Он боится, но ждёт, ненавидит, мечтает ударить по его красивому лицу, но он его любит, хочет целовать. И за это он тоже себя ненавидит. Ведь он сбежал сам, а теперь изнывает от отсутствия внимания к своей персоне. Наконец, его беспокойное сознание и острый разум находят свой кадуцей. Но когда над городом сгущаются чёрные тени, они снова находят своё яблоко раздора. Серёжа загнанно дышит, когда слышит похожий на его голос, когда чувствует похожий запах кожи, когда видит похожий прищур. Он видит его во всём, слышит его везде, чувствует его молчаливое присутствие. Серёжа готов продать весь мир, лишь бы силуэт больше никогда не появился в его жизни, а желательно, конечно, умер. Но он всё ещё хочет повернуть время вспять, вернуть всё, как было, ведь ему нравилось, его оберегали, о нём заботились, его отгораживали от мучающих сознание ночных кошмаров, закрывали от ужасов мира своей спиной, как стеной. И любить ему тоже хочется, и быть вновь любимым. Он жалеет о том, что после случая испугался, сбежал, пытаясь оправдать тем, что любовь мешает работе, но больше всего ему жаль себя, ему кажется, что его покинули все, но он знает, что молчаливый призрак прошлого всегда рядом. Первое время Разумовский даже хочет нанять кого-нибудь, чтобы раз и навсегда распрощаться с силуэтом, снимает деньги, идёт к знакомому киллеру, однако останавливается на пороге, так и не решаясь позвонить в дверь. Он понимает, что все в конце концов мы просто органические удобрения, рано или поздно, и силуэт канет в небытие; в голове вечным девизом внезапно появляются строки какой-то песни: «Обезглавить, обоссать и сжечь». Идеально подходит. Это становится его девизом, три слова, которые повлекут за собой чужую боль и страдания. Кажется, Сергей может сказать, что имел ввиду автор. Или ему кажется. Разумовский понимает, что будет скорбеть по этому чёртовому домику для желтовато-белых опарышей, будет скучать да и сам предпочтёт умереть, чем испытать эту утрату. Он ненавидит свои чувства, ибо они слишком неправильные, ибо он знает, что виноват, знает, что его великодушно простили, а он всё равно сбежал. Сбежал, как последний трус. Ушёл, громко хлопнув дверью. Он ненавидит свою слабость, но раз за разом потакает ей, не решаясь набрать номер, выученный им наизусть. Прутья душных клеток разрываются удушливым криком, каждый день Серёжи — грудью на вилку, весь круговорот жизни идёт под откос, Серёжа всё же решает начать пить таблеточки, чтобы руки так сильно не тряслись — не помогает, решает увеличить дозу в два раза, пьёт на глаз и пару раз ловит передоз: больничка, санитары и чересчур бледные черты силуэта, у которого тоже трясутся руки, в горле ужасно першит, но Разумовский язвительно шепчет, о том, чтобы силуэт не волновался, то, что есть у всех — и вовсе не заразно. Он знает, что силуэт его не лучше, что он тоже душевнобольной, ведь продолжает беспокоиться и волноваться даже тогда, когда его так сильно ненавидят. Силуэт плачет, прижимаясь к кушетке, думая, что Разумовский спит, а Сергей и сам понимает, что происходящее походит на ночной кошмар, а не на жизнь, что-то трепещет в его сердце, когда он видит силуэта плачущим, но он сдерживает в себе порыв наброситься с объятиями, зацеловать каждый сантиметр знакомого тела, поэтому просто лежит, закрыв глаза, впервые засыпая без ночных кошмаров, зная, что силуэт не уйдёт, пока он не проснётся. И вот теперь, когда теней стало слишком много, Серёжа снова прижимается к холодной стене.       