«Дело № 3» или «Доверяй, но проверяй»
6 января 2022 г., 05:40
Новым утром день у Вики начался рано: до двенадцати нужно было переделать все запланированные на первую половину дня дела. Она проснулась в семь тридцать, с трудом разлепила глаза под оглушительный трезвон будильника, села на кровати и из-под копны свисающих на лицо растрёпанных рыжих волос увидела стоящий на комоде букет из качима и бордовых роз, чьи пышные бутоны отливали металлическим фиолетовым сиянием в пробивающихся сквозь шторы первых утренних лучах солнца. Так ей всё это не приснилось! Тот шок, что ледяной волной окатил её с ног до головы и заставил весь вчерашний день думать о неожиданном подарке и его причинах, был не просто напряжённым сном, но был её самой большой озабоченностью, вчерашней и сегодняшней, кажется, тоже.
Вика думала о букете и о том, кто ей его подарил, всё утро, и она ничего не могла с этим поделать. Вот хоть убей – не вытащить из головы мысли о вчерашней встрече с милиционером! Она обожгла палец кипятком, когда вспомнила, как полковник Жилин произнёс своё «Это вам» на прощание. Она прищемила себе юбку дверью, когда снова невольно услышала в голове то самое незаконченное «Вы вон, какая», и лишь теперь смогла догадаться, что притаилось за той недосказанностью. Она перевернула ведро с хризантемами прямо себе под ноги, когда ей в память врезался тот миг, где тяжело дышащий Жилин навис над ней, прижимая своей грудью к земле. Он так забавно «ухал» в тот момент, как маленький совёнок в милицейской форме и усах. Но Вика уже просто не могла корить себя за такие мысли: они стали слишком тяжеловесны, слишком велики. И в зеленоватом золоте этого тёплого осеннего утра ей и впрямь показалось, что жизнь не просто так сводит её с полковником Жилиным, что эти бордовые розы в этот ранний час говорят с ней. Но шёпот их был едва различим.
Память игралась с ней, как игралось и сердце. Чувства от всех этих воспоминаний накатывали самые безумные, но что на самом деле скрывалось под толщей смешанных в одну кипящую массу раздражения, трепета и страха, Вика не знала. И знать не хотела. Ещё бы пара-другая задумчивых копаний в себе, и Вика бы решила, что Жилин ей – о боже! – интересен. Во избежание этого она с головой погрузилась в работу, отвлекалась на всё, что можно: на продажу букетов, на гитарную игру, на бесцельную болтовню с соседками по торговой точке. Лишь бы только не думать, не думать об этом чёртовом полковнике и о его букете!
***
У полковника Жилина С.О. было всё, чтобы расположить к себе любую даму: статная униформа сотрудника советской милиции, томный взгляд из-под с трудом поднимающихся век, прекрасная большая дача за чертой города, а самое главное – густые роскошные усы. Но какие тут могли быть дамы, когда каждый божий день полковника звал долг очень ответственной и тяжёлой работы! Преступность не станет ждать, пока главный милиционер города будет устраивать свою личную жизнь. Всех ворюг, убийц, насильников, хулиганов и злостных неплательщиков за коммунальные услуги ждёт тюрьма, и Жилин был обязан всех этих персонажей туда посадить лет эдак на пятнадцать, а то и на все двенадцать. Тут уж, как говорится, не до дел сердешных. И если герою фильма «Белое солнце пустыни» не везло в смерти, но должно было повезти в любви, то Жилин считал, что у него дела обстоят наоборот. Так продолжалось долгое время. Появлялись на горизонте хорошие женщины, которые приходились Жилину по сердцу, с которыми он был бы не прочь облагородить пару тет-а-тетов и наконец-то узнать, каково на вкус то простое человеческое счастье, когда приходишь домой, а тебя встречает любимая женщина, вкусный ужин с её руки, тёплые разговоры по душам вобнимку перед телевизором за просмотром «Загадки дыры» – маленькие обыденные радости, к которым стремится уже весьма и весьма уставший от рутины мужчина. Но все те особы уходили в тень суровой оперативной работы, их след мешался с грязью преступности, и из памяти полковника стирались воспоминания о приятных трепещущих чувствах. Так было раньше. Так было ещё недавно. Но лишь до того момента, пока однажды на патрулируемой им улице Жилин не увидел её. Она не делала ничего противозаконного, просто пела и играла на гитаре, радуя прохожих, – ничего такого, к чему можно было бы обосновано придраться. Но уже через пару дней безучастного тайного наблюдения за милой девушкой, светившей ярче сентябрьского солнца, Жилин понял, что обоснования ему не нужны, как не нужны и причины, чтобы продолжать оставаться в стороне. Что-то внутри окликнуло его, что-то кольнуло прямо в груди, совсем немного, но очень ощутимо, и были эти ощущения похожи на бьющие по коже искорки от старого плюющегося бенгальского огонька: такие же яркие и колючие. Виктория Натальевна Скворцова – девушка с милым личиком и соловьиным голосом, но с очень острыми зубами. Полковник узнал её имя ещё до конфликта с рыжеволосой красавицей, до того, как её вместе с друзьями-рокерами приволокли в отделение за учинение общественных беспорядков. В тот день-то он и понял, что это не что иное, как судьба. Из-за её бессердечных игр на чувствах полковника? Из-за того, что, пойдя ей на уступки, Жилин почувствовал себя рыцарем на белом коне, спасающим принцессу? Или из-за того, что этой смелой девушке удалось отплатить милиционеру той же монетой и ускользнуть безнаказанной? Чёрт его знает, честное слово! – Да что же это делается-то, господи! Что же сделал-то я такого, товарищ милиционер, что вы браслетиками своими мне тычете? – восклицал неопрятный бородатый художник в очках. – Вы, голубчик, давайте, не орите тут на сотрудника милиции, очень хорошего, между прочим, – с присущим ему спокойствием (скорее, апатией) отвечал полковник Жилин, неспешно заполняя протокол. – Вы лучше расскажите мне, зачем вы стены подъезда своими красками измазали. Устроили, понимаешь ли, Третьяковскую галерею какую-то. И ладно бы картинки были какие-то, ну, чтоб прям. А то ж ведь мазня какая-то, и не поймёшь ведь в этой мазне ничего. Нарисовали бы, там, ну, кошечку какую-нибудь, самолёт. Что вы, ну, как я не знаю, ей богу. – Эх, не понимаешь ты ничего головёшенькой своей кочерыжной, морячок. Муза меня посетила, Муза моя вдохновительная! – затараторил