На хуй эти цветы

      За окном по-утреннему светло, Ира ещё спит, а Антон смотрит на время и удивляется, как вообще мог он, тот ещё медведь в зимней спячке, без будильников проснуться так рано. На него это непохоже, но в последнее время в его жизни столько открытий случается, что он уже и не особо удивляется тому, что его внутренние часы решили перестроиться. Назло ведь — когда вставать надо, он не может оторваться от подушки, а в заслуженный выходной просыпается даже раньше девушки, которая обычно ни свет ни заря начинает наводить красоту, но раз уж так, то это утро нельзя тратить просто так, тем более Ира вчера попросила — выплюнула — погулять где-нибудь весь день и не появляться в номере.       Антон вспоминает о вчерашнем вечере, об объятиях под звёздным небом и на пороге номера, о телефонном звонке и холодных стенах в ванной комнате, к которым он прижимался лопатками со всей силы, сжимая в одной руке телефон, а в другой — член, а потом перед глазами мелькает улыбка Арсения светлее солнца, его подтверждение того, что вдвоём они ежиная семья, и от такого количества намеренных и случайных встреч всего лишь за один день им бы друг другу надоесть и не сталкиваться ещё как минимум месяц, но Антон снова хочет к нему.       Вчера, сегодня и завтра — каждый день наполнен Арсением в мыслях и реальности, в чувствах и действиях, в положительных эмоциях и немного отрицательных, и всё, абсолютно всё время Антона занимает он, сам того не подозревая.       О таких историях окружающие обычно говорят: «Вот это любовь», мешают во взгляде восхищение с завистью и поражаются судьбе, которая так умеет. А Антон с Арсением… есть ли у них какое-то общее, а главное, обоюдное и взаимное «мы»? Вдруг это всё может рассыпаться в любой момент? Но Антон не хочет — хочет укреплять отношения только сильнее и вспоминает про проверенный уже способ, которым можно Арсения порадовать. И так навязывать каждый день своё внимание, может, не очень хорошо, но тянет его настолько сильно, что желанию увидеть арсову улыбку снова просто не получается противиться.       На завтраке Антон оказывается практически один, потому что двери столовой едва открылись, а вся их команда сегодня отсыпается, и он в одиночку быстро съедает свою порцию и покидает зал с идеей фикс. Обворовывать кустики с цветами на территории отеля кажется как-то некультурно, поэтому Антон, вспоминая слова Димы о том, что относительно недалеко здесь есть рынок, где продаётся абсолютно всё, а они с Катей затарились офигенными свежими фруктами, решает отправиться именно туда, ведь среди всякой всячины, которая обычно там бывает, должны же найтись цветы? Народу ещё не так много, и Антону не приходится толкаться, но среди лабиринтов палаток с едой он со своим врождённым топографическим кретинизмом постепенно начинает теряться, а надежда найти то, что нужно, и вовсе подаёт признаки смерти.       Но чудо всё-таки случается: на глаза попадается стоящая в самом отдалении деревянная витрина, переполненная цветами, и Антон к ней тут же летит чуть ли не напролом. Темнокожий дедушка-продавец ему добродушно улыбается и на своём языке начинает активно болтать, а он, хоть и вообще ничего не понимает, всё-таки разбирает на интуитивном уровне, что ему тут подробно рассказывают о каждом цветке. Правда, учесть в своём выборе эти объяснения по понятным причинам не получается, и Антон, ориентируясь только на цвет и запах, улыбается продавцу в ответ и на пальцах объясняет, сколько чего он хочет купить, а, добившись, наконец, взаимопонимания, окрылённый успехом и осуществлённой идеей, оставляет заодно чаевые поверх суммы и на русском желает хорошего дня, прекрасно зная, что тот не поймёт, но надеясь на чисто человеческое интернациональное понимание.       До отеля и нужного номера — как же всё-таки поразительно, что нужный номер у него не свой, а принадлежащий другому человеку — Антон добирается чуть ли не вприпрыжку, стучит в дверь, умоляя мысленно Арсения открыть побыстрее, а самого от предвкушения подарка и эмоций на чужом лице слегка даже потряхивает.       Снова Антон — не двадцатичетырёхлетний мужчина, а влюблённый школьник.       — С днём дарения цветов всем голубоглазым брюнетам по имени Арсений!

