Nián Shòu

      — Здравствуй, Хуайсан, давно не виделись. Вижу, с каждым годом ты прекраснее и прекраснее — затмеваешь луну и посрамляешь цветы , — эта чертова лесть как корица — уже приевшаяся пряность, потерявшая свои вкусовые качества и оседающая на языке разве что надоедливой, противной оскоминой. Хуайсан знает, какие пышные красивые букеты пустых слов Гуанъяо способен собирать. Он даже старается не обращать внимания на то, что последней идиомой ему сделали комплимент, как какой-нибудь там Дяочань. — Твои волосы еще больше отросли, правда? Уже длиннее, чем у дагэ, тебе очень идет.       Хуайсан скрывает режущий оскалец за любимым распахнутым веером, не так давно подаренным Минцзюэ. Пять лет. Подумать только, какие они оба упертые. Их борьба, в которой лишь одна сторона — Хуайсан — знает о своем истинном противнике, продолжается целых пять лет. Вот только Хуайсан уже подумывал о том, что Гуанъяо, наконец, сдал позиции и оставил Цинхэ Не в покое — слишком долго не появлялся на их маяках. Но вот он снова здесь, в канун Праздника Весны, протягивает подарок так, словно ничего никогда не происходило, с этой тошнотворно вежливой улыбочкой, скрывающей смоченные ядом лезвия ножей. Мед на устах, за пазухой — нож.       Гуанъяо ведет себя так, словно не пытался убить Минцзюэ десятки раз разными способами, тайно и подло, как крыса, сомкнувшая свой ареал на грязных окровавленных подпольях. И это действительно раздражает.       — Я-я-я-я-яо саньгэ! — Хуайсан, как обычно, импровизационно включает излюбленных дурачка и Незнайку, подлетая к Гуанъяо и почти запрыгивая на руки — тот едва успевает их раскрыть. — Почему тебя так долго не было? Я соскучился!       Хуайсан за спиной Гуанъяо резко, но бесшумно и незаметно смыкает спицы тэссэна и чуть отодвигает руку в сторону, занося для удара. Веер, подаренный ему Минцзюэ, не только декоративный, но и боевой, и это отличная возможность опробовать его после многочисленных тренировок с мастерами тэссэндзюцу, прибывшими по велению брата прямиком из Японии. Гуанъяо просто так не мог посетить их орден, за этим скрывается очередная подлая цель, касающаяся Минцзюэ — нужно хотя бы попытаться покончить с этим сейчас. Даже если праздник будет обагрен вражеской или собственной кровью — безопасность Минцзюэ всегда в приоритете.       «Что такое, "Яо саньгэ"? Может быть, сейчас ты вспомнил, как почти пять лет назад провалилась твоя подставная "Песнь очищения", потому что я поменял две струны гуциня местами, а ты, прославленный заклинатель, даже не заметил, подумав, что твоя "Песнь смятения" не действует на дагэ? И как ты вообще после всего этого смеешь называть Его "дагэ"?       Что ты на этот раз задумал?».       По гостевой раздаются твердые и тяжелые, поставленные четкими направлением и целью шаги, которые Хуайсан не может спутать ни с чьими другими — так ходит лишь Минцзюэ. Он, досадуя на сорвавшееся убийство, ловко и легко спружинивает с рук Гуанъяо, уже несясь в сторону брата.       — Что за крики, Хуайсан? Кто-то еще из гостей пришел? — Минцзюэ смыкает руки за плечами Хуайсана, когда тот магнитится к нему, на этот раз действительно искренне улыбаясь. Минцзюэ поднимает глаза, наконец, обращая внимания на скромно и тихо стоящего в стороне Гуанъяо, и мгновенно заводит Хуайсана за спину — тот успевает заметить, как взгляд брата леденеет, кристаллизируясь.       — Здравствуй, дагэ, — Гуанъяо кланяется, складывая руки перед собой, на что Минцзюэ лишь морщится, не отвечая. — Хотел поздравить вас с наступающим Праздником Весны. Я... не рано? Уже встретил эргэ Сичэня в парадной. С твоего позволения, могу помочь вам с последними приготовлениями, пока не пришли главы остальных орденов и другие приглашенные.       Хуайсан едва не давится воздухом, слушая это. А у Гуанъяо действительно ни стыда ни совести, раз он думает, что и сейчас, в праздник, сможет в очередной раз покуситься на жизнь Минцзюэ и выйти сухим из воды. Все это время, раз за разом, Хуайсан успешно отбивал все теневые атаки Гуанъяо: узнать, какие именно напиток и блюдо отравлены и избавиться от них, уговорить брата не ехать в ту или иную местность, где его бы поджидала ловушка, нейтрализовать какое-либо заклинание, которые Гуанъяо пытался использовать на Минцзюэ, и так далее, и так далее, и так далее. Хуайсан бы без прикрас мог назвать себя тайным охранником или секретным агентом брата, потому что за это время он действительно сделал многое, а научился еще большему: прочитал сотни книг по заклинательству и боевым искусствам, овладел тэссэндзюцу, углубился в политику и психологию, даже изучил тонкости шпионажа и ловкости ведения двойной игры.       — И с позволения Хуайсана, конечно же, тоже, — скользко и липко добавляет Гуанъяо, одаряя Хуайсана какого-то особого рода вниманием — словно бы уже разгадал в нем кулуарного поверенного. Тот не подает виду, стараясь как можно воодушевленнее и легкомысленнее хлопать в ладоши, словно только поощряя намерения Гуанъяо остановиться в их ордене на праздники.       После того, как Хуайсан узнал, что Гуанъяо своей игрой приближает искажение ци брата, тот понял, насколько же близок Минцзюэ был к смерти. Потерять единственного родного человека, который едва ли не с рождения заменяет Хуайсану весь мир — подобно личной смерти, самый ужасный глубинный страх, кошмар наяву и ад на земле. Но он никак не мог бы защитить Минцзюэ с уровнем знаний и навыков, которым обладал несколько лет назад. Хуайсан осознал довольно рано — он очень умен, даже умнее и хитрее Гуанъяо, вот только ум нужно неустанно развивать и подпитывать, чтобы тот не иссушился и не увял раньше времени.       Самосовершенствование, которое не без лишнего пафоса так любят восхвалять заклинатели, почти кичась им, раньше было для Хуайсана смертной скукой, теперь же стало приятной необходимостью. Теория и практика одинаково важны, поэтому ночами приходится штудировать книги и свитки, а днем помогать брату с орденом, оттачивать навыки, общаться с другими заклинателями и наблюдать. Наблюдение и анализ стали самыми полезными подручными Хуайсана — за личиной простофили скрывать орлиное зрение и блестящий интеллект, о которых не догадывается никто, кроме брата. Видеть свою истинную суть Хуайсан позволяет одному лишь Минцзюэ — и тот гордится им, хоть и старается не показывать этого лишний раз.       