Утекай

Утекай. Сквозь пальцы. В мои руки. Падай — я поймаю. *** Музыка по ушам шарахает, я не выдерживаю, хотя это моя собственная вечеринка. Я бы сказал сейчас на всю квартиру: «Идите все к черту, я вас видеть не хочу», — но зачем настроение людям портить. Я бы согласился на предложение любой уединиться, но что-то таковых не поступает. Кроме одного — от парня с милыми веснушками, который плохо говорит по-корейски, так что предложение становится понятным только после того, как он показывает на пальцах. Не то чтобы я хотел. Не то чтобы я не хотел. Так что мы закрываемся в спальне, предварительно вытурив Чана с Чанбином, и, ладно, это не такой уж плохой секс. Не настолько плохой, чтобы я возненавидел этого Феликса, но и не настолько потрясающий, чтобы я мечтал повторить. А может, дело в том, что мне слишком все равно. На Феликса этого плевать с высокой горки, хотя он милый. Ближе к полуночи я просто хочу, чтобы от меня все отъебались. За минуту до полуночи вижу его и думаю: «Какого черта ты здесь забыл? Я тебя не приглашал». — С кем ты здесь? — задаю я прямой вопрос, и он указывает пальцем на Чонина. — Ты знаешь, кто я? — Именинник, — говорит он и лезет в карман. Достает оттуда маленькую открытку с россыпью зеленых листочков и протягивает мне. — Поздравляю. Желаю стать мудрее на новом году жизни, но не слишком. Я раскрываю открытку и вижу пожелания здоровья и удачи, написанные от руки и с подписью «Ким Сынмин». У меня нет слов настолько, что я говорю только: — Приятно познакомиться, Ким Сынмин. Никто из этих ушлепков, бухающих за мой счет, ничего мне не подарил. И не пожелал мне здоровья. — И мне приятно, — говорит он. У него глаза немного блестят. И губы блестят. И ногти — от прозрачного лака. Я думаю, что он заслуживает благосклонности хозяина, но не знаю, как ее показать. Он не похож на того, кто захочет потрахаться с первым встречным-поперечным. И он прямо-таки ставит меня в неудобное положение с этой открыткой. Как будто подарил мне целую виллу, а не кусок бумаги. Я беру его под руку и предлагаю пойти со мной. — Не в спальню — на кухню, — уточняю на всякий случай. — Зачем? — спрашивает недоверчиво. — У меня есть бутылка дорогущего виски, давай выпьем? Сынмин смотрит все так же недоверчиво, обводит взглядом других гостей, как-то грустно выдыхает и соглашается. На кухне Минхо целуется с вжатым в подоконник Джисоном. — Как насчет съебаться отсюда? — притворно-мило говорю этим двоим. У обоих глаза затуманенные от алкоголя и друг друга. Джисон улыбается немного неловко, Минхо показывает фак и уводит его, обнимая за талию. — У тебя так много друзей, — говорит Сынмин, непонятно к чему, может, просто, чтобы говорить о чем-то. — Они мне не друзья. — Грустно. Грустно, правда. Достаю из кухонного шкафа бутылку, вскрываю и протягиваю Сынмину. Пальцы соприкасаются, когда он берет бутылку, и — это смешно, — я почти слышу, как взрывается мое сердце от этого, а еще — от его легкой улыбки. Он делает маленький глоток с горла и возвращает виски, одновременно кривится, зажимая рот рукой с блестящими ногтями. — Пробирает? — хмыкаю я. Он кивает. Смотрит, как делаю глоток я. Я стараюсь не кривится, но не выходит: чувствую, как гримаса искажает и мое лицо. Наверное, это смешно. Он не смеется. Он улыбается слегка-слегка. Я уверен, что во мне говорит выпитый алкоголь, когда думаю, что мне нравится его улыбка. Хван Хенджин не влюбляется. Же. Я снова протягиваю ему бутылку, и мне почти жаль, что на этот раз наши пальцы не соприкасаются. Он снова отпивает немного, снова кривится, зажимая рот рукой, я отбираю у него бутылку и делаю сразу два глотка. Не знаю, откуда это дикое желание накидаться. Хотя знаю. Меня немного слегка сильно заебали подобные тусовки. И вот это странное, что я чувствую сейчас рядом с этим парнем. Нет, Хван Хенджин не влюбляется. Я просто хочу его завалить. И в то же время не хочу. Я не хочу его портить. Он выглядит невинным, хорошим мальчиком, хоть и лакает виски тут со мной на кухне и явно был не трезвым, когда я к нему подошел. Я не возвращаю ему бутылку, и он тянется за ней сам. Я отвожу руку, другой приобнимая его за талию. Наши пальцы смыкаются на горлышке — и это похоже на какую-то позу для парного танца. Я размыкаю пальцы, но он бутылку не удерживает — и она разбивается о серый ламинат, распространяя вокруг агрессивный алкогольный