***

      Утром Арсений роняет разрядившийся телефон с постели, стонет от жары и нехотя сползает на пол, в голове прокладывая свой маршрут и обещая отметить галочкой каждую пока пустую точку на воображаемой карте.       Первой на очереди оказывается ванная комната со всеми её прелестями, второй — протеиновый батончик вместо полноценного завтрака и полбутылки холодной воды без газов, вытащенной прямо из холодильника, третьей — поиск спортивной одежды, четвёртой — горячая душная улица, совсем не подходящая для пробежек, но от своих планов Арсений отказываться не собирается — тем более, из-за каких-то погодных условий. Он обильно потеет, его майку можно выжать и получить целое ведро, пыль липнет к коже вместе с лучами солнца, Арсению противно находиться в теле, словно побывавшем в мусорном баке, но даже это не встаёт на его пути к достижению цели — пробегать хотя бы полчаса и не закинуть язык на плечо. И он даже справляется, в номер возвращаясь с приятной дрожью в мышцах, напряжением и усталостью, но вместе с тем с лёгкостью и поднятым настроением.       После сна душ он не принимал — зато теперь моется за два раза, лихорадочно смывая с тела весь пот и грязь, чтобы вновь почувствовать себя чистым и, самое главное, привлекательным.       Он вспоминает вчерашний день: как сдуру отослал Антону дикпик, как созвонился с ним и наплёл какую-то чушь, отдалённо похожую на секс по телефону, как они подрочили друг на друга (жаль, не друг другу), захлёбываясь стонами в трубку, как Антон посреди ночи, наплевав буквально на все преграды, пришёл к Арсению в номер ради одного единственного объятия, как он дул на пухлую раненую губу, случайно касался его губ своими и держал руки на груди, как они переплетали пальцы и тёрлись носами в целомудренном кошачьем поцелуе.       С Антоном всегда есть, что вспомнить. Каждый их день насыщен на события, косвенно или напрямую связанными друг с другом, и Арсению страшно представить, что их ждёт под конец проекта — их сосуды, сделанные под воспоминания, переполнятся, некоторые, незначительные, забудутся, но многое останется — и Арсений не уверен, что в случае их расставания он сможет с этими воспоминаниями смириться. Это сейчас ему тепло прокручивать все события, произошедшие за одно только единственное вчера, потому что Антон рядом, он близко, до него можно дойти, постучаться и знать, что он откроет, но никто не обещал, что их история не кончится на середине книги.       После водных процедур Арсений, ленясь, заказывает завтрак к себе в номер, решает остаться в махровом халате и переодеться потом, если потребуется и он не захочет провести выходной за чтением или просмотром кино. Для настроения он включает на фон музыку, ставит громкость чуть ли не на минимум и, пережевывая свой панкейк, укладывает влажные волосы у зеркала, слегка пританцовывая.       А, слыша стук в дверь, подскакивает и выключает колонку, думает с секунду, стоит ли носиться по комнате в поисках нормальных вещей или встретить незваного гостя прямо так, в халате, — и решает забить. А когда в дверях появляется Антон, да ещё и с цветами, расплывается в улыбке и забывает вообще обо всём, что успел запланировать.       — Анто-о-он, — тянет Арсений, забывая, что в мире существует огромное множество слов, способных выразить удивление и благодарность, забирает из рук букет и за запястье затаскивает парня внутрь номера, рассматривает красивые цветы и отмечает особенность одного — раскрытый бутон фиолетового лотоса выглядит чужаком, самым ярким и выделяющимся среди остальных бутонов, и в нём Арсений, утонувший в романтике, видит Антона — он ведь тоже самый яркий, самый цепляющий и тот, на кого Арс, как глупая рыбёшка, клюнул в первую же встречу.       