Гвидон Вишневский. – Остановиться не мог, взял кисть, кисть свою родную взял и начал творить. И повело меня творчество моё за пределы разума и всех границ возможных, что начертаны вокруг меня перепутьями космическими, где открываются мне незримые миры. – Ну, вот я сейчас вас и эту вашу гражданочку Музу в тюрьму и посажу. Сегодня будет такой же день, как и все предыдущие. Полковник посадит в тюрьму парочку-другую «злодеев», а потом выпустит их и посадит новых, ведь камеры у него в отделении были не резиновые, а своего часа «отсидеть» ждало ещё ого-го-го сколько голубчиков. И на протяжении всего дня, носясь за преступниками, «упаковывая» их и читая им нравоучительные лекции, уставший полковник так и не перестанет думать о возможности прогуляться до рынка. Исключительно с рабочим визитом, конечно же! Жилин думал, что уже давно зачерствел, что лишь работа и приносит ему пусть и обманчивое, но ощущение моральной стабильности. Но, быть может, теперь появился шанс, что где-то там, под тёмно-серой униформой теплится невероятное желание любить и быть любимым, как и у всех нормальных людей. Странная, с одной стороны, человеческая потребность, ведь без любви вполне себе спокойно можно жить. Но именно любовь делает нас сильными. И, как говорил один очень хороший парень, когда ты полон любви, ты непобедим.***
Ресторан «Канарейка» – своеобразная штаб-квартира, база организованной преступной группировки «Железные рукава», где творятся самые чёрные криминальные делишки не только города, но и всей области. Преступное, так сказать, гнездо условного Катамарановска, и верховный птиц этого гнезда сегодня запланировал деловую встречу. Встречу, которую никак не мог начать без одной не особо пунктуальной барышни, которая в очередной раз заставляла его ждать. Стороны собрались, помещение очищено от посторонних, охрана по периметру выставлена, пришло время начать диалог. Но вот Гриша Стрельников смотрит на свои здоровенные золотые часы, которые, казалось, носил сквозь непосильную тяжесть лишь ради понтов, и видит, как часовая стрелка стоит на двенадцати, а минутная уже встала на десяти и потихоньку ползёт дальше. Его терпение постепенно выкипало. Напротив главаря «Железных рукавов» за большим круглым столом сидел и напряжённо сверлил его взглядом мужчина в фешенебельном чёрном костюме с копной густых волос на голове, а за ним стояли ещё двое парней, и все они были в солнцезащитных чёрных очках (солидарность всех бандитников мира заключалась в этом неоспоримо крутом аксессуаре). И главарь приглашённых гостей вдруг изрёк что-то с возмущающейся интонацией на беглом английском, чем сию минуту вогнал «Рукава» в смятение. – Что он там сейчас прокурлыкал, кто-нибудь понял? – лидер ОПГ растерянно обернулся к своим, но Телефонист, Клавишник и Громила лишь пожали плечами и помотали головами. Тогда Стрельникову пришлось хоть как-то ответить своему потенциальному компаньону, даже несмотря на то, что тот его и не поймёт. – Слушай, отец, нужно дождаться ещё одного человечка... человечку... чело... – лидер замялся в нервном поту. – В общем, одну человеческую женщину. Она придёт, и мы с тобой поболтаем. Американец покривился, слушая русскую речь и ни слова не понимая, а потом взглянул на своих подельников и принялся сыпать негодованиями на своём родном языке, пользуясь ситуацией и беспардонно высказываясь о хозяевах. И на русский это переводилось примерно так: «Этот русский ублюдок не видит ничего дальше своих гнусных усов! Посмотрите на него, парни. Он думает, что я должен понимать его ужасный язык, ха!» И, пока он всё это изрекал, то громко восклицая, то тихо бубня себе в нос, главаря банды «Железные рукава» всё больше и больше накрывало неловкостью. Но больше – нервозной обеспокоенностью за вот-вот бы сорванные переговоры. И в этот момент в распахнувшиеся двери банкетного зала ресторана как раз вошла «человеческая женщина», без которой Григорий сегодня на этом маленьком собрании был, как без рук (ну, или без ног). – Если этот «ублюдок» услышит, какого вы о нём мнения, поверьте, ужасным вам покажется не только наш язык, – примерно так переводилась на русский та пафосная реплика, которую Виктория Скворцова бросила американскому бандиту, грациозно прошагав до стола переговоров. Она присела на стул (если выражаться точнее, мгновенно упала, торопясь впопыхах) рядом с лидером «Рукавов», начала суматошно рыскать в своей сумочке под неоднозначные пристальные взгляды присутствующих мужчин. Стрельников внимательно смотрел на неё, определённо, сдерживаясь от того, чтобы начать её отчитывать. Наконец-то найдя тот самый незаменимый аксессуар, без которого никак нельзя было выступать от лица «Железных рукавов», Вика быстро посадила на нос солнцезащитные очки и выпрямилась, показывая свою полную боевую готовность. Но неловкость всё ещё одолевала её, ведь лидер по-прежнему недовольно сверлил опоздавшую взглядом. Она пожимала плечами, отвечая на его молчаливую претензию, мол «Тысяча извинений, задержалась на работе». – Ну что ж, все в сборе, – подытожил Гриша. – Можем начинать. Английский язык не то, что бы был абсолютно подвластен Вике, но кое-что она всё-таки знала, по крайней мере, изъясняться и понимать носителей могла относительно хорошо. Любовь к иностранному языку ещё давно ей привил её любимый телеведущий Ричард Сапогов, чей английский был просто невероятно роскошным, элитным и фешенебельным, чтобы не влюбиться в него сей же час, как только голос Сапогова впервые касался слуха. Прошли года, и Вика смогла самостоятельно выучить базовый английский. Однако её уровня всё же не хватало, чтобы выступать переводчиком на важных бизнес-переговорах, так она считала. Скворцова пыталась объяснить это главарю «Железных рукавов» ещё в прошлый раз, когда имела неосторожность помочь незнакомым мужчинам в солнцезащитных очках в разговоре с англонейтивом. И к чему в итоге привёл тот бескорыстный порыв доброты? К тому, что сегодня Вика сидит за одним столом с бандитами и переводит им слова иностранных бандитов. Авторитет, власть и довольствие – с одной стороны. Риск и терзания совести – с другой. Это лишь поначалу предложение сотрудничать с «Железными рукавами» показалось девушке заманчивым. Она