Игорь скалится, обнажая ровные белые зубы, по которым тонкими струйками стекает алая кровь, Серёжа моргает, и вместо крови по зубам струится красное вино, прячась в глотке, тошнота подступает к горлу рыжеволосого, но он пугает её сухими листьями марихуаны, скрученными в пятитысячную купюру. Снова и снова вдыхая едкий дым, он пытается выпрыгнуть из этого тела, которое он терпеть не мог. Тело становится ватным и расслабленным, в глазах слегка мутнеет, а приятная истома расплывается у него в груди, словно утягивая в тёплые и крепкие, до хруста в рёбрах, объятия. Тихо. Наконец-то долгожданная тишина, которую так редко удаётся услышать в его душе. Разумовский блаженно закрывает глаза, выдыхая едкий дым полупрозрачными белыми кольцами, которые расплываются среди пестрящего неона. Мерзко, но по-своему красиво. Чей-то смех доносится словно из-под толщи воды, он громкий, рыжеволосый подносит руку к уху, чувствуя фантомную влагу, но стоит ему открыть глаза, как это ощущение испаряется, оставляя только липкие разводы страха. Он хочет уйти отсюда, никогда не возвращаться, но что-то пригвождает его к этому месту. Гречкин-младший глупо улыбается, ослепляя всех вокруг светом дорогих грилз, а Разумовскому хочется вырвать ему их, желательно с зубами, так, чтобы Кирилл захлёбывался собственной кровью. И он знает, что в этом его желании виноват не он сам, однако ему кажется, что будь бы он здоров, он бы подумал об этом. И Серёжа не знает, почему же он так ненавидит пусть и зазнавшегося, пусть и ублюдка, но в целом, не самого прогнившего юношу. Всего лишь сбил маленького ребёнка из детского дома, а потом скрылся с места преступления, позже заплатив судье за то, чтобы стать снова чистым перед законом, среди всех присутствующих это наименьшее злодеяние. Даже сам Разумовский имеет более страшный "послужной" список. Их глаза встречаются, холодный кивок служит приветствием Кириллу, однако тот, кажется, живет в совершенно другой вселенной, где каждый, завидев его, падает в обморок от удушливого возбуждения. Гречкину кажется, что Разумовский раздевает его взглядом, он гордо поднимает голову, расстёгивая последние две пуговицы яркой рубашки, обнажая действительно красивый торс, однако Разумовскому от его вида блевать хочется. Слишком похабный, слишком пошлый, слишком самонадеянный. Серёжа отводит взгляд, усмехаясь, в голове шторм в девять баллов, он поднимается с кресла, направляясь в сторону вечно пьющего, но не пьянеющего Игоря. Он знает, что тот всегда наблюдает, высматривает. Тот вопросительно вскидывает брови, одним слитным движением вставая с дивана, он кидает насмешливый взгляд в сторону резко побледневшего Дубина, невесомо целуя руку компьютерного гения. Эти двое выводили из себя всех присутствующих своими перепалками. Однажды их личное разбирательство привело к кровавой войне между двумя крупнейшими бандами Петербурга. Серёжа морщится, но руку не убирает, однако инстинктивно он её сперва убирает, только одному человеку было позволено целовать его руки, и Гром им явно не являлся. Игорь редко бывает любезным, обычно он просто подходит, закидывает бледное тело Разумовского на плечо и уносит на второй этаж, демонстративно выбирая комнату с самой плохой шумоизоляцией. Он гордился тем, что смог сломить Разумовского, подложить под себя, заставить подчинять и быть послушным. Игорь редко бывал таким, это означало, что где-то в здании точно есть Дубин, которому не безразличен Гром, и который Грому не безразличен. Но Игорь слишком не любил изменять своим привычкам, Дима пусть и тщательно скрывал этот факт, но был девственником, а Гром был не самым милым котиком и зайчиком в постели, он любил трахать до гематом на бёдрах и шее, сочащихся кровью укусов, прокушенных губ, фиолетово-красных синяков от наручников или ошейников, до сорванного голоса и сиплых хрипов вместо стонов. Именно поэтому Игорь спал с Разумовским, побаиваясь сделать больно Дубину. Разумовского не жалко, ему дорога прямиком на кладбище.       