Антону до безумия дорога эта улыбка, эта восхищённо-удивлённая интонация, своё имя на его губах, и он улыбается в ответ Арсению от уха до уха, полный совершенно детской искренней радости от того, что его подарок получателю понравился.       Арс рассматривает букет, а Антон рассматривает его и в широкой белозубой улыбке замечает чуть сколотый зубик, и это кажется почему-то таким очаровательным и милым, что он буквально готов превратиться в лужу. Эти детальки делают Арсения таким, какой он есть — не картинкой с обложки, не отретушированным фото, не загримированным идеалом, сошедшим прямо из кадра. Таким настоящим, живым, красивым просто по-человечески, а не по завышенным стандартам. Ему ведь точно дарили что-то и гораздо дороже, Антон в этом уверен, но сейчас Арс с такой любовью и счастьем рассматривает цветы, как будто ему никогда до этого ничего не дарили в принципе. И букет ведь не из миллиона алых роз, а всего лишь из нескольких фиолетовых бутончиков и одного большого раскрывшегося лотоса, но Арсению нравится, и это не только видно, но и чувствуется.       И сам Антон поэтому чувствует себя самым счастливым на свете.       — О! В мою голову пришла охренительно красивая идея! Идём, поможешь мне.       Арс хочет взять парня за запястье, но в последний момент передумывает и скользит ниже, до руки, сжимает пальцы, невзначай говоря на языке их собственных жестов, что он скучал и не хочет, чтобы его, Антона, ладонь ускользала, и доводит до своей уже заправленной кровати, плюхаясь на край и продолжая удерживать чужую руку без колец и браслетов. Интимно.       — Тебе снова придётся подработать фотографом. В общем, смотри. Подержи, — всё-таки по вынужденным мерам разрывая касание, сует Арсений букет обратно Антону в руки, поднимается на ноги и едва не стукается о чужой подбородок, но не придаёт этому значения.       Арсений бесцеремонно сбрасывает с себя такой ненужный сейчас халат, обнажённый прыгает обратно на кровать и забирает букет. А Антон, до этого момента уверенный в том, что сегодня у них день безобидных милостей, чувствует, как щёки обдаёт терпимым, но всё-таки жаром просто от того, как халат летит вниз, оголяя ничем больше не прикрытую кожу, а Арс ложится, цветы берёт и начинает раскладывать по всей паховой области, вообще ничего не стесняясь. Потоки воздуха останавливаются где-то в горле, губы сушит до невозможности, и Антон пробегается по ним языком судорожно, а сам смотрит, не в силах оторваться.       — Ну как, кайф? — по окончании работы спрашивает Арсений легко, в привычной уже развязности раздвигая ноги шире и демонстрируя Антону результат. Тот самый бутон лотоса — на самом видном месте.       А Антону думается, что Арсений абсолютно прав: такое действительно нужно — чертовски необходимо — запечатлеть.       — Это ты так через символизм решил спросить, нахуй тебе эти цветы? — сглатывая, храбрится он, а у самого неиронично дух захватывает от этой картины: шторы задёрнуты, и солнечный свет падает на тело Арсения не напрямую, а сквозь тонкую ткань, подсвечивая его золотым оттенком, цветы смотрятся так, будто всю жизнь именно здесь и росли, и вместе всё это выглядит живой репродукцией какой-то великой картины, а не просто внезапной прихотью российского актёра с шилом в заднице и планетой в голове.       Антон берёт телефон Арсения с тумбочки, смахивает влево, чтобы открыть камеру, по-быстрому оценивает кадр, продумывая, что здесь можно сделать, и тихо, но до напряжения уверенно даёт указания.        — На вопрос можешь не отвечать, но если прикроешь глаза и приоткроешь губы, типа как стонешь, будет полный разъёб. И прогнуться в спине, кстати, тоже будет хорошо, и руку опустить вниз, а вторую на грудь… В общем, расслабься и действуй, не думая, а я сам поймаю.       