грезила о том, как будет самой крутой на районе, если все будут знать, что она вхожа в самую влиятельную ОПГ города. Все будут трепетать перед ней, бояться, считаться с её интересами. Но на деле вышло лишь то, что Вика начала выполнять разного рода приказы Григория Стрельникова (порой даже не связанные с переводческой стороной их изначального знакомства) за то, что тот оказывал ей услуги так называемого «крышевания», которые по факту были лишь маленьким пшиком в воздух по сравнению с той работой, что она делала для «Железных рукавов». В последнее время Вика всё чаще задумывалась о том, что ей надоело быть на побегушках и ничего существенного не получать взамен. Она убеждённо считала, что заслуживает к себе лучшего отношения. Нужно было знать себе цену. Вы спросите, почему же Виктория Скворцова с такими протестными мнениями до сих пор не развернулась и не ушла по-английски из этой «железнорукавичной» конторы? А виноват в этом был самый проблемный и непредсказуемый орган человеческого тела – сердце, чтоб его. – Он сказал, что не станет уступать вам шестьдесят процентов от общей доли выручки экспорта. Настаивал на раскладе пятьдесят-на-пятьдесят. Но я постаралась объяснить нашему американскому другу, что такой расклад будет выгоден обеим сторонам, и они ничего не потеряют, если откажутся от десяти процентов, – шепнула Вика лидеру по мере хода переговоров двух главарей бандитских группировок. – Я сказала, что они получат компенсацию в виде партии чистейшего русского самогона. И, кажется, не прогадала. Он думает над предложением. – Ха, – самодовольно усмехнулся Гриша. – А ты молодец, птичка, по-прежнему складно щебечешь, – и бесцеремонно разместил свою руку на её колене. Викина проблема состояла в том, что она умудрилась развить в себе что-то вроде влюблённости в лидера ОПГ «Железные рукава». Влюблённостью, конечно, может быть, это чувство назвать было слишком громко, но рядом с ним она ощущала очень жаркие и нервозные колебания в груди, а кроме того – не поддающееся контролю желание угодить ему, услышать похвалу, оказаться ему полезной. А что? Симпатичный, крутой, влиятельный, секси бандитник, возглавляющий шайку криминальных авторитетов города – чем не идеальная кандидатура, чтобы потерять голову! О его личной жизни она ничего не знала (разве, что парень с телефоном в его банде приходился ему сыном), а из-за перчаток даже не могла понять, носит ли он обручальное кольцо. Поэтому Вика однажды непроизвольно решила для себя, что Стрельников абсолютно свободен, и угодила в ловушку собственных чувств. Она не хотела ничего испытывать к лидеру ОПГ. И тем не менее... И тем не менее, в последнее время у неё наконец-то получилось выкинуть из головы свою недостижимую любовь. По крайней мере, в последнюю неделю. Потому что в эти дни её голова оказалась занята другим усатым красавчиком, не менее импозантным, не менее крутым и, признаться честно, куда более интригующим. Полковник Жилин тоже был идеальной причиной потерять голову, пускай Вика пока и с трудом могла это признать. И всё бы ничего, да только если бы не был он ментом. Всё бы ничего... Кто бы мог подумать, она уже и условия мысленно выставляет! А ведь ещё совсем недавно Жилин был для неё совершенно не рассматриваемым вариантом. Но тот букет... Вике казалось, что, как только она внесла его в свою квартиру, что-то вдруг переменилось где-то там высоко-высоко за непроглядной перестой дымкой облаков и где-то очень глубоко внутри неё, в тех потаённых уголках сердца, куда даже ей самой было не пробиться. Чёрт! Она же начала переваривать эмоции от прикосновения лидера «Железных рукавов», так в честь какого это, извините, праздника в её мыслях опять Жилин! Да что же это, чёрт подери, такое! Час потребовался криминальным боссам, чтобы довести свои переговоры до логического завершения и прийти к какому-никакому соглашению. И вот теперь Вика стояла подле лидера и переводила ему прощальные слова от уже довольно дружелюбно улыбающегося американца, а также – польщённые слова довольного удачно сложившимися делами лидера, пока их подручные неподалёку искали друг с другом общий язык. – Он благодарит вас за оказанное понимание и надеется на успешное сотрудничество, – сообщила Вика железному, когда американец изъяснился. – Нет проблем, – ответил тот, не без ехидства улыбаясь уголком рта. – Как говорите вы, американцы: кто на компромисс идёт, тот бабло лопатой гребёт, – и коварно захихикал, а потом через пару секунд нерасторопно запнулся, стушевался и добавил, обращаясь к своему персональному переводчику: – Это не переводи. Вика с улыбкой закатила глаза и перевела американцу то, что нужно было лидеру ОПГ. Она была рада, что всё это наконец-то шло к завершению, что на сегодня её дела с «Рукавами» уже почти уложены. Затем мужчина с роскошной шевелюрной причёской вновь принялся что-то говорить, а Вика начала параллельно переводить его: – «Я пошёл вам на уступки, а теперь вы будьте любезны оказать мне маленькую, совершенно безобидную услугу. Ваша переводчица очень обворожительная и умелая. Сегодня мы с вами сумели достичь понимания во многом благодаря ей, – и, произнося это, Вика смущённо заулыбалась, зачесывая прядь волос за ухо. Она совсем не почуяла, чем это всё пахнет. Но, как только она перевела следующую реплику, улыбка смелась с её лица. – Может ли она... сейчас... проехать с нами для наших следующих переговоров? Боюсь, у человека, с которым мы собираемся вести беседу, может не оказаться специально обученного человека. Что скажете?» Всё это Вика произнесла уже очень настороженно, растерянно, обезоруженно, словно её в этот момент внезапно огрели чем-то тяжёлым меж лопаток. Вика быстро взглянула на лидера, опасаясь и одновременно ожидая его ответа. Но почему она вообще должна была ждать его вердикт, ведь речь шла о ней! Она – человек, она – не вещь, и только ей решать, что делать, когда, с кем и с каким настроением. – Босс, я ни с кем и никуда не поеду, – негромко сказала девушка, так, словно боялась задеть американца своей вероятной грубостью (совсем забыла в панике, что он её вовсе и не понимает по-русски-то). Она уже заметила, как лицо Стрельникова подёрнулось в смятении, расцветшем из неожиданности. – Да