Впрочем, мнения насчет Хуайсана в их ордене и за его пределами значительно разнятся: кто-то называет его Незнайкой и недоучкой (просто потому что бросить кому-то в лицо «Я ничего не знаю!» и притвориться глупцом — лучший тактический ход, чем показывать, что ты знаешь слишком многое, включая то, чего знать нежелательно), кто-то — эрудитом, едва ли не гением, приговаривая, что Хуайсан «зажигает свечу и учится», в отличие от «балбесов-ровесников» (уже не) юного господина — остальных адептов. Разуверять окружение Хуайсан не стал, как и соглашаться со слухами, потому что оба фланга сплетен весьма далеки от правды. Во всяком случае, актерского мастерства, как и ума, Хуайсану хватает с лихвой, поэтому двойная (а то и тройная) роль ему только на руку: с одними надевать маску дурачка и едва ли не слабоумного, с другими — гения и интригана. И лишь с одним Минцзюэ становиться собой.       Как бы то ни было, орденом теперь братья Не управляют вместе — Минцзюэ открыто, а Хуайсан закулисно. Не Минцзюэ больше не боится распрощаться с жизнью раньше времени, потому что знает, что орден будет в надежных руках младшего брата, но сам Хуайсан ни за что не позволит ему умереть — ни от искажения, ни от покушений Гуанъяо, ни от чего-либо еще. Они с братом против всего мира — отныне и навсегда, ничего их больше не разлучит.       — Можешь не утруждать себя заискиваниями, Мэн Яо, — цедит Минцзюэ, и раскрытый веер впитывает ехидный смех Хуайсана. — Просто будь полезен, чтобы занятое тобой место за общим столом себя оправдало.       Хуайсан тихонько неудовлетворенно цокает — он все же надеялся, что брат вышвырнет Гуанъяо за порог Нечистой Юдоли, а лучше и вовсе — Цинхэ. Ведь Минцзюэ как никто другой знает, что скрывается за медоточивыми словами, дежурно учтивой улыбкой и показным альтруизмом — падаль, сжирающая трупы своих врагов в дремучих лесах и топких болотах — там, куда никто не сунется. Вернее, Минцзюэ был первым, кто разглядел это, но ему, кроме Хуайсана, никто так и не поверил. Гуанъяо скрытен и коварен, а еще чудесно умеет заметать следы своих преступлений — настолько, что даже зацепиться не за что. Им нужны веские доказательства его виновности, а пока они ими не располагают, их руки связаны — Минцзюэ понимает это.       Хуайсан, конечно же, тоже, вот только желание устранить главную угрозу жизни брата слишком сильно свербит в груди.       — Как скажешь, дагэ, — елейно соглашается Гуанъяо, и Хуайсан успевает заметить, как его зрачки сужаются, отливая металлическим блеском — почти откровенное предзнаменование расставленных капканов в праздничной обертке.       — Как здорово, что саньгэ будет праздновать с нами! — Хуайсан нежеланно, но стремительно выскальзывает из-под надежного крыла Минцзюэ и, сверкая фальшивым энтузиазмом, тянет Гуанъяо за рукав ханьфу, одновременно выхватывая у того подарок и опасливо встряхивая — не взорвется ли. — Яо-яо, ты же лучший в этикете, правда? Если хочешь, можешь помочь Сичэню-гэ и слугам с сортировкой стола, пока мы с дагэ доукрашаем гостевую!       — Я бы мог помочь вам здесь, а потом отправиться на помощь Сичэню, — словно почувствовав что-то неладное, предлагает Гуанъяо, чуть трепля Хуайсана по макушке — куда агрессивнее, чем ему свойственно. Тот, еле сдерживая себя от навязчивого желания отпрянуть, хихикает и снова раскрывает веер на уровне лица — плохо, нужно непременно выпроводить Гуанъяо куда подальше и обсудить грядущее с Минцзюэ.       — В этом нет необходимости, мы справимся сами, ты можешь идти к Сичэню прямо сейчас, — спасая ситуацию, жестко отрезает Минцзюэ грозным повелительным тоном, что заставляет Гуанъяо невольно вздрогнуть, вновь складывая губы в почтительную улыбку, на изнанке которой им скалится лицедей.       Хуайсан знает — больше всего на свете Гуанъяо боится именно Не Минцзюэ. И он не успокоится до тех пор, пока его главный страх не будет стерт с лица земли.       — В таком случае, спешу откланяться. Вы знаете, где меня искать, если понадобится помощь, глава Не, — Гуанъяо чуть склоняет голову, пряча руки в рукавах ханьфу, и проплывает мимо Не Минцзюэ — между ними, как бритвой по стеклу, свистит ветерок. Неприязнь. Ненависть. Открытая вражда. Жажда опробовать чужую кровь. Хуайсан вздыхает. Он все еще мечется между двумя крайностями дилеммы посадить Гуанъяо в тюрьму или убить.       Когда нежданный и нежеланный гость покидает гостевую, братья, не переговариваясь, принимаются за работу. Нечистая Юдоль украшена почти полностью, осталось добавить лишь несколько штрихов для полноты картины. Впиваясь глазами во всю эту пеструю, рябящую помпезностью красоту убранств, Хуайсан думает о том, что столько алого в их усадьбе появляется только на Праздник Весны — и то, лишь из постылых соображений традиций и легенд о Нянь Шоу. Потому что обычно Нечистая Юдоль — привычные грозная строгость и грубая аскетичность Цинхэ Не — находится в диаметрально противоположных координатах антуража. Хуайсан, тяготеющий к эстетике и изысканности, всю жизнь не мог приноровиться к понятиям красоты и духовным практикам даосизма и конфуцианства, являющихся основой культуры Поднебесной, больше предпочитая западные обычаи. Минцзюэ часто в шутку говорит, что Хуайсан не патриот, в то время как тот пытается вытянуть его куда-нибудь не только за пределы Цинхэ Не, но и за границы самой Поднебесной. Вот только оба понимают, что это слишком длительное путешествие для Главы ордена, и мечта остается мечтой. Увы, на данный момент их единственный удел — объезжать на лошадях Пять Священных Пиков — и то, лишь раз в год-два, когда брата могут заменить хоть на один месяц их путешествия.       