Антон включается в работу быстро — и Арсений навостряет уши, сейчас почему-то горящие, и впитывает в себя каждое указание, сказанное с такой уверенностью, будто Антон с фотоаппаратом в руках провёл всю свою сознательную жизнь и знает, как найти подход к любому, кто случайно или целенаправленно попадёт в объектив его фотокамеры. Ему нравится эта раскрепощенность, парень не стесняется говорить и предлагать свои идеи, он твёрд, в его глазах скачут опасные огонёчки, и это чертовски привлекает.       Арсений замечает, как он облизывает губы — и неосознанно лижет свои, кивая и на пробу пытаясь прогнуться в пояснице. Внутри зажигается спичка и падает в лужу бензина, Арсений будто бы только сейчас осознаёт, чем они занимаются, и это даже звучит, как начало порно: полностью обнаженный, он лежит в цветах, над ним стоит Антон с камерой и просит показать эмоцию, схожую с той, которую только вчера Арсений испытывал по-настоящему — и Антон мог её услышать, чётко представить, чтобы теперь, видимо, установить свои правила и картинки из головы воплотить в жизнь, помочь им обрести форму, очертания тела — конкретного, арсового тела, покрывающегося красными пятнами от смущения, возбуждения и жары одновременно. Всё это распаляет. Они ещё даже не начали, но возбуждён — или, как минимум, внутренне взбудоражен — Арсений уже сейчас.       Он смотрит Антону в глаза и размашисто лижет два своих пальца, на секунду погружая их в рот и пошло втягивая щёки, а потом — с хлюпом вытаскивает, разрывает ниточку слюны и опускает самые подушечки на свой правый сосок. С губ срывается несдержанный выдох, Арсений поплывше улыбается и просит начинать.       И вспышка в этот момент включается явно не только на камере айфона — Антон воздухом давится, смотрит охуевающе и чувствует, как где-то внизу скапливается желание далеко не только пофотографировать. Слишком слабо же с его стороны срываться, даже не начав, а потому он пытается, честно пытается смотреть на Арсения исключительно как на объект съёмки, в котором фотограф просто не имеет права быть заинтересованным. Но Антон не фотограф, а оператор, а Арсений — не модель, а человеческое воплощение греха, и потому у Антона вся выдержка идёт просто крахом, когда перед камерой — или всё-таки перед ним? — Арс прогибается в пояснице, ласкает соски, стонет и шумно дышит, ёрзает по постели, прогибается снова, и Антона опаляет жаром обнажённого тела на постели так, как, наверное, даже самый настоящий огонь не может.       И истина всех этих действий, на самом-то деле, совершенно проста: меньше слов — больше дела. Арсений не уверен, что его хватит на разговоры, что он хотя бы способен на них сейчас, потому что сосок под пальцами твердеет, а Арсений себя щипает и шипит, не забывает делать так, как говорил ему Антон, прогибаясь в спине и рисуя на лице необходимую эмоцию; ему жарко. Он стонет не «типа как», а по-настоящему, его веки полузакрыты, взгляд томный, губы, призывно распахнутые, блестят от слюны и краснеют от покусываний. Арсений хочет целоваться или хотя бы касаться чьей-то — одной конкретной — кожи, пачкать её своими влажными следами, оставлять метки, будто бы Антон — его собственность, будто бы он — его.       И ничей больше.       А Антон перемещается с места на место, то приближаясь, то отдаляясь, садится на корточки, меняет ракурсы, захватывает сначала отдельно живот и часть ног, а потом переходит на общий план и захлёбывается слюной, когда видит, как безбожно красиво свет падает на бледноватую кожу, покрытую шоколадными родинками, как солнце путается в подрагивающих ресницах и теряется в распахнутых в новом стоне губах, и всё, чего он хочет сейчас — к чертям отбросить телефон и прижаться к ним, целуя жадно и остервенело, потому что Арсений… Его вывезти просто невозможно, от одного его вида внутри всё пылает и дико кричит о близости, а член, скованный тканью, ноет и вполне ощутимо даёт знать о том, что одной мобильной фотосессии им уже не хватит, а отступать некуда.       