ладно тебе, перестань, – ласково произнёс он. Сейчас начнёт давить и уговаривать. – Не-е-е-ет, даже не думайте. Нет, я не поеду, – Вика отшатнулась, словно боялась, что сейчас может угодить в какую-нибудь ловушку. – Я же совсем не знаю этих людей. Меня, знаете ли, в детстве воспитали и в голову вложили, что с незнакомцами никуда ездить нельзя. – С какими ещё незнакомцами, ты не путай, мать, – Григорий взял свою переводчицу за плечо и отвёл на пару шагов в сторону, наклонился поближе и заговорил с поучительной интонацией: – Это же теперь наши деловые партнёры. Мы с ними только что сделочку заключили, они – наши друзья. И мы должны быть любезны с нашими новыми друзьями, чтобы показать, что с нами приятно сотрудничать. – А я-то здесь при чём? – куксилась Вика. – Ну как это... Ты ведь тоже часть нашей, так сказать, семьи. Маленькая, скрытая от посторонних глаз часть, – и он ласково погладил девушку по спине между лопаток, как свою самую любимую кошку. – Будь это не так, я бы тут не распинался перед тобой. Обошлись бы без прелюдий – просто заставил бы выполнить приказ. Но я не могу с тобой так поступать, птичка, ты ведь это понимаешь. И в ловушку она действительно угодила – в ловушку своих дурацких чувств, проиграв очередную битву. Он подкупил её, скормил ей то, что она так рвалась услышать, и, даже несмотря на то, что Вика всё это с трезвостью осознавала, ей всё же не хватило храбрости противостоять настойчивости бандита. Вот так вот: смелости драться с милиционерами хоть отбавляй, а как сказать «нет» человеку, который её нагло использует, мы не знаем! Она согласилась в итоге. Ей пришлось согласиться, иначе она бы долго потом мучила себя страхом вылететь из зоны доверия лидера ОПГ. Вика сколько угодно могла уверять всех вокруг и саму себя, что ничего серьёзного к лидеру «Рукавов» не испытывает, но лишь самым тёмным ночам были известны её откровения – слышны грузные вздохи и скрип сердца. Ничего не поделать, Григорий Стрельников уже всё решил за неё, а потому уверенно сообщил американцу, что девушка поедет с ними на переговоры (опять же, совершенно забыв, что его русские изъяснения он всё равно не понимает). И уже очень скоро Вика обо всём пожалела. Совсем скоро, спустя буквально полчаса, она уже проклинала и американцев, и «Железные рукава», и Стрельникова, и того чёрта, что дёрнул её в тот злополучный день помочь бандиту перевести с английского пару фраз. Ведь всё это в итоге обернулось против неё.***
Длинноногая худая чёрная кошка прошмыгнула под колёсами небольшого фургона «УАЗ» и ушло юркнула под ногами грузчиков, выкидывающих из кузова уазика друг другу в руки плотно набитые коробки. Круглая женщина с волосами цвета лимонной кожуры вышла на порог своего магазинчика, перед которым раскрывались дверцы кузова, уставила руки в бока и принялась причитать мужикам на ухо, чтобы глядели в оба и держали коробки с ценным грузом крепче в своих «трясущихся с бодуна руках». «Не каркай под руку, мать!» – прикрикнул на неё в ответ один из рабочих. И тут ноги его спутались, из-под них с одичалым шипением вылетела кошка, и мужчина вместе с коробкой и её ценным содержимым рухнул на землю. В картонных стенках что-то жалобно задребезжало и, кажется, разбилось. И весь рыночный аул сей миг утонул в трёхэтажном мате и стрекочущем женском крике. А грациозная желтоглазая мурчащая красавица, спровоцировавшая очередную базарную перепалку, уже беспечно наблюдала за учинённым ею беспорядком с прилавка цветочного ларька и непринуждённо лизала лапку. Две продавщицы напротив пустующего цветочного ларька громко разговаривали о какой-то там Людке и об её пьющем муже, раскладывая по прилавкам трикотаж. Викин цветочный ларёк соседствовал с их палатками ещё с тех времён, как цветами здесь торговала ещё её бабуля, и эти две тётушки уже стали ей отчасти какими-то родными – всегда помогут, чем смогут, всегда поддержат добрым словом или тёплой компанией, займут денег, если прижимает, поделятся ценными сведениями. Вика ничего не смыслила в их разговорах о чьих-то пьющих мужах, о скачках цен на гречу, о народных целительных средствах и о чём бы то ни было ещё. И тем не менее, она часто любила просто сесть рядом и послушать, как увлечённо они болтают друг с другом, как рассказывают про свою жизнь. Самую обычную, приземлённую жизнь среднестатистического человека, но эту свою заурядную жизнь эти тётушки преподносили так, словно приключенческий фильм. Вот, почему Вике нравилось слушать их. Сегодня же молодой подруги с ними не было. Уже вот как пару часов ларёк пустовал, а на его прилавке обосновалась незваная усатая охранница. Но кто-то третий всё же вклинился между увлечёнными женскими сплетнями; кое-кто вдруг всё-таки прервал их увлекательную беседу. Под козырёк торговой палатки заглянул усатый мужчина по форме – полковник милиции Жилин С.О., и в настроении наш полковник пребывал явно приподнятом. – День добрый, гражданочки, – поздоровался Жилин. Как и всегда, его глаза сначала рыскали где-то под ногами, а уже потом неохотно поднялись на двух перепуганных его появлением женщин. Какой же день был добрый, коль мент на пороге нарисовался! – Ой, товарищ милиционер, я вам честно клянусь, не брала я эти несчастные два абрикоса, сдались они мне! Михалыч, старый козёл, наговаривает на меня, не видел он ничего, хрен он слепошарый. А я что? Я ж ведь просто мимо шла, никого не видела, ничего не трогала, – затараторила одна из тётенек, выкатив глаза и активно жестикулируя, словно вытанцовывая какой-то очень странный обрядный танец перед сотрудником милиции. – Вы лучше поинтересуйтесь у него, когда он собак своих перестанет на рынок таскать. Сил нет терпеть уже! Нерасторопная озадаченность выписала на лице полковника неровные тени смятения. Он, само собой, до конца выслушал женщину, неожиданно распалившуюся на какого-то своего недруга-коллегу, а затем сказал: – Интересно-интересно, интересненько... Разберёмся, голубушка, обязательно разберёмся с этими вашими абрикосами, и с собаками тоже разберёмся. Но потом. Попозже как-нибудь. Сейчас у меня другое дело, – и изложил суть визита: – Пришёл тут к вам, значит, спросить... А где это ваша соседка? Что-то, ларёк открыт, продавца не видно. Что