Хуайсан, зажигая очередной китайский фонарь, приходит к выводу, что явно остановившийся неподалеку для подслушивания Гуанъяо посчитает их молчание подозрительным, поэтому начинает непринужденный и бессмысленный разговор с Минцзюэ о праздновании:       — Дагэ, что нам нужно еще сделать по списку до начала застолья? Остается не так много времени... — Минцзюэ, однако, понимает младшего брата с полуслова и кивает головой, когда Хуайсан протягивает ему фонарь для того, чтобы повесить под потолок:       — Не до конца украшены парадная и еще несколько комнат. Слуги во главе с Сичэнем сейчас сервируют стол и готовят последние блюда. Я думаю, будем садиться в третью ночную стражу, — Хуайсан не без удовольствия ловит брата на заведомой, фальсифицированной специально для Гуанъяо лжи: они будут начинать празднование чуть раньше.       — Я так голоден, кабана бы съел! — театрально несчастно взвывает Хуайсан, берясь за новый фонарь — на этот раз немного других формы и размера, но неизменно бордового цвета с переливающейся золотом надписью «Удача» на нем. На фоне всего этого братья Не, за суетой приготовлений пока не успевшие сменить традиционные серо-золотистые одежды Цинхэ Не, должно быть, смотрятся чересчур инородно.       — Скорее он бы съел тебя, — хмыкает Не Минцзюэ, принимая из рук брата второй фонарь. В который раз Хуайсан восхищается ростом Минцзюэ: не применяя ни одного заклинания, он может повесить фонари под потолок без каких-либо утруждений (впрочем, не сказать, что высота потолков в Нечистой Юдоли так уж впечатляет). Хуайсан вообще часто ловит себя на мысли, что восхищается силой и отвагой брата. Словно сам Шан-ди при рождении Минцзюэ приложил к нему свои перста, наделив всеми необходимыми Истинному Правителю качествами.       — Дагэ! Я ведь и обидеться могу! — прикрикивает Хуайсан, прислушиваясь к своим ощущениям: конечно же, Гуанъяо подавил поток своей ци, чтобы его не обнаружили, но та все равно ощущается слабыми переплесками — они с братом все равно различили. Сейчас же чужая ци потухла окончательно — Гуанъяо их покинул. Возможно, он нарочно подавил ее не до конца, чтобы тем самым обозначить свою ложную капитуляцию, но это слишком нерасчетливо для него — в любой момент быть пойманным рассвирепевшим Минцзюэ за подслушиванием Гуанъяо тоже бы не прельщало. Да и если у него действительно есть план, то к его осуществлению необходимо приступать уже сейчас, пока не пришла основная масса гостей — чем меньше людей вокруг, тем меньше вероятность быть разоблаченным.       Хуайсан устало массирует прикрытые веки, избавляясь от своей напряженности одним долгим выдохом — это все превращается в какой-то параноидальный бред. Он даже не знает, ему переоценивать или недооценивать Гуанъяо, в какой степени вообще нужно его опасаться. Хочется просто расслабиться и наслаждаться праздником, но как это сделать, когда на лезвии кинжала балансирует жизнь самого дорогого человека?       Минцзюэ, закончив с очередным украшением, на всякий случай ставит на стены гостевой звукоизолирующие печати-барьеры, после чего подходит к Хуайсану, нежно отстраняя его руки от глаз и осторожно заключая в свои собственные:       — У нас нет объективных причин отказывать ему, ведь приглашены все главы и адепты, это было бы слишком подозрительно, — говорит он спокойным, утвердительным шепотом, и сам звук голоса брата опускает Хуайсана в желанную негу, позволяя ослабить тяжесть груза, который тот несет на своих плечах.       — Я... понимаю, но это так опасно, и у меня нет гарантий, что я и в этот раз смогу предугадать, что он задумал. Он знает — только ты видишь его истинную сущность, в то время как остальные, даже Сичэнь, не догадываются, что он за дьявол. Конечно же, он хочет убрать в первую очередь тебя, ты для него слишком опасен и всегда будешь, и он не остановится, пока не убьет тебя, — одним непрерывным потоком отвечает Хуайсан, почти тараторя, чувствуя, как под большими сильными ладонями брата его собственные пальцы согреваются. — Тем более, вторая опасность, заключенная в тебе, — это то, что после смерти Вэй Ина вы с Цзян Чэном, Сичэнем и Ванцзи стали самыми сильными заклинателями Поднебесной — думаешь, Гуанъяо может проигнорировать такую угрозу в твоем лице? Он прекрасно осознает, что не сможет победить тебя в прямом бою (да и не хочет пятнать свою лицемерно добродетельную репутацию) — конечно же, он в который раз попробует убить тебя исподтишка. Во мне он, похоже, все еще видит инфантильного дурачка — при нем, как и при остальных, кроме тебя, я из этой роли никогда и не выхожу.       Минцзюэ подносит его руку к губам, прислоняясь ими к костяшкам пальцев. Брат проявляет нежность с сентиментальностью редко, но делает это всегда настолько проникновенно искренне, что у Хуайсана всякий раз перехватывает дыхание и слезятся глаза от этого неугасимого, искрометного всполоха чувств.       — Хуайсан, благодаря тебе мне удалось казнить Сюэ Яна и многих сообщников Мэн Яо, а также предотвратить его становление Верховным Заклинателем и сделать так, чтобы им стал Сичэнь. Именно благодаря тебе я спас Вэнь Цин от казни, и сейчас она стабилизирует поток моей ци, чтобы искажение не застало меня в ближайшие несколько лет. Благодаря тебе мы нашли много соратников в лицах главы ордена Цзян, Вэнь Цин и ее брата, Сяо Синчэня и Сун Ланя и многих других. Мы вместе придумаем, как вывести Мэн Яо на чистую воду, но пока нам не остается ничего другого, кроме как делать вид, что мы все еще в неведении насчет его истинной натуры и всех злодеяний, совершенных им. Ну же, Хуайсан, ты учил меня быть терпеливее, увертливее и скрытнее, а я тебя — решительнее и смелее, — Минцзюэ кладет ладонь на щеку Хуайсана, к которой тот по наитию тянется, умиротворенно закрывая глаза. — Но, полагаю, хорошо, что ты не успел вонзить веер Мэн Яо в спину, иначе были бы проблемы. Кажется, перенимая достоинства друг друга, мы перенимаем и недостатки. Во всяком случае, я готов стать подставной уткой, если это приблизит нас к цели разоблачить Мэн Яо.       — Не этой ценой и не говори так больше, — Хуайсан отстраняется, категорически качая головой, но, поймав теплый взгляд брата, смягчается. Берет по цзяньчжи и няньхуа, сделанными собственными руками. — Давай я закончу здесь сам, а ты пойдешь встречать гостей — судя по времени, основная масса уже должна начать подходить. Тем более, я хочу проследить за Гуанъяо, чтобы, если смогу, спрогнозировать и упредить его дальнейшие действия. Возможно, смогу выманить тигра с гор.       — Хорошо, — Минцзюэ невесомо целует брата в лоб, складывая губы в такую же эфирную улыбку. — Не волнуйся — все остальные дни праздника встретим вместе, без лишней компании. Проведем так, как давно хотели. Братья Не под луной остального мира. И... будь осторожен.       Хуайсан уверенно кивает, расставаясь с братом на некоторое время, и с любовью смотрит вслед его величественной широкой удаляющейся поступи.       Он просто обязан сделать все правильно.       Хуайсан успевает проверить едва ли не все в Нечистой Юдоли до того, как приглашенные занимают законные места за общим столом: кухню, включая все приготовленные блюда и опрос кухарок и слуг, парадную и гостевую, все комнаты, в которых успевал побывать Гуанъяо, даже врученные им лицемерные подарки — должно быть, ничего не остается без его внимания. Однако не в состоянии найти ни одной лазейки, хотя бы косвенной указывающей на то, что тот задумал, будто бы Гуанъяо пришел к ним с прозрачно-чистыми намерениями, а за его душой нет ничего, за что его можно хотя бы подозревать. Совершенно, Нянь весь этот праздник побери, безукоризненно! Однако этой незатейливой стерильностью Гуанъяо сам сузил для Хуайсана круг поиска — если это не что-то вещественное или предметное, то остается только...       ... заклинание. Судя по поведению Гуанъяо в первую их встречу, тот догадался, каков Хуайсан на самом деле — что ж, его можно поздравить, он второй человек после Минцзюэ, узревший за оболочкой болванчика хитрого лиса. Это могло бы быть проблемой, назойливо сверлящей голову, если бы не зацикленность Хуайсана на безопасности Минцзюэ. Если это действительно заклинание, то такое, которое нельзя парировать — слишком сильное, потому что Хуайсан все еще остается середнячком в заклинательстве, и обороть он может далеко не все, чем Гуанъяо не преминет воспользоваться — превосходством в силе. Сам же Минцзюэ выглядит напряженным, готовым как нападать, так и когда угодно отразить удар из любого угла, в которых опасно сгущаются тени. Однако, будь он тысячу раз одним из сильнейших, сила не всегда побеждает коварство. Лишь другое коварство может его одолеть.       Хуайсан по правую руку от Минцзюэ, возглавляющего стол, еще раз цепко осматривает окружающую обстановку, чуть ли не всю парадную, начиная гостями, заканчивая их с братом посудой и всем остальным яством. Последняя росинка внимания приходится на Гуанъяо, который бесстрастно встречает его торжеством смеха, опавшим на подрагивающие плечи: «Даже не пытайся, мой милый диди, я уже победил». Хуайсан незаметно корчит ему гримасу, прикрываясь алым рукавом праздничного ханьфу от брата и остальных гостей.       Минцзюэ поднимается с места — шорох от его багровых тяжелых церемониальный одежд полощет по ушам — обращая на себя внимание всех собравшихся. Именно Главе ордена, в котором отмечается Праздник Весны, дается слово произнести тост, и это отличная возможность расставить свои сети. Хуайсан поднимает чарку с хуанцзю, не отводя сконцентрированного взгляда от Гуанъяо, пока тот, до этого невинно переговариваясь о чем-то с Сичэнем, резко замолкает и так же поднимает собственную чарку, всей своей персоной приковываясь к Не Минцзюэ.       Сам Не Минцзюэ, тем временем, начинает свою речь без лишних прелюдий, и его властный, сильный голос разносится по залу раскатным эхом:       — Дорогие наши гости, к концу подходит еще один год, за который мы с вами добились довольно многого: помогли Поднебесной восстановить торговые пути Азии и Индии, окончательно избавились от оставшихся колоний ордена Цишань Вэнь и укрепили экономическое положение Четырех Великих Орденов. Уже прошло десять лет с исторического события для всей Поднебесной: Аннигиляции Солнца, в процессе которой мы втоптали в грязь знамена ордена Цишань Вэнь, закончив войну сокрушительной победой. Отдельно хотелось бы поблагодарить глав остальных великих Орденов: Цзэу-цзюня, Саньду Шеншоу и Лянь Фан Цзуня...       Лань Сичэнь, Цзян Чэн и Цзинь Гуанъяо поднимаются со своих мест после того, как Не Минцзюэ произносит их титулы. Сердце Хуайсана пронзает ледяная игла страха, когда рот Гуанъяо изламывается в апофеозной улыбке, и он делает неясное движение рукой, одновременно одними губами произнеся что-то, что Хуайсан еле успевает прочитать:       Приди, Нянь Шоу, и займи сосуд, который подходит твоему могуществу.       Хуайсан, недолго думая, вскакивает с места и опрокидывает чарку с вином прямо на напротив стоящего Гуанъяо, заставляя всех гостей охнуть от неожиданности. Слышатся перешептывания и хлопотания, и семилетний Цзинь Лин весело хохочет, пока его мягко, но строго не успокаивает Яньли, а рядом сидящий Вэнь Юань, как старший и самый ответственный из всех собравшихся детей, не машет ему указательным пальцем.       — Боже, мне так жаль, она сама выскользнула из рук, мне, правда, очень жаль! Давайте я помогу вам, глава ордена Цзинь! — Хуайсан мгновенно огибает стол и подлетает к облитому с головы до туловища Гуанъяо, который встречает его безмолвно ликующей, снисходительной ухмылкой: «Слишком поздно, но хорошая попытка». Хуайсан как ошпаренный отступает обратно к Не Минцзюэ, словно пытаясь оградить брата от их общего врага.       — Как так получилось, Хуайсан?! — раздраженно рявкает Цзян Чэн, оттирая винные капли с лица, которые попали и на них с Сичэнем, стоящих по правую и левую руку от Гуанъяо. Цзинь Лин, глядя на обоих своих дядь, вновь прыскает, но, получив от Цзян Чэна легкий подзатыльник, резко замолкает — на этот раз окончательно. О правилах приличия за столом в такой момент, кажется, все забывают.       — Я не знаю! Я, правда, ничего не знаю! — вновь продолжает оправдываться Хуайсан, пока на его плечо не ложится тяжелая ладонь Минцзюэ, почти усаживая за свое место как провинившегося ребенка. Одновременно Минцзюэ поднимает другую руку, призывая собравшихся замолчать — тишина в парадной повисает как по щелчку пальцев под давлением авторитета Чифэн-Цзюня:       — Господа, прошу простить Хуайсана за нерасторопность. Не обращайте внимания на эту неурядицу — мои слуги проводят главу ордена Цзинь куда нужно и помогут ему переодеться, — по приказу Не Минцзюэ слуги сразу же облепляют Гуанъяо со всех сторон, почтительно кланяясь то ли ему, то ли непосредственно Главе ордена.       — Господа, прошу вас, продолжайте празднование без меня, я скоро вернусь, — Гуанъяо вежливо обращается ко всем приглашенным, но Хуайсан знает — следующее его высказывание адресуется непосредственно им с Минцзюэ. — В конце концов, я очень не хочу пропустить главную и самую интересную часть нашего праздника.       Когда Гуанъяо вместе со слугами уходят, празднование продолжается: Минцзюэ завершает свой тост, поздравляя всех с наступающим праздником, и гости принимаются за еду, чтобы достойно проводить уходящий год.       — Это ведь было не случайно, да? Что ты заметил, Хуайсан? — на требовательном полутоне вопрошает Минцзюэ, когда они оба принимаются за свои приборы. Хуайсан знает — сейчас ему самый малый кусок в горло не полезет, но поесть нужно хотя бы для виду, поэтому он почти насильно заталкивает в себя нежное мясо утки и запивает его вином.       Если его понимание ситуации верно, то Гуанъяо призвал Нянь Шоу в тело Минцзюэ. Но для чего? Что он хочет добиться этим? По легендам, именно красный цвет отпугивает мифического зверя — отсюда и пошла традиция в Праздник Весны наряжаться в алый и украшать свой дом всеми оттенками этого цвета. К тому же, по преданиям, Нянь Шоу отпугивают огонь, взрывы, фейерверки, залпы и другие громкие звуки. Всего этого в их праздник хватает даже с перебором: они буквально окружены обстановкой, налитой багрянцем, повсюду расставлены свечи, музыканты играют на всевозможных инструментах, а через некоторое время на улицах Цинхэ Не запустят фейерверки — как мог Гуанъяо всего этого не учесть? Или же... он это и учел?       Сейчас нужно разобраться в том, получилось ли у Гуанъяо сделать задуманное или же все перечисленные факторы таки сумели отпугнуть Нянь Шоу. И, если все же удалось, найти способ изгнать духа из тела брата.       — Я просто... Гуанъяо, он... не важно, — Хуайсан подозрительно прищуривается на брата и внимательно его оглядывает. — Как ты себя чувствуешь, дагэ?       — Как обычно, — спокойно пожимает плечами Минцзюэ, словно действительно не чувствует в своем теле никаких изменений, о которых уже, должно быть, доложил бы Хуайсану. — Чего я должен предостеречься?       — Прости, я... пока и сам не знаю, — удрученно поникает Хуайсан, вновь закрываясь от окружающего мира в чертогах своих мыслей.       Что-то не сходится. Хуайсан успел прочитать по губам Гуанъяо «... займи сосуд, который подходит твоему могуществу». Разве из всех собравшихся не Минцзюэ является лучшим сосудом для такого могущественного духа? Хуайсан невольно скашивается на явно скучающего, апатичного ко всему Лань Ванцзи, сидящего рядом с Лань Сичэнем и запивающего свое горе по уже как шесть лет казненному Вэй Ину — вряд ли бы он вообще пришел, если бы старший брат не вытащил его насильно, думая, что тому пойдет на пользу отпраздновать с остальными. Что ж, два Нефрита тоже были бы неплохими вместилищами для Нянь Шоу, но Хуайсан из легенд помнит, насколько этот зверь плотояден и яростен — нет, нужно тело, равное и подобное ему самому. Сильное и физически, и духовно, с горячим нравом и ничем не гасимыми, бесконечными гневом и жаждой крови — никто лучше Минцзюэ не подойдет, и Гуанъяо рассчитал это с филигранной точностью.       Хуайсан, лихорадочно ища пути решения в своей голове, невольно сталкивается взглядом с Вэнь Цин, помогающей Вэнь Юаню наложить блюдо на тарелку: «Что случилось?». Хуайсан лишь отрицательно качает головой, ведь понимает — Вэнь Цин больше по части медицины, чем заклинательства, и она вряд ли знает, как изгнать духа из тела Минцзюэ, ну или для начала хотя бы просто определить, вселился ли Нянь Шоу в него.       Однако долго терзаться в догадках Хуайсану не приходится, потому что совсем внезапно глаза Минцзюэ преображаются: склера желтеет, а зрачок поглощает радужку, и та становится чернильной, как бездна. Хуайсан успевает мысленно сматериться на всех известных ему диалектах, когда к этому еще и прибавляются острые белоснежные клыки и отросшие когти на пальцах брата. Поведение у Не Минцзюэ почти не меняется, разве что тот застывает оледенелым изваянием, лишь изредка наблюдая за людьми бегающими глазами — похоже, Нянь Шоу адаптируется в новом теле, попутно прикидывая, кого первым съесть. Хуайсан продолжает внимательно наблюдать за одержимым духом братом, судорожно обдумывая дальнейшие действия. Тот не обращает на него никакого внимания, начиная осматривать уже себя и удовлетворенно облизываясь — может, ему зеркало принести, и тогда он сам покинет тело Минцзюэ от его неотразимости?       Хуайсан оглядывается, ища помощь в окружающей обстановке. Возможно, дело в дистанции? Если Нянь Шоу обставить отпугивающими предметами, это может сработать? Стоит хотя бы попытаться.       Понимая, что нет времени анализировать и надо действовать, Хуайсан вновь подрывается с места и начинает собирать свечи по всему периметру праздничного стола на величайшее изумление уже охмелевших гостей:       — Прошу меня простить... сердечно благодарю, можно ваши свечи? Я сейчас немного пьян, поэтому просто игнорируйте меня и продолжайте свой разговор, мне просто очень срочно нужны ваши свечи, спасибо! Кушайте-кушайте, что же вы так пугаетесь? ... Еще свечечку, пожалуйста!       Когда Хуайсан возвращается обратно к брату с грудой свечей и обставляет его ими, Минцзюэ, а точнее Нянь Шоу в его теле, иронично вскидывает бровь: «Ты правда думаешь, что меня таким изгонишь, малец?». Хуайсан порывисто подносит одну из зажженных свечей прямо к лицу Минцзюэ, словно угрожая, но Нянь Шоу уклоняется скорее из-за опасности подпортить свое новое тело, чем из-за страха перед огнем. Выходит, все официальные источники, в которых излагались легенды о Нянь Шоу, не лгали о том, что тот существовал в действительности, но солгали о способах его изгнания — поразительно!       