Хриплый шёпот Игоря опаляет ухо Разумовского, он вздрагивает, чувствуя привычную дрожь.       — Потанцуем, пташка? — голос Игоря хриплый, скорее сейчас трескучий, а также по обыкновению насмешливый, — Вижу ты уже успел набраться, — Серёжа давит в себе желание вмазать по этому наглому лицу, еле удерживаясь на ногах, цепляясь за края куртки Грома, — Ещё и накурился. И не стыдно таким быть? — Игорь вжимает в себя уже совсем ватное тело Разумовского, становясь для него единственной точкой опоры в стремительно уплывающем мире.       — Завали, Гром. Я не буду спать с тобой сегодня. — говорит Разумовский, прильнув всем телом к мужчине.       — Будешь ли ты со мной спать или нет всегда решал, решаю и буду решать только я, Пташка. Но ты слишком бухой, ещё наблюёшь на меня. Иди проспись, полезней будет, все итак ждут не дождутся момента, когда ты отключишься, каждый с разными целями, поверь мне, среди них маловато людей, кто хочет тебе добра, вали отсюда, Разумовский, мой тебе дружеский совет. Тебя до дома водитель мой отвезёт. — Серёжа знает, почему Игорь столь мил сейчас, ведь во время прошлой ночи он перестарался и никак не мог загладить вину, но Серёжа и не обижался, как-то не до этого было.       —Хорошо, мамочка, я буду послушным. Обещаю, что не буду шалить и гулять с мальчиками. —Серёжа скалится, позволяя Игорю довести его до машины, посадить на заднее сиденье и поцеловать себя на прощание, иногда Разумовскому кажется, что Игорь испытывает что-то кроме вожделения к нему, но этого так не хочется.       Машина бесшумно разрезает ночной Петербург, Серёжа беспечно дремлет, за рулём сидит человек, которого бы при первом взгляде можно было бы назвать ничем не примечательным, только серый цепкий взгляд был чересчур пронзительным для обычных людей Грома, у него были тысячи юнош и девушек, лица которых было невозможно запомнить, они все были удивительно такие как все, сливались с толпой, а глаза их скорее напоминали пустые осколки стекла. Всё, что выдаёт нервозность водителя — слегка потемневшие глаза, крепкая хватка на руле и напряжённые мышцы. Офис Разумовского медленно уплывает, когда машина сворачивает на бездорожье, а пейзаж ночного города сменяется густыми зарослями рогоза и лопухов, а также чёрными лапами вековых елей. Летом в сумерках яркая зелень трав и деревьев словно от себя отпрянула, словно замерев и застыв в притворном ужасе. Успокоившийся свод небес бледно-тёмный, усеянный яркими звёздами, тропы окаменели, укрывшись грязью и пылью, маленькое, словно блюдце, озерцо шелестит водами в тишине, на зеркальной глади, как и на небе, сидит бледно-жёлтая луна, воздух уже расплылся рыхлыми пятнами. Ночная пора окутана негой и поразительным спокойствием, она свежа и ясна, а по линии, той, по которой в последний свой обход под вечер идёт солнце, расплылись иссиня-розоватые разводы, и всё молчит, окутывая тебя мрачными силуэтами деревьев, пронзительно громкой тишиной, стоявшей от просёлочной дороги до самого глубокого и дальнего леса. Легкие захлёбываются чистым воздухом и живительной прохладой, которая приносит запах земли и грязи, низкий и медленный в движении, то запах застоялой воды и тины, перемешанный с запахом синеющей дурницы. Необъятное небо, окутывающее тебя всюду, тропинки, звёзды…всё в лазурных лунных сумерках, и мчится жизнь, подхватывая и мысли, и страшно становится: обесцвечены все самые яркие теории сумрачным дыханием и шёпотом ночи… И даже тихое посапывание слышно, настолько всё молчит. Время это удивительно уникальное, такое красивое: ты собираешь его в одно общее, целое и единое, а оно расползается, расходится с каждой подмеченной подробностью и деталью…