это за дела такие! – Викуська-то? А она как часа два-три назад отъехала со своим этим блатным хануриком в пальто, так и нет её до сих пор. – Николавна, ты чего несёшь-то! Чего собируху-то какую-то собираешь! – вторая продавщица мигом подпрыгнула со своего стульчика и одёрнула подругу, нахмурила широкий блестящий лоб, будто бы та по глупости сболтнула какую-то невероятно важную гостайну. А потом она мило улыбнулась милиционеру и попыталась исправить ситуацию, сказав: – Она отлучилась помочь своей бабушке. Девочка очень заботливая, печётся о старушке. А что такое, провинилась где-то? – Да, нет, в общем-то. Я просто это, ну... как бы... – Жилин замялся, невольно начал теребить кончик носа, старательно подбирая правильные слова. – Ну это, ну... Цветы хотел купить, что непонятного-то! Почему он вдруг оказался на этом рынке, зачем, почему и с какой целью, Жилин и сам не сразу понял. Сегодняшний рейд подходил к концу, и полковник держал путь к отделению милиции, когда вдруг заметил, что проходил мимо знакомого рынка, где вчера поучаствовал в увлекательном забеге. И что-то само по себе какой-то потусторонней магической силой потянуло его в ряды. И полковник думал: он пришёл по работе? Ещё раз спросить про маньяка? Или купить цветы? Или, может быть, арестовать совсем потерявшую страх девушку за вчерашнее неподобающее поведение с оперуполномоченным при исполнении? Жилин упрямо искал оправдания своей неожиданной прогулки по рынку, пока ноги сами собой несли его мимо прилавков с тряпками и посудой к цветочному ларьку. Нет, думал полковник, не цветы, не маньяк и не арест... Просто она. Просто желание увидеть её. «Блатной ханурик в пальто»? Так ещё и «со своим»! И с кем же это наша маленькая язвительная барышня ускакала в разгар рабочего дня? И стоит ли, думал Жилин, ему вообще переживать об этом? Как-то вдруг на душе стало... неспокойно, словно там, внутри него, в маленьком мирке портилась погода, и небо заволокли грузные серые тучи. Из навалившихся, точно снежная лавина, раздумий полковника вырвал искажённый мужской голос, донёсшийся из динамиков служебной рации: – Девятый, приём. – На связи, – важно ответил Жилин, как только достал из кармана кителя увесистый современный девайс и поднёс его к усам. Он отвернулся, отошёл на пару шагов, чтобы не смущать дам своими рабочими разговорами, пока те за его спиной устроили немое кино с пантомимой, где одна продавщица осуждала вторую за длинный язык, а вторая пыталась оправдаться. – Только что накрыли сутенёрский притон. И главный фраер там, по ходу, турист. Их, короче, всех вместе с девочками к нам организовали, так что дуй в участок, надо разобраться. – Уф... Понял. Выезжаю. Напасть на напасти напастью погоняет! Эх, и не везло сегодня полковнику! Спрятав рацию обратно в карман, Жилин обернулся к женщинам (которые резко прекратили беззвучную перепалку и заулыбались) и неловко усмехнулся, будто бы извиняясь. – Труба зовёт, – сообщил он. – Ладно. Аревидерчи! – и, отсалютовав от виска, двинулся с места. – А, товарищ милиционер! – окликнула тётушка. – Может, Викуличке что-нибудь передать? Жилин остановился, подумал было, что и вправду хотел бы оставить им какое-нибудь сообщение для гражданки Скворцовой. Но за те пять секунд, что он нервозно вздыхал и складывал из этих вздохов слова, он так и не нашёл, что сказать. А потом ответил, махнув рукой: – Нет. Нет, я думаю, передавать ничего не надо. Сам потом как-нибудь. А вы, знаете, вообще ей ничего не говорите. Ну, про то, что я приходил и спрашивал её. Пущай, – с последним словом на губах полковника пробежала улыбка. Неправдоподобная, обманчивая, грустная улыбка. И милиционер ушёл, его серо-синий китель быстро скрылся за уголками палаток и киосков. Потому что у занятого милиционера имелись дела поважнее всех этих сентиментальных минутных порывов, мешающих работе. Как, собственно, и у продавщицы из цветочного ларька. Верно же?..***
Глубокий вдох, чтобы не задохнуться, один, второй, третий и так – до бесконечности, пока не начнёт темнеть в глазах. Затхлый воздух тюремной камеры стал слишком тяжёлым, слишком густым, чтобы проходить через глотку. Страшный разрывной вой сирен гудел повсюду. Сверху, снизу, справа, слева – куда не кинься, везде этот сводящий с ума полоумный крик синих милицейских мигалок. Снова. Сколько же можно! Сколько можно-то, Вика! Сердце работало на износ, как заведённая печатная установка, с которой за секунду сходит несколько десятков свежих газет. Скворцовой давненько не было так страшно, как теперь, когда она, казалось бы, в очередной раз оказалась за решёткой, но теперь всё намного серьёзнее. Теперь она не может встать в позу, не может нахмурить лоб, надуть губы, выпустить из раздувающихся ноздрей негодующе свистящий поток воздуха и начать петь тирады о цветении несправедливости. Потому что теперь всё по-настоящему, теперь она действительно вляпалась по самые не могу. «И как же так вышло?» – спрашивала себя схватившаяся за голову девушка, чьи широко распахнутые глаза, не мигая, уставились перед собой лишь с одной эмоцией – ужасом. А ведь всё это плоды её слабости! Она не смогла отказать Григорию Стрельникову. Она не сумела отстоять перед ним свою точку зрения. Она прогнулась под тяжестью своих дурацких чувств, которых совершенно не хочет иметь к тому человеку! И это лишь она сама виновница всех своих бед. Вика думала, что больше никогда не станет этого делать, что отучила себя от самобичевания, и вот она снова ненавидит себя. Она могла позволить себе тихо заскулить, сдерживая крик и плач, сдерживая саму себя от взрыва, ведь небольшая камера и без того тонула в девичьих всхлипах и рыданиях, и на их фоне викины тихие завывания себе под нос были просто каплей в море. Да, не одна она была в ужасе, не одна она сейчас думала: «Я хочу домой, пожалуйста, я не выживу в тюрьме». Бедных девочек, кто-то того же возраста, что и Вика, кто-то – помладше или постарше, но, как правило, все слишком молодые, чтобы ставить на своей жизни крест, вытащили из тёмной коробки и бросили в тесную клетку, приняв их всех за путан, и оттого быстро заимев к ним отвращение. Но никто из повязавших этих бедняжек сотрудников милиции не хотел прислушиваться к словам дам – они потерпевшие, они не преступницы. Массивная металлическая дверь в конце плохо освещённого коридора скрипнула, по стенам следственного изолятора побежало эхо приближающихся шагов. Вика ощутила этот грохот в каждой нервно дрожащей части своего тела, во всех своих внутренних органах. Когда в замочной скважине задребезжал ключ, Вика рискнула поднять глаза, хоть и боялась, хоть и дрожала, и увидела, как дверь камеры распахнул уже, кажется, слишком хорошо знакомый ей полковник. – Скворцова, на выход, – пригласил её Жилин, характерно махнув головой вбок. Вика застыла: ей показалось, что она не понимает, что он говорит, словно забыла, как расшифровываются элементарные звуки. Её всё ещё оглушал шок от того, что ей пришлось пережить. Тогда Жилин лишь слегка повысил голос и поторопил её: – Давайте-давайте, быстро, некогда мне тут вот это вот ваше всё. Голос милиционера звучал взвинченно, звонко, брови хмурились, лоб полосили морщины. И, тем не менее, он не выглядел так, как те ОМОНовцы, что выломали дверь с ноги и скрутили ни в чём не виновных девушек без суда и следствия. И на мгновение, когда Вика увидела в этих удручающе мрачных и давящих стенах лицо полковника Жилина, она подумала: «Слава Богу!». Ведь где-то в глубине души, признается она потом себе, она ждала его. Времени на раздумья не было, как, собственно, и моральных сил. Жилин либо поможет ей, либо окончательно потопит. Права выбора у неё не было – принять придётся любой исход. И Вика пошла с ним.***
Кабинет полковника мог бы навеять по-специфичному приятные воспоминания: вон там, в углу, стояла её гитара, которую Жилин отобрал у неё на улице, а вон к той решётке она приковала его наручниками и с победоносной ухмылкой ликовала над поверженным милиционером, здесь, в одноместной камере, она ютилась вместе с Розой Роботом и Шершнем. Но воспоминаниям не было места в переполненной звоном голове. Вика смотрела перед собой выкатившимися глазами, пыталась прийти в себя, но получалось с трудом. За то время, что Жилин вёл её по коридору (без сопроводителей, без наручников, без чего-либо ещё, что дало бы повод полагать о его агрессивном настрое против неё), она не проронила ни слова, не возмутилась, не бросалась громкими заявлениями по типу «ох, и не дослужиться вам до генерала, голубчик», и это, по правде говоря, насторожило Жилина. Знал он эту бойкую гражданочку всего-ничего, но уже мог с уверенностью сказать, что вот такое её пассивное состояние – не есть хорошо. Она была бледна, как мел, напугана, как маленький котёнок один на улице в мокрую осеннюю погоду. И двигалась она невпопад, как дефектная кукла, словно боясь каждого своего движения и движения милиционера. Под нервозный стук кончика ручки по столу полковник Жилин и Виктория Скворцова гладили тишину в кабинете, молчали, нагнетая обстановку. Жилин упрямо не сводил с неё глаз, но девушка просто приросла взглядом к чему-то, что было недоступно его взору, и замерла, как кадр поставленного на паузу фильма. Жилин даже представить себе не мог, что она может быть настолько напуганной. Она – та, кто лупила его по рукам за гитару! – Значит, вы у нас не только уличная артистка и цветочница, но ещё и... – Жилин махнул головой, сглотнув конец предложения. «Путана»? Это он хотел сказать? Да, именно это слово и крутилось на языке, но он не смог позволить себе озвучить его. Слишком уж неприятное слово. Взгляд перепуганных карих глаз наконец-то обратился к милиционеру, и его обладательница произнесла таким не свойственным ей осипшим подавленным голосом, расколов непроницаемый купол вокруг себя: – Я не виновата. – Вика выбралась наружу, оказалась вне своего остолбеневшего состояния, сковавшего её по рукам и ногам, и она готова была кричать. – Я не... Я не виновата. Я не та, за кого вы... – голос дрожал какое-то время, точно дождевая капля, силящаяся упасть с края мокрого листа. – Меня обманули. Меня притащили в то место обманом! Пожалуйста, поверьте мне, полковник, пожалуйста! Прошу вас, в этот раз всё... всё по-настоящему. Неловкость от того, что ей всё-таки пришлось признаться вслух в своём коварстве, Вика решила оставить на потом. Сгорит со стыда как-нибудь позже, если ситуация разрешится таким исходом, при котором сгореть со стыда будет уже не так страшно. А пока что она могла лишь снова взывать к сердечной доброте Жилина, но теперь уже – без задней мысли, без вероломства. Это было неправильно. Но правильность сейчас волновала стоявшую на краю пропасти девушку в последнюю очередь. Видимо, от горючей смеси волнения, нервов, паники и ужаса Скворцова теряла над собой контроль, а потому тараторила. Жилин замахал руками, пытаясь её перебить: – О-о-о, ну-ка, стоп-стоп-стоп, хорошая моя. Перво-наперво, успокойтесь, тихо. Куда вы так полетели, как на пожар, я ж вас никуда не гоню, ну чего вы, – голос его звучал ласково, успокаивающе, как в беседе педиатра с его маленьким пациентом. – Рассказывайте. Медленно, чётко и понятно, всё по делу: кто, где, кого, когда и с какой целью. Пододвинувшись поближе на жалобно скрипнувшем под ним стулом, Жилин завалился локтями на стол, сцепил руки в замок перед собой и приготовился внимать. Вика взглянула на него так, словно искала причины, чтобы не доверять милиционеру. Но этих причин не было, а доверять ему именно здесь и именно в эту минуту хотелось больше всего на свете. И девушка, набрав в грудь воздуха, пересилила свой шок и попыталась объясниться: – Я хотела отказаться, я пыталась, я знала, что не должна в это ввязываться. В конце концов, не моя это забота, не подписывалась я на такое. Но босс сказал... Чёрт, зачем я слушала его! Зачем я вообще его слушаю! Нужно было сказать «Нет», развернуться и уйти, ещё тогда, ещё в самый первый раз! Боже мой, какая же я идиотка... – тяжело вздохнув, Вика согнулась над своими коленями и уткнулась лицом в ладони. Если бы Жилин хоть на йоту понимал, как связать те расплывчатые обрывки рассказа, которые изрекает Вика, он бы, честное слово, тут же что-нибудь придумал. По правде говоря, выслушивать причину, по которой эта девушка попала в беду, он если и хотел, то как-нибудь потом, а сейчас, прежде всего, нужно было сделать что-то, что хоть немного успокоит её. Но если бы он только