Когда на скулах Минцзюэ рисуются кроваво-алые витиеватые изогнутые узоры, а зрачок с радужкой полностью поглощает янтарная склера, Хуайсан понимает, что дело плохо, и Нянь Шоу, подобно слишком быстро прорастающим корням, основывается в теле брата. Вопреки тому, что уже начинающие пьянеть приглашенные едва ли обращают на них внимание, Хуайсан все равно загораживает собой Минцзюэ, все больше меняющего свой вид, чтобы не появилось лишних вопросов, за которыми непременно последовали бы проблемы, еще больше усугубляющие и так шаткое положение. После Хуайсан все же не выдерживает и берет брата за грудки шелкового праздничного ханьфу, пару раз встряхивая, словно бы это помогло изгнать мифический дух из его тела:       — А ну быстро выходи из него, мерзкое чудовище! Дагэ, ответь мне, я знаю, что ты там!       — Кажется, Хуайсану больше наливать нельзя, — резонно замечает Цзян Чэн, наблюдая разверзающийся спектакль и отдергивая чарку с вином от в который раз тянущего к ней руки Цзинь Лина, на что тот привычно дуется. — А-Лин, что я говорил, алкоголь только после совершеннолетия! Мы с тобой его избаловали, шицзе.       Яньли в ответ лишь нервно посмеивается, вновь тихо давая наказ Цзинь Лину прилично себя вести.       Хуайсан выдыхается, пытливо смотря то ли в лицо Минцзюэ, то ли в морду Нянь Шоу, мрачно резюмируя, что все способы изгнания мифического зверя были лишь ложью, а, значит, у них с братом огромные проблемы. За своими мыслями он едва замечает слишком быстро вернувшегося и тихо подобравшегося к ним Гуанъяо, который кладет руки на голову Минцзюэ, поглаживая, и вкрадчивым, ядовитым шипением осведомляется:       — Веселитесь, я посмотрю?       Хуайсан отпускает брата, чтобы встать вровень с Гуанъяо и раскрыть тэссэн за спиной. Он мельком оглядывает гостей — на кураже и поглощенные увеселительными разговорами и смехом, они все еще их не замечают, кроме, разве что, Сичэня, хотя тот и то слишком занят тем, что пытается успокоить напившегося и разрыдавшегося Ванцзи.       — Немедленно изгони из дагэ Нянь Шоу, Гуанъяо, иначе... — Хуайсан осекается. Что он сейчас, действительно, может сделать? При всех гостях вступить с Гуанъяо в бой? Оповестить их о случившемся, что заведомо не имеет смысла, ведь никто не поверит? Все карты так или иначе в рукавах у Гуанъяо, и они оба прекрасно это понимают.       — Иначе что, диди? Кто же знал, что именно ты мешал мне все это время... да уж, актерского мастерства нам с тобой не занимать, верно? — глумливо посмеивается Гуанъяо, демонстративно трепетно беря Минцзюэ за подбородок тонкими бледными пальцами. — Знаешь, я бы с удовольствием сделал из нашего любимого дагэ личную игрушку, как смотришь на это? В конце концов, я полноправно смогу управлять Нянь Шоу в теле Минцзюэ после того, как он окончательно обоснуется в нем, а ведь, судя по лицу, процесс почти завершен...       Договорить Гуанъяо не успевает: длинные острые когти впиваются в тыльную сторону его ладони до крови, а затем резко отталкивают — тот едва способен удержаться на ногах, отступая на несколько шагов назад — толчок оказывается слишком сильным.       — Убери свои паршивые руки, Мэн Яо, — голос Минцзюэ, так же преобразившийся в страшный, оттесняющий все остальные звуки рокот, заставляет невольно вздрогнуть.       — Дагэ? — неуверенно зовет Хуайсан, пока в душе зарождается огонек надежды. Вряд ли Нянь Шоу бы знал имя того, кто призвал его, да что уж там — вряд ли он вообще способен воспроизводить человеческую речь! Это точно Минцзюэ, а, значит, он борется со зверем внутри и даже побеждает. Однако он не сможет долго продержаться — нужно помочь ему извне.       Гуанъяо, пришедший к тому же выводу, что и Хуайсан, быстро оправляется и, насмешливо им поклонившись, возвращается за свое место, бросив напоследок:       — Можете пока попрощаться друг с другом — осталось совсем немного.       Хуайсан взволнованно обмахивается веером — нужно придумать что-то немедленно, пока Минцзюэ еще в состоянии сопротивляться Нянь Шоу. Он вновь пытается воззвать к брату, но тот снова замирает, закрывая глаза и словно отключаюсь, — лишь пульсирующая на лбу жилка да крепко стиснутые кулаки до побелевших костяшек и ярко выделившихся вен говорят о сконцентрированной упорной внутренней борьбе.       Хуайсан останавливает нечаянный взгляд на музыкантах и актерах, исполняющих на сцене перед гостями какую-то сценку из одного популярного в Поднебесной романа, и его внезапно осеняет идея — последняя спасительная нить. Если и она оборвется, то они пропали, но, пока есть надежда, шанс упускать нельзя.       — Дагэ, ты слышишь меня? — Хуайсан осторожно, со всей хрупкостью наполнившей его веры, кладет свою ладонь на руку брата. — Просто слушай мой голос и иди на его зов, хорошо? Сейчас ты должен делать все, что я скажу. Ни в коем случае не отдавай свое тело Нянь Шоу и просто иди на мой голос. Давай пока просто поднимемся, дагэ.       Хуайсан плавно поднимается с места, не отпуская руки брата, надеясь, что тот его понял. Однако Минцзюэ даже не шелохнется, что неумышленно оскорбляет Хуайсана, ведь кого-кого, а его-то он должен услышать, будь брат хоть на глубине тысяч ли в туннелях своего разума!       — Ну же, дагэ, вставай! — Хуайсан пытается поднять брата своими силами, но, конечно же, ничего не выходит — Минцзюэ даже не дрогнет. Хуайсан незадачливо сдувает прядь, упавшую на лоб, и поворачивается на нарочито громкий смешок Гуанъяо, которому наблюдать за братьями Не явно интереснее, чем общаться с остальными гостями:       — Что бы ты ни делал, Хуайсан, не получится. Теперь Минцзюэ будет слушать только меня.       Хуайсан едва ли не давится своим возмущением и уже хочет что-то ответить, но совершенно внезапно Минцзюэ, озлобленный самим явлением голоса Гуанъяо, сам поднимается с низким, замогильным рычанием. Хуайсан настороженно выдыхает, понимая, что ненависть к Гуанъяо — лучшая мотивация для брата из всех существующих. Выглядит по-настоящему страшно — чем-то похоже на поведение Лютого мертвеца, разве что под очень крепкой настойкой шалфея с мелиссой и лечением акупунктурой .       Хуайсан аккуратно, чтобы не потревожить Нянь Шоу внутри, берет Минцзюэ под локоть, параллельно захватывая две красных свечи с Бася, которая все время была возле главенствующего места брата за столом, и ведет к сцене, делая жест музыкантам и артистам, чтобы остановились. После Хуайсан громогласно, насколько вообще способен перекрикнуть образовавшийся гомон, обращается к приглашенным:       — Дорогие наши гости, чтобы немного скрасить ваше праздничное времяпровождение, мы с моим братом приготовили для вас один танец, который сейчас и исполним!       