дух. Он выглядит виноватым, а мне почему-то хочется его утешить. — Ничего страшного. Я уберу. — Виски был очень дорогой? — Не дороже этого момента, — я ухмыляюсь, напоминаю себе, что просто хочу его завалить. Щеки Сынмина краснеют, и он куда-то сбегает. Я подметаю осколки, размазывая лужу виски по половине кухни. Несу осколки в совке в мусорное ведро в ванной, где и нахожу Сынмина, стоящего на коленях возле унитаза. — Прости, что помешал. Он выглядит несчастным. Неловко улыбается при этом. Блюет, пока я стою, опершись на стенку душа. Он смывает унитаз, вставая с колен и слегка пошатываясь. — Я не так часто пью, — оправдывается он. — Это нормально. Я вытаскиваю из шкафчика над умывальником новую зубную щетку и пасту. — Спасибо. — Очень плохо? — Лучше. Я стою, опершись на прикрытую дверь, пока он чистит зубы и умывается. — Какое полотенце можно взять? — Советую не брать никакого, я их не менял тысячу лет. Он кивает, задирает джемпер и вытирает лицо. Ловлю острое желание дотронуться до его живота. Но рука замирает в паре сантиметров от него. Глаза Сынмина выражают невысказанный вопрос. Я не могу ему сказать, что хочу его. Звучало бы слишком упрощенно. — Ты знаешь, какой ты ориентации? — выдаю я вдруг. — Как можно не знать о собственной ориентации? — Можно, — упрямо говорю я. — Я знаю о своей, — говорит он и улыбается. Спасибо за намек, солнышко Сынмин. Я облизываю губы, он хмыкает. Несколько секунд тяжелой тишины, а потом он делает небольшой шаг вперед. — Так что? — спрашивает он, становясь из уверенного резко неуверенным. — Предлагаешь поцелуй? — Я предлагаю? — ухмыляется. — Это же была твоя инициатива. — Да какая разница? — не выдерживаю я, кладу руки ему на талию и сокращаю расстояние между нашими лицами. — Да? Нет? Еще несколько секунд тишины, а потом: — Не нет. Я еще больше сокращаю расстояние, замираю. Он прижимается к моим губам. Мне нравится целоваться с ним куда больше, чем с Феликсом, хотя он делает это ощутимо хуже. Нет, я точно не вкрашился. Просто пьян и до свербежа хочу сосаться. Его руки неожиданно оказываются в задних карманах моих джинсов. Возможно, невинный мальчик не такой уж невинный. Я нащупываю замок сбоку от себя и на всякий случай закрываю его. Он разрывает поцелуй, смотрит на мою руку на замке — и снова целует. Его ничего не смущает, и это немного смущает меня. — Черт, — бормочу я ему в губы, — презики и смазка в спальне. — Придержи коней, — хихикает он. — Не в первую же встречу. Меня лично это не напрягает, но ладно, как скажешь. Я целую его шею — веду губами слева направо — он откидывает голову назад — задерживаюсь на кадыке. Кто-то пробует открыть дверь ванной. Я отрываюсь от шеи Сынмина, огрызаясь на неизвестного: — Потерпишь! — Расслабься, — улыбается Сынмин и гладит меня по щеке. Я хватаю его за руку, прижимаю к своим губам ладонью, вдыхаю запах мыла. Он хихикает: — Что ты делаешь? — Что хочу. — Ты всегда делаешь что хочешь? — По большей части. — Мне этого не хватает. — Чего ты хочешь сейчас? — Еще один поцелуй. Отвечать словами незачем — я целую его. Его руки заползают под мою рубашку, щекочут живот, но мне не смешно, это только возбуждает сильнее. Я подаюсь бедрами вперед, одновременно вжимая Сынмина в себя. Он возбужден, и я просовываю руку между нашими телами, но замираю, схватившись за его ремень. — Не против? — Не против. Его глаза напротив блестят. И еще больше зажигаются, когда я касаюсь его паха. Второй рукой трогаю себя, ощущая, как все тело прошибает. Узнаю старую добрую похоть. И никаких чувств. — Чего ты хочешь? Он не отвечает, методично расстегивая мою рубашку. — Ты был когда-нибудь с парнями? Он отвечает на первый вопрос: — Предлагаю просто подрочить друг другу. — Хор-рошо, — рычу я ему в губы, прижимаясь теперь уже голой грудью к мягкому джемперу. Ощущение получается чрезмерно острым, чувствую напряжение во всем теле — это его пальцы, блуждающие по спине, дергают меня за ниточки. Его дурацкий ремень поддается не сразу. Приходится отлипнуть от губ и посмотреть вниз, чтобы расстегнуть его. Дергаю за молнию, но приспускает джинсы с бельем он сам. Я даже не рассматриваю его ниже пояса. Зачем смотреть на член, когда можно — на такое очаровательное лицо? Он борется с моим ремнем, выглядит нетерпеливым и слишком уж притягательным с раскрасневшимися щеками. Но я не собираюсь влюбляться. Я потеряю