понимал! – Я должна была оказаться на деловой встрече, – как только выскребла из себя ещё пару крох какого-никакого спокойствия, Вика продолжила. – Понимаете, я немного знаю английский язык. Они хотели, чтобы я переводила. А потом меня привезли в какое-то странное место, закрыли в каком-то грузовике, где было много других девушек, и они все плакали, а какие-то из них были... под наркотой, что ли. Или вообще... того... Ах, господи-боже! – тошнота подступала из-за всех этих рассказов, и Вике совсем не верилось, что это и вправду произошло с ней. Ну вот, теперь уже хоть что-то внятное, от чего можно отталкиваться и делать выводы. Только вот... Это новая уловка, на которую Жилину снова суждено попасться, или всё-таки самая настоящая, чистая правда? Полковник хотел бы знать. Старые настенные часы с золочёнными на красном серпом и молотом на фоне циферблата громко ходили, взбивая молчание, вновь образовавшееся между полковником и задержанной. Вике казалось, что это тиканье отсчитывает ей минуты до приговора, до страшного суда, после которого её жизнь расколется на «до» и «после». И не будет больше гитарных аккордов, не будет цветов и весёлых погонь от странных милиционеров. – Что со мной будет? – спросила она, робко взглянув на полковника Жилина. – Ну что тут говорить, – заключил тот. – Если этот иностранный товарищ в делишках своих грязных не сознается, то присядете вы, голубушка, лет на десять, пятнадцать, семнадцать... И тут она неожиданно как разрыдается! Мигом закрыла лицо ладонями и завыла, точно раненный зверь, так разрывно и так жалобно, что даже у самого неотёсанного чурбана сердце бы защемило. Дурак! Какой же ты дурак, Жилин! Собирался же успокоить её, и что, по-твоему, «присядете вы, голубушка, лет на десять» звучит обнадёживающе? Да в каком, блин, месте! Порой у него всё именно так и случалось: Жилин хотел делать, как лучше, а получалось ровным счётом наоборот и с совсем противоположным эффектом. Кабинет полковника милиции стремительно заполнялся всхлипами и задыхающимися стонами девичьего отчаяния. Жилин сию секунду подорвался со своего кресла, поспешил к рыдающей девушке. Как и любому нормальному мужчине, ему стало жутко не по себе рядом с такой очаровательной, но плачущей дамой. – О-о-ой, ну чего вы, ну, перестаньте, господи, ну зачем, – сказал Жилин, обогнув свой стол и присев на его край. Ему хотелось коснуться её, чтобы проявить простую человеческую поддержку, но решимости для этого ему всё ещё не хватало. – Что вы, ей богу, устроили, как будто умер кто-то, тьфу-тьфу-тьфу, – постучал три раза по столу. – Хоронить Вам придётся разве что платьишко своё. Не уследили, да? Жалко платьишко-то, красивое. Платье у Скворцовой – бледно-жёлтое с вышитыми синими нитками птичками – и впрямь было испорчено: когда те уроды, называющие себя «американскими бизнесменами», раскрыли свои карты и потащили её в грузовик, Вика так отчаянно сопротивлялась, что и не заметила, как порвала своё чудесное платье, и теперь подол был увешан рваными лохмотьями. Красные блестящие глаза в пренебрежённом осуждении поднялись на полковника, хоть Вика до последнего и не хотела, чтобы он видел её лицо в таком состоянии. Что за несусветную дичь он несёт! Разве платье имеет сейчас хоть какое-то значение! – Весело вам, да? Шуточки шутите? – скривилась она. – Мне, вот, вообще не смешно, я не хочу в тюрьму, – и снова завыла, разрываясь плачем, жмуря глаза, щипающие солёной водой. – Всё будет хорошо, не переживайте, – негромко произнёс Жилин, украдкой озираясь по сторонам, прислушиваясь, не стоит ли кто под дверью, не слушает ли кто их разговор. – Отмажу я вас. Заканчивайте только вот эту вот сырость мне тут разводить. Честное слово, ну, правда, не стоит оно всё ваших слёз. Всё, не плачьте, успокаивайтесь, давайте. И на последних словах он всё-таки решился! Его рука сама собой потянулась, без труда достала до девушки и легла на её плечо, утешающе мягко похлопывая. Жилин был уверен, ей это сейчас нужнее всего, пусть даже в её глазах и застыла обескураженность. Вика застыла без движения, приросши ошарашенным взглядом к милиционеру. Он только что сказал что?! Ей не послышалось? Нет, ну точно послышалось. Не мог он так сказать. Это мозг над ней издевается, дразнит её, показывает иллюзии, подбрасывает слуховые галлюцинации. Наверное, всё на самом деле было бы так, если бы Жилин и вправду не выглядел таким озабоченным и осторожным, словно это он сам сейчас в данный момент и совершал самое страшное преступление. И она с открытым ртом смотрела на него, на эту его скромно горящую отвагу, вновь, как и в прошлый раз, родившуюся из недр доброго сердца мужчины, желавшего быть хорошим вопреки своему суровому виду. Смотрела и чувствовала трескавшуюся под ногами хрупкую материю. Она сейчас... упадёт? Рука полковника ушло юркнула под форменный китель, и в следующий миг он протянул гражданке Скворцовой носовой платок. «Боже, почему он вдруг ведёт себя так мило!» – отринув свои незыблемые упрямство и дерзость, Вика наконец-то позволила подобным мыслям захлестнуть её и до краёв наполнить чувствами, тёплыми, густыми, искрящимися, но какими именно – она не ведала. Тревога трусливо отступила перед напором рьяного замешательства. – Почему?.. – спросила Вика, глядя на тёмно-бордовый платок, а затем подняла глаза на Жилина. – Почему вы это делаете? Помогаете мне. Я же вас обманула... в прошлый раз. Хамила вам, руки распускала, обездвижила. Я думала, вы меня недолюбливаете, честно говоря, и только и ждёте удобной возможности проучить, упрятать за решётку. – Ну, прям уж, – отмахнулся Жилин, сконфузившись чуть-чуть. – Нет, характер у вас тот ещё, тут лукавить не стану. Но я, знаете, человек отходчивый. Обиды долго не держу, отпускаю обиды все. Ну а зачем, несерьёзно это как-то. Тем более, девушка вы явно хорошая. Я, вон, по глазам вижу, что хорошая. Вредная маленько, но хорошая, – и из-под усов засветила мягкая добродушная улыбка, похожая на первый лучик солнца после пасмурной погоды. А он всегда был таким приятным мужчиной? Даже в тот день, когда отбирал гитару у неё на улице и оставил несчастную девушку сидеть прикованной к скамье? И в тот день, когда сам оказался прикован ею к пруту