Слёзы

Он был рождён, чтобы стать сосудом для «сердца», но слишком много слёз он проливал во сне.

***

Тарталья не против чьих-то рыданий — с Тоней и Тевкром и ни к такому привыкнешь; но юноша сжимает трясущегося Сказителя в своих руках, и в душе его закипает ненависть к причине этих слёз. Он никогда не знает, что успевает произойти, не знает, как часто эта кукла укрывается где-то, пряча всплывающие фрагменты прошлого. Тарталья разрывается между желанием отправить Скарамуччу к Скирке, чтобы он точно забыл настоящего себя, и мыслью кинуть на стол Царице заявление об их отставке, а затем дать понять Кудзуши, что его больше не оставят, и заставить переосмыслить судьбу. Но раз от раза Аякс продолжает лишь прижимать к себе Шестого, бормотать что-то неразборчивое и ненавидеть, ненавидеть и ещё трижды ненавидеть Электро Архонта, её второе творение — Сёгуна и в целом Инадзуму. Это всё отвратительно, мешает жить его солнцу, как мешает жить ему самому. Руки у Скарамуччи дрожат, пальцы хватаются за пиджак Одиннадцатого, острые коленки вжимаются в кровать. Наверное, он и сам ненавидит подобные приступы, ежесекундно от попыток остановить их мечется к желанию выплеснуть всё накопившееся. Тарталья даже представлять боится, насколько долго тот держал всё в себе, но радуется, что хотя бы сейчас он может кому-то довериться. Чайльд легонько щиплет Кудзуши за ляжку и слышит в ответ тихий непроизвольный смешок, тут же утопающий в новом всхлипе. Ладно, такой реакции достаточно, чтобы понять: Скарамучча ещё держится в сознании, не потерялся в переживаниях. Прерывное дыхание греет солнечное сплетение, вес тела Шестого давит на ноги. Это не страшно, Аякс не считает обыденность за неудобство. Яркое пламя свечей режет глаза, поэтому Одиннадцатый отворачивается, утыкаясь носом в тёмную макушку. В ответ ему замирают и вздыхают — он успокаивается. — Не хочешь забыть об этом? Тарталья отрицательно качает головой и проводит рукой по согнувшейся спине. В мозгу куча идей, как исправить ситуацию: рассказать шутку, предложить прогуляться, поговорить о последней миссии — но он отметает все варианты и остаётся сидеть в полутёмной комнате с умолкнувшим Сказителем. — Плевать. Знаешь, как сильно я люблю тебя? — невпопад выдаёт Чайльд. Куникудзуши прекращает безуспешные попытки подтянуть сползшие гольфы, сипло смеётся, поднимает голову, носом случайно задевая чужой подбородок. Его глаза красиво блестят от холодных слёз, безобразная краснота и лёгкая опухлость на лице только дополняют их. — Догадываюсь, — звучит уже более жизнерадостно. — Я тоже. Последняя половина фразы произносится уверенно, без всяких сомнений. Аякс рад, что слышит тёплые слова себе в ответ, рад, что о нём не забывают, но предпочёл бы этому душевное спокойствие Муччи. Он тянется к тумбе, шуршит обёрткой и взглядом указывает на недавно запечённое, ещё тёплое яблоко. — Будешь? — Ради меня старался? — Сказитель неожиданно счастливо берёт лежащую рядом ложку. — Спасибо. Одиннадцатый находит удобное положение, накидывает на их с Кудзуши ноги тёплое одеяло и продолжает внимательно присматривать за Предвестником. Скарамучча ест медленно, наслаждается вкусом, рассеивая сомнения Аякса по поводу результата готовки. Хорошо, теперь всё хорошо. Тарталья ведь правда не против чьих-то рыданий, но за слёзы Кудзуши он готов убить.