Но отступать никто и не собирается.       Арсений понимает, к чему в конечном счёте приведут их игры, он не дурак, и, наверное, поэтому из кожи вон лезет, чтобы продемонстрировать камере самую яркую и живую эмоцию, на которую только способен, лечь в более откровенную позу, прогнуться посильнее и позволить захватить даже то, как он ласкает свои соски и совершенно искренне, ненаигранно плывёт. И возбуждается.       Теперь горят не только уши — горит весь Арсений, он смотрит не в камеру, а поверх — на Антона, в его глазах мольба, прямой призыв к действию, хотя он не знает, к какому именно — просто говорит жестами, глазами и вздохами: «Сделай хоть что-нибудь». Говорит, ёрзая на постели: «Прикоснись ко мне». Говорит уже вслух, головой откидываясь на одеяло, закрывая глаза и хмуря брови от жара в груди и низу живота:       — Я умру, если прямо сейчас ты не уберёшь ебучий телефон.       — Какой ты… нетерпеливый, — хрипло и нервно усмехается Антон, облизывая губы в паузе и думая мимолётом о том, какими же прилагательными вот такого Арсения можно было бы описать на самом деле, но медлить и затягивать уже нет никаких сил: отбрасывая чужой телефон куда-то на край в изножье кровати, Антон залезает на постель сам и нависает над Арсением, секунд пятнадцать просто пристально разглядывая его глаза с лютейшей похотью в собственном взгляде, а потом набрасывается на шею, как оголодавший, покрывает её влажными поцелуями и укусами, вылизывает языком и ведёт им дорожку ниже, до ключиц, то и дело резко вздыхая в коротких стонах, когда стояк случайно трётся об одеяло.       Не понять, что Арсений не самое последнее место в ласках отдаёт стимуляции сосков, мог только слепой, и Антон поочерёдно каждый из них берёт в рот, всасывает, прикусывает, зализывает, второй рукой пережимая, щипая и выкручивая в то же время другой. Он упивается его кожей, хочет её чувствовать максимально, хочет, наконец, доставить Арсению такое удовольствие, на какое Антон только способен, потому что… Да просто потому что Антон хочет его, каждую клеточку, хочет срывать стоны с губ, хочет заставлять извиваться и выгибаться навстречу, хочет Арсения так сильно, что собственные руки слегка трясутся от возбуждения, но он и ими, и языком прокладывает маршрут ниже, медленно убирая цветы на своём пути и каждое оголившееся местечко не оставляя без внимания.       Большой лотос на границе живота и паховой зоны становится последним препятствием, и Антон вдыхает аромат цветка, а потом вдыхает аромат кожи Арса и отбрасывает бутон в неизвестном направлении, буквально впечатываясь в Арсения губами. Ещё остаются на страже самого главного какие-то мелкие цветочки, и, пока Антон по одному убирает каждый из них, целуя и кусая между бёдер, в лицо ему практически влетает эрегированный член. Антон видел его на фотографии, видел до этого вживую, но никогда ещё он не был так близко, и сквозь всё тело проходит волна мурашек и адреналина, когда он только лишь задумывается о том, что может сделать.       Но что ему мешает, если желание такое дикое, такое яркое? Только полное отсутствие опыта, но Антон надеется, что Арс ему это простит и, зажмурившись, одной ладонью обхватывает по диаметру, а ртом на пробу накрывает головку.       