к нему интерес, как только мы кончим. Я помогаю ему, самостоятельно расстегивая и стягивая к коленям джинсы. Он стягивает с меня белье, бросает взгляд вниз, снова поднимает вверх, заглядывает прямо в глаза. — Вперед, — говорю я с ухмылкой, и он послушно обхватывает мой член рукой. Первые скольжения по размазанному предэякуляту неуверенные, но у меня к нему никаких претензий. Это мило, и хочется помочь ему справиться с неловкостью, поэтому я снова припадаю к его шее, лишая нас зрительного контакта. Одновременно я обхватываю рукой его член, чтобы игра была честной. Его дыхание сбивается, а движения рукой, не успев стать уверенными, смазываются, но у меня по-прежнему никаких претензий. Нечего жаловаться, когда так хорошо, хоть я и не понимаю, какого, собственно, хуя. Возможно, у меня все же есть немного симпатии к этому парню. Ручку двери снова дергают, и на этот раз рычит он: — Придется подождать! Смешно немного. Он недовольно хмыкает на мой смешок, но дрочить не прекращает. Напротив, становится как будто усерднее. Какой славный, мне нравится. — За это время можно перетрахать полквартиры, — ворчит из-за двери Чонин, и на этот раз никто ничего не говорит. Мы опять увлечены поцелуем, сбивчивым из-за взаимной мастурбации, но в этом есть определенный кайф. Мне чертовски хочется знать, часто ли у него бывают вот такие приключения с незнакомцами — или это только мне так повезло. — Вообще нет, — говорит он неожиданно. — Я что, сказал это вслух? — Да. — Прости, не хотел портить момент, ох… — Я давлюсь воздухом, а он улыбается. — Все в порядке. Эта улыбка — черт побери — я хочу, чтобы он улыбался так только мне. Я осознаю это в тот момент, когда меня прошибает оргазмом, и я изливаюсь ему в руку. Какое-то время я абсолютно потерян для мира. В это время чистой рукой он надрачивает себе, привалившись в стене рядом со мной. Я пытаюсь отобрать власть над его членом, и какое-то время мы буквально боремся, он, должно быть, неосознанно. Его глаза закрыты, лицо слегка искажено, что, впрочем, ничуть его не портит. Он кончает, пачкая обе наши руки. Утекай. Сквозь пальцы. В мои руки. Падай — я поймаю. Я придерживаю его за талию, когда он немного сползает по стенке. Он отворачивается, тяжело дыша, и я легко целую его в шею. Я не чувствую в себе сил отпустить его, несмотря на то, что все вроде бы закончилось. Я не ощущал подобного никогда в целой ебаной жизни, и мне это не нравится и нравится в то же время. — Ох… Весело, — произносит он, нарушая тишину постепенно выравнивающегося дыхания. — Спасибо за открытку, — неожиданно брякаю я, а он смеется. — Вот это все — благодарность за открытку? — Не совсем. Ах, Хван Хенджин, ты такой загадочный. — В благодарность я хотел выпить с тобой виски, — все-таки поясняю. — Но что-то пошло не по плану. — Ты сожалеешь? — Нет. А ты? — Нет. Его глаза смеются, а на губах та же легкая улыбка, которую я видел раньше. Я наблюдаю за ним, пока мы приводим себя в порядок, — улыбка не сходит. Перед выходом я целую в нее, и мне как-то грустно, что все закончилось. Я чувствую заранее одиночество и цепляюсь за его руку в неосознанном порыве. Я не хочу его отпускать. Я допускаю мысль, что Хван Хенджин может влюбиться. Открываю дверь — вижу Чонина, который сидит на корточках у стены напротив. Он закатывает глаза, встает, проходит мимо нас и громко хлопает дверью. — Мы изверги, — говорит Сынмин. — Мы… Я произношу лишь одно слово, но мне почему-то нравится, как оно звучит. — Мы? — …Еще увидимся? По большей части я делаю что хочу и чувствую, что захочу еще провести время с ним. Глупо было бы не спросить. — Почему бы нет. И мы обмениваемся телефонами и никами в социальных сетях. Возвращаемся в шумный зал, и сейчас меня эти пьяные рожи, все мои не-друзья, почему-то не бесят. Да я чуть ли не люблю весь мир — что за странность? Но тем не менее я вырубаю музыку и громко высказываюсь: — Съебывайте по домам, вы меня задрали. Сынмину я шепчу: — Кроме тебя. У меня есть еще одна бутылка виски, и мы можем поиграть в видеоигры. Я чувствую себя совсем не заебанным и по-настоящему молодым, в аккурат на свой возраст, когда он оглашается. Остается выгнать народец с кухни и спальни — вечеринка закончится, зато продолжится то, что мне нужно по-настоящему, — пребывание с ним. Возможно, Сынмину придется ловить меня, когда я окончательно провалюсь в любовь.