Гости удивленно переглядываются — ну конечно, чтобы сам глава Не, гордый, свирепый и своенравный, танцевал с младшим братом перед кучей народа — такое не каждый день увидишь. Что ж, хотя бы черты Нянь Шоу, расплавляющиеся по прекрасному лицу Минцзюэ все более яркими красками, можно будет списать на грим к выступлению.       Хуайсан называет музыкантам композицию, которую они должны сыграть, вручает Минцзюэ свечу в одну руку, а в другую — Бася — и встает напротив него, прикидывая, умеет ли брат вообще танцевать. Придя к неутешительному выводу, что, конечно же, нет, он встает в нужную позу, выставляя руку со свечой вперед, а вторую — с веером — распростирая в сторону, и судорожно вспоминает элементы танца, собирая всю свою отвагу в один долгий вдох. Они должны справиться. Нет — обязаны, ведь на кону вновь стоят свобода и жизнь Минцзюэ и, если Нянь Шоу разбушуется и пойдет решетить все подряд, еще несколько чужих жизней.       — Дагэ, я знаю, ты все еще здесь и слышишь меня. Борись с этим зверем, борись и повторяй движения за мной, а затем просто сражайся в танце, хорошо? — шепотом призывает Хуайсан Минцзюэ к ошметкам сохранившегося рассудка, на что тот никак не отзывается, но, вроде, понимает — принимает то же положение, пусть и немного неловко.       Первыми их настигают ноты янциня и баньху — под протяжной музыкальной волной Хуайсан отставляет ногу назад и подается всем корпусом вперед, не опуская рук, краем глаза замечая, как Минцзюэ повторяет за ним, хоть и с его комплекцией и тяжестью Бася наперевес сделать это гораздо труднее. Выпрямляясь, Хуайсан закрывает веер и делает выпад в сторону Минцзюэ, заставляя того прогнуться в пояснице, уклоняясь от острого металлического конца тэссэна. Ритуальный танец изгнания Нянь Шоу является боевым, потому что дух изгоняется лишь в сражении, которому сопутствуют ветер и огонь. В обычном бою, даже тренировочном, Хуайсан бы никогда не победил Минцзюэ, но, сражаясь в танце, они станут равны. Если они будут синхронны, как инь и янь, и почувствуют душевный резонанс друг друга, то Хуайсан сможет вырвать Нянь Шоу из тела брата. Главное — не оступиться и не сбиться с общего ритма.       Под удары гонга Бася в умелых руках Минцзюэ разрезает воздух — Хуайсан пригибается, пытаясь сбить брата с ног — тот подпрыгивает, нанося новый удар уже в воздухе. Гибкость Хуайсана, которую он развивал еще с детства, позволяет ему подбросить веер вместе со свечой вверх и встать на руки, чтобы затем забраться на плечи Минцзюэ, в следующую секунду ловя упавшие в его руки атрибуты — их зрители восторженно ахают. Хуайсан склоняется к лицу брата, приставляя к его горлу острое лезвие тэссэна, а Минцзюэ вовлеченно скалится, поднимая Бася. Хуайсан спрыгивает до того, как сабля просвистывает в опасной близости с его макушкой.       Так они продолжают кружиться в батальном танце, атакуя, защищаясь и уклоняясь, и Хуайсан не без триумфа замечает зловещую золотистую ауру-дымку, расползающуюся вокруг Минцзюэ и постепенно улетучивающуюся.       Когда из Минцзюэ выходят последние сгустки энергетики Нянь Шоу под завершающие аккорды композиции, он обессиленно оседает на правое колено, одной рукой опираясь на Бася, а другой удерживая внезапно потухшую свечу. Хуайсан отражает это, изящно опускаясь следом — и им звеняще аплодируют, а Гуанъяо ускользает из зала под общий шум. Братья Не, восстанавливая дыхание, смотрят друг на другу и улыбаются, пока на улицах запускают первые фейерверки — они изгнали Нянь Шоу аккурат в первую минуту Нового года.       Когда основная часть гостей, устав созерцать фейерверки, расходится по выделенным им покоям, братья Не выходят в сад, чтобы в уединении насладиться красотой и гармонией продолжающегося праздника. Хуайсан с трепетом проводит пальцами по узким лепесткам хризантем, выглядывающих из-под снежного покрова, которыми затоплены редкие сады Цинхэ Не. Подобно тому, как символом Юньмэн Цзян является лотос, а Ланьлин Цзинь — пион, главным цветком их ордена можно смело назвать хризантему. Зрелая красота и величественная сила, возвышенные одиночество и спокойствие, несгибаемость духа перед опасностями и невзгодами — весь символизм, заключенный в этом цветке, Хуайсан невольно ассоциирует с собственным орденом и, конечно же, с Минцзюэ.       Братья находят свой долгожданный покойный приют в падающих с небес крупных пушистых хлопьях снега, плавно вальсирующих в ночной мгле, низких разноцветных вспышках фейерверков и перехлёстывающихся нотах сансяня, эрху и гонга — пусть многие гости разошлись, фестиваль продолжается. Мириады звезд — нечаянные капли воды на чистом, ничем не замутненном небесном стекле — резонируют с благодатной спелой луной, красующейся серебром своих одежд. Хуайсан смотрит ввысь и словно заглядывает в анналы многовековой истории, послеживая взглядом каждую веху, отражающуюся в зеркалах Трех Небесных Королевств. Он знает множество созвездий, умея их разгадывать и радуясь им как старым друзьям, посетившим их Орден: пожать лапу Дракона, погладить крылья Райской птицы и восхититься грации граней Андромеды. И обычно это одно из лучших переживаемых им мгновений, но только если рядом находится Минцзюэ, согревая своим первозданным, как огонь в мифе о Суй Жэне, теплом.       После всего произошедшего мифы для Хуайсана приобретают иные смысловые оттенки. Отныне он, должно быть, будет верить в любую небылицу, насмешливо говоря людям, что однажды один из мифов воплотился в его родном брате. И пусть после этого его посчитают еще большим дурачком или вовсе безумцем — у них с Минцзюэ всегда была собственная, отличная от всего в мире, правда на двоих.       — Все в порядке, дагэ? Пожалуйста, смотри на фейерверки — они всецело для тебя, — шутливо воркует Хуайсан, чуть сжимая руку брата, чтобы передать свою ци, и с рябью сомнения вглядываясь в его лицо: красные узоры лика Нянь Шоу все еще не сошли со скул, но глаза больше не пылают праведным гневом закатного янтаря, а клыки и когти окончательно исчезли. Во всяком случае, ритуальный танец должен был спугнуть зверя внутри Минцзюэ, да и сам он, Хуайсан уверен, сумел подавить Нянь Шоу окончательно, хоть и бороться с подобным древним исполином, должно быть, далеко не просто.       — Мэн Яо... — в утробном рычании Минцзюэ все еще слышится что-то хтоническое и пугающее, не человеческое, но Хуайсан лишь накрывает ладонь брата второй рукой, успокаивая, — ... действительно призвал Няня в мое тело, чтобы...       Даже вопреки усталой, почти бессильной ненависти, в которой задыхаются глаза Минцзюэ, вновь обретшие свой естественный миндальный оттенок, Хуайсан любуется красотой брата. Монументальная и по-гречески правильная, обуянная жаром феникса, для Хуайсана она не может сравниться ни с чем в Поднебесной — официальные рейтинги нагло лгут, а составлявшие их — слишком крупно заблуждаются. Никого для Хуайсана нет красивее Минцзюэ. Никого для Хуайсана нет, кроме Минцзюэ.       — Очевидно, чтобы Нянь в тебе начал свирепствовать и убивать гостей — заклинатели бы очень логично пришли к выводу, что у тебя началось искажение ци, а Гуанъяо подтолкнул бы их устранить тебя, — Хуайсан содрогается лишь от одного пазла преставления этого, который врезается в сердце, заставляя то кровоточить. О том, что их заклятый враг хотел использовать Минцзюэ и Нянь Шоу в нем в собственных темных целях, Хуайсан решает не говорить, иначе брат взбеленится еще больше, что навредит потоку его ци. Кажется, Гуанъяо никогда не был так близок к убийству своего главного неприятеля в лице Минцзюэ — и одновременно своей долгожданной, безоговорочной победе.       Минцзюэ неприязненно морщится, похоже, тоже вообразив, что было бы, не сорви Хуайсан очередной ювелирный хитросплетенный план Гуанъяо — кого в могилу утянул бы он — и кто в могилу в итоге утянул бы его самого.       — Ублюдок, он слишком многое себе позволяет, все это пора прекращать, мне осточертело терпеть его выходки... — мрачно хмурится Минцзюэ, стискивая зубы от очередного прилива ярости, явно пытающейся сейчас одним рывком сокрушить столь долго выстраиваемое душевное равновесие. Хуайсан проводит зигзаговидные линии по вздувшимся венам на коже рук брата, думая, что желательно днем снова обратиться к Вэнь Цин — благо, далеко ходить не нужно, ведь именно Цинхэ Не дал прибежище выжившим остаткам Вэней. — Одного не понимаю — убранство наших комнат, одежды адептов и других гостей, буквально вся окружающая обстановка налита алым цветом — разве красный не отпугивает Няня?       Хуайсан крепко задумывается над этим обстоятельством, так же загнавшим даже его мышление в тупик — между последними приготовлениями и началом празднования он успел рассмотреть почти все варианты атак Гуанъяо, но тот додумался сходить конем вместо пушки на их боевом поле сянци. В конце концов, даже Хуайсан никогда бы не подумал, что официальные источники легенд могут лгать, а вот Гуанъяо как раз об этом знал. Он прекрасно осознавал, что никто ничего не заподозрит, потому что Нянь Шоу просто обязан был отогнать красный цвет, вспышки огня и громкие залпы, да и многие считали его лишь мифом, в то время как он оказался духом, существовавшим в действительности. В этой сыгранной партии Хуайсан готов лишь поаплодировать Гуанъяо — не каждый может поменять вектор уже запущенного снаряда.       — Очевидно, легенды лгали, о чем Гуанъяо прекрасно знал — кто бы стал помещать такую важную информацию в гримуары со всеобщим ознакомлением, — сейчас Хуайсан понимает, что это все кардинально меняет. Гуанъяо очень умело обернул «защиту» против них, сделав из нее оружие. Хуайсан почти гордится их врагом, с которым братьям Не еще предстоит повоевать. Но куда больше он гордится своей любовью к Минцзюэ, которая смогла противостоять даже этому. Он снова вышел победителем в этой войне за жизнь брата.       — Но, выходит, Гуанъяо забыл про изгнание духа ритуальным танцем? — с усмешкой осведомляется Минцзюэ, и Хуайсан лукаво прикрывает половину лица веером, мысленно поправляя брата: «Точнее, он про него и не знал. Знать то, чего не знает твой противник — уже всецелая победа».       — Что-то наш глава ордена Цзинь очень часто ошибается в последнее время, теряет хватку, — обмахиваясь веером, патетично замечает Хуайсан, в очередной раз недоговаривая.       Очевидно, что в этот раз Гуанъяо не только преследовал цель избавиться от Минцзюэ, но и удостовериться в том, что из них двоих большую опасность представляет именно Хуайсан, а значит устранить теперь нужно обоих. Вот только Минцзюэ об этом знать необязательно — по крайней мере, до тех пор, пока Вэнь Цин вновь не нормализует разбушевавшийся поток ци от пребывания Нянь Шоу внутри его тела.       — Стареет, — шутливо подхватывает Минцзюэ, и Хуайсан подмечает, что чувство юмора брата делает успехи. — Как ты узнал про ритуальный танец? В легендах о нем не было и речи.       Хуайсан отрывает веер от лица, опуская взгляд — густые черные ресницы чуть дрожат, а в терпкой улыбке плавными равномерными волнами плескается теплая боль ностальгии — когда рана уже зарубцевалась, напоминая о себе лишь редкой пульсацией:       — Во время обучения в Гусу мы с Вэй-сюном и Цзян-сюном часто нарушали правила и оставались в покоях друг друга, разговаривая на разные темы и травя байки. Под Праздник Весны мы снова так собрались, и Вэй-сюн принес с собой запрещенный гримуар, в котором были другие, менее распространенные (и, если честно, куда менее гуманные, поэтому ты еще легко отделался, дагэ) способы изгнания духов из человека. Так как был канун Праздника Весны, мы увлеклись разделом Няня — именно тогда я узнал все, что пригодилось мне сейчас.       — Отдадим должное покойнику, — слегка пренебрежительно кривится Минцзюэ, ведь всегда недолюбливал Вэй Ина за тщеславие и чрезмерный эгоцентризм. Хуайсан смешливо закатывает глаза, пока брат не поворачивается к нему всем корпусом, пропуская его длинные шелковидные локоны сквозь пальцы, словно тертый шерлит сквозь невидимое сито. — И... спасибо, А-Сан. Я, пожалуй, сбился за счета, сколько раз за все это время ты меня уже спас.       Ответ Хуайсана теряется в их с Минцзюэ поцелуе, пока догорают последние фейерверки, а удары гонга досчитывают года их эры:       — Все прекрасно, дагэ. Я сделаю это столько раз, сколько потребуется.