Антон никогда в жизни не делал минет, что вполне понятно и объяснимо, но сейчас он об этом жалеет: вместо того, чтобы принести своими действиями самые яркие эмоции и истинное удовольствие, он просто растерянно лежит, обхватывая верхнюю часть члена губами, и лихорадочно вспоминает, что чувствовал сам и что для этого делалось.       Открывая рот как можно шире, чтоб не дай Бог не задеть зубами, Антон начинает двигать головой сначала медлительно и плавно, привыкая к странным, незнакомым ощущениям, а потом увеличивает темп, решив, что он, может быть, вообще прирождённый мастер минетов и с первого раза сделает всё так, что Арс откинется. Правда, только задумавшись об этом, он, неосторожно слишком глубоко взяв, закашливается, а потому решает больше не отвлекаться: пробует толкнуть в щёку, а не в горло, ещё не готовое к таким деяниям, и так получается вроде бы лучше, поэтому Антон, привыкнув немного, подключает изнутри ещё и язык, но даже не в самом быстром темпе это делать ему пока тяжело, и шалость не удаётся такой, как задумывалась — обидно.       Арсений же в это время вообще не уверен, что происходящее — не игры его больного воображения.       Он горит и дрожит, стонет, когда внутреннюю сторону его бедра царапают зубы, когда с паховой зоны мучительно медленно, по одному пропадают цветы, когда бутоны Антон заменяет поцелуями, и охуевает, когда чувствует эти чёртовы губы на головке собственного члена. Он кое-как фокусирует взгляд на сосредоточенном, слегка смущённом и растерянном лице, сбито дышит и комкает в пальцах постельное бельё, головой откидываясь обратно на постель и зажмуриваясь. Пальцы, губы, язык, горячий рот — Арсений чувствует всё, он чувствует, как Антон старается, как шире раскрывает рот, не желая причинить боль зубами, как работает языком и пытается взять глубже, но закашливается — Арсений взволнованно поднимает голову и проверяет, всё ли в порядке. Антон изучает, пробует разные углы и полностью отдаётся процессу, а Арсений поверить не может, что их доверие вышло на такой уровень, а Антон не побоялся падать в этот гейский омут с головой и открывать новую сторону своих желаний.       Когда внутри уже начинает чувствоваться рвотный рефлекс и ложное ощущение заканчивающегося в лёгких воздуха, Антон чуть отстраняется, шумно сглатывая слюну и солоноватый терпкий вкус предэякулята на языке, но приникает снова и теперь уже языком ведёт по члену, придерживая его рукой и ненавязчиво скользя вверх-вниз и по диаметру. Чёлка прилипает ко лбу, брови сосредоточенно сведены и нахмурены от усердности, по виску течёт пот, Антону жарко и душно в одежде, собственное возбуждение становится чуть ли не болезненным, но Антон поднимает глаза, сталкивается со взглядом Арсения и всем своим существом надеется, что всё это было не зря.       Он же старается, он изо всех сил старается сделать ему хорошо.       — Это был худший минет в твоей жизни, я знаю, — хрипит Антон с виноватой улыбкой, прокашливается снова и свободной рукой вытирает мокрые от собственной слюны и естественной смазки Арсения губы.       Он бы хотел ещё глубже, дольше, куда более страстно и пошло, но продержался считанные минуты — у Арсения точно были партнёры лучше, которые могли не только это, но и то, о чём Антон пока даже задуматься не может.       А Арсений одними глазами спрашивает: «Ты дурак?», и ладонью тянется к его щеке.       Котика нужно гладить. Котик заслужил.       — Ты дурак, — не вопросом даже, а прямым утверждением. — Не бывает худших и лучших минетов, — он поднимается на колени, за собой утаскивая и Антона, становится на один с ним уровень, чтобы было удобнее смотреть в глаза, и снимает с него футболку, параллельно рассуждая: — И вообще, по каким критериям ставится оценка? Если по глубокому заглоту — двойка, но это нормально, навык нужно нарабатывать, а если по моим ощущениям — вся десятка. С плюсом. И сверху шоколадка за старания.       