решётки? – Значит, вы меня отпустите? – Вика всё же уточнила, чтобы не попасть впросак с ложными надеждами. – Ну, вот ещё, конечно. Десять лет будете пятнадцатью сутками отсиживать, дорогуша, вы что, думаете, всё так просто делается? – на миг он превратился в строгого непреклонного полковника, а затем, увидев, как девушку одолел очередной ступор, выдохнул усмешку и успокоил: – Шучу я, шучу. Отпущу, не переживайте. Сейчас, вот, только, протокольчик заполним, и полетите. Вика улыбнулась, будто бы шутка ей понравилась, но выглядело не очень правдоподобно. Если он «пошутит» так ещё раз, она чем-нибудь в него запустит, это уж точно. Но не сейчас, определённо, не сейчас. Ведь этот мужчина, которого ещё недавно она просто терпеть не могла, сегодня спас ей жизнь. Вслед за чувством благодарности вмиг подоспел и стыд: она ведь так отвратительно себя с ним вела всё это время! Но, если верить, Жилину, он уже забыл то, что было на прошлой неделе, и не держит зла. И тут Вика вспомнила букет, тот самый, что теперь стоит дома на комоде и наполняет комнату дивным сладким ароматом, и аромат тот сдавливает голову пытливыми думами. Следом нагрянули воспоминания и о взгляде, что обронил растроганный милиционер перед вымаливающей пощаду девушкой в клетке. И вихрем закрутилось внутри чувство горячего волнительного трепета от нагрянувшего тепла, какое не излучает, казалось, даже самое распалённое солнце в тридцатиградусную жару. Тепло таилось в этом человеке – в мужчине, что сидел напротив, что-то быстро записывая в журнал. И в этот момент, как бы сильно ей не приходилось держать себя в руках, сердце Скворцовой Виктории Натальевны окончательно растаяло. – Вот, держите, – когда Жилин закончил строчить в журнал, он написал ещё что-то на отдельном листе, а потом встал из-за стола и протянул этот лист Виктории. – Покажете на выходе дежурному и, как говорится, скатертью дорожка. Никто вас задерживать не станет. Только, прошу вас, ради всего святого, гражданка Скворцова, не вляпывайтесь вы больше ни в какую ерунду, ну, не ищите себе проблем. А вдруг, представьте, не оказалось бы меня сегодня здесь, и всё, пели бы уже свои песенки в местах не столь отдалённых. Осторожнее с этим давайте мне. Он переживает... Он что, действительно за неё переживает? Ему важно знать, что она в безопасности, и не играет в неприятности? Чёрт возьми, и почему эти вопросы – чем больше их рождалось, тем сильнее тяжелела грудь – призывали на глаза слёзы? Приятные слёзы. И тут Вика позволила себе забыться на мгновение. – Полковник... – сделав глубокий вдох, девушка быстро подступилась к стоящему напротив неё милиционеру и заключила его в крепкие объятия, какие бы никогда, наверное, не позволила бы себе, не будь сейчас так обуяна чувством небывалой радости и огромной благодарности. Объятия, Вика была уверена, были лишь малой частью того, чем она может отблагодарить Жилина. – Спасибо вам. Большое-пребольшое спасибо! Не то, чтобы этот её жест был для Жилина неожиданным... Он был слишком неожиданным! Несколько секунд полковник нерасторопно стоял, выкатив глаза, мечась взглядом по сторонам и не понимая, что должен делать. Она была прямо перед ним – девушка, о которой он непозволительно много думал в последнее время – так близко, но при этом не толкалась и не лупила со всей дури, как было, например, в той погоне по рынку. Она крепко обнимала его за шею, прижимаясь всем телом, чуть привстав на носки, такая тёплая, слегка напряжённая. Жилин осторожно поднял руки, ненавязчиво положил их на спину девушки – главное, не позволить себе ничего лишнего. А лишнего в голове было неприлично много. Признаться, Вика могла обнимать его и дольше – это оказалось очень приятно – но понимала, что наверняка выглядела очень странно, поэтому быстро отстранилась. Достаточно для первого раза. Для первого... А что, будут и другие? Слишком быстро отпрыгнуть всё равно не получилось: несколько прядей её волос запутались в усах полковника, и он ещё какое-то время, сконфуженно ухая, с особой осторожностью отцеплял её волосы от своих усов. И из Вики даже вырвался крохотный смешок: такая милая глупость. Уже собравшись уходить, она попыталась вернуть платок полковнику Жилину, который после объятий выглядел, как наевшийся сметаны кот, только неумело конспирирующий своё довольство. Но полковник не взял платок. – Оставьте, – сказал он, когда Вика протянула ему платок в раскрытой ладони, а он сомкнул её пальцы в кулак и отодвинул от себя. – Потом как-нибудь отдадите. При следующей встрече. – Так мы не прощаемся? – игриво улыбнулась девушка. – Да с вами тут попрощаешься, как же! Бедовая вы дама, гражданка Скворцова. То одно у вас, то другое, понимаешь ли. За вами глаз да глаз нужен. – Под вашим чутким надзором я вряд ли пропаду. Что ж, до свидания, полковник Жилин. Обязательно возвращайтесь за платком. Её улыбающийся взгляд совершил пару прыжков под ноги и обратно, взмахи длинных ресниц разогнали некогда присутствующее недоверие, прогнали его прочь, и девушка ушла, оставив после себя немереное скопление вопросов, но теперь уже Жилин провожал её из своего кабинета с куда более приятными чувствами, чем в прошлый раз. Они оба больше никогда не смогут смотреть друг на друга так, как прежде. После этих слов и взглядов. После этих объятий. Наверное, для чего-то очень важного всё это сегодня и произошло. Да, верно, Виктория Скворцова прошла испытание леденящим душу страхом, чтобы на стенках её разума раз и навсегда раскалённым металлом вырезались слова, кричащие незыблемыми правилами, которыми она больше не рискнёт поступиться. Первое: никогда больше даже на секунду не сметь прикасаться к бредовой мысли о том, что она якобы влюблена в лидера ОПГ «Железные рукава» Григория Константиновича Стрельникова. Второе: не позволять ни одному мужчине помыкать ею, даже если это бандитник в авторитетных усах. И третье: не бояться заводить друзей в лицах тех, кто тянется к ней, даже если это мент с нехилым таким прибабахом. Кто знает, авось, не сегодня, так завтра этот мент подарит тебе букетик и отмажет от тюрьмы. Поди знай, может, завтра, может, через неделю-две, через месяц, а может быть, прямо здесь и сейчас, его прибабах вдруг покажется... даже очень милым.