Арсений, может, и не врёт, пытаясь внушить, что всё было хорошо, но Антон не идиот и сам прекрасно понимает, что до десятки, тем более с плюсом, просто не мог дотянуть — навыка действительно не хватает, но здесь его наработать поможет только практика, и он снова жалеет, что учиться ему приходится на Арсении вместо того, чтобы сразу быть для него идеальным партнёром, который любое желание в постели исполнит по щелчку. Антон правда готов исполнять любые его желания, но что-то ему подсказывает, что на многие у него первоначальных способностей не хватит, но он же старается, и это уже лучше, чем ничего, так? Антон ищет поддержку и положительный ответ на свои мысли в потемневших голубых глазах и улыбке, хочет извиниться за свою неопытность, рассеянность в действиях и, как следствие, понижение градуса в их одной на двоих атмосфере, которая должна полыхать только сильнее, чтобы довести обоих до пика, но молчит и позволяет себя раздевать, чуть ли не с открытым ртом вникая во всё сказанное. Он научится, сможет, оправдает эту оценку. Он будет для Арсения лучшим.       А Арсений приободряюще улыбается, обхватывая руками чужую талию и прижимая парня к себе так, чтобы ощутимо коснуться животами. Он смотрит на него долгие десять секунд, скользит взглядом по распухшим губам, что минутой ранее обхватывали его, Арсения, член и так старательно его ласкали, по чёлке, прилипшей ко лбу, по шрамику на брови — и на несколько секунд целует, следом переходя к плечам и покрывая их поцелуями тоже.       У него нет чётких целей и желаний, Арсению просто хочется слиться с ним воедино, каждой клеточкой своего тела снова Антона прочувствовать, запомнить его кожу, каждую растяжку, естественную складку на животе, каждую неровность, неидеальность, но вместе с тем — идеальность, ведь идеальность человека заключается не в модной укладке, из которой не выбивается и волосок, не в ровном тоне кожи без единого пигментного пятнышка, шрама, родинки и мешочка, не в кубиках пресса — а в «недостатках», на языке влюбленных называемых достоинствами.       Антон для Арсения идеален от и до — от неровно постриженных ногтей на ногах и до торчащей прядки волос на затылке. И такого Антона он совершенно искренне хочет.       Они снова переходят в горизонтальное положение, только на этот раз снизу оказывается Антон. Торопливыми движениями, не давая ни себе, ни ему шанса передумать, Арсений стаскивает с худых ног шорты, следом летят и трусы, и, когда Антон остаётся полностью голым, он не позволяет себе на него поглазеть, потому что знает, как парень смущается, вместо этого нависая над ним и прижимаясь своими бёдрами к его, подавляя то ли стон, то ли всхлип.       И Антон даже немного радуется тому, что Арс смотрит хотя бы только в одну точку, потому что даже под возбуждением смущается того, как Арсений его рассматривает и, как следствие, наверняка медленно разочаровывается. Никто же в здравом уме не захочет палку, шпалу, лыжу, каланчу и далее по списку, но Антону чуть ли не отчаянно верить хочется, что у Арса ум не совсем здравый, и что-то он в его теле действительно находит, иначе не целовал бы, не смотрел так, как будто под ним лежит условный Бред Питт, а не простой оператор из Воронежа.       Но у Арсения в голове сидит навязчивая идея, только озвучить её вслух он пока боится — и решает повременить. Он достаёт из тумбочки тюбик смазки, садится практически на чужие коленки и выливает вязкую жидкость на пальцы, размазывая её сначала по своему члену, а затем — по чужому, чтобы обхватить оба. Но этого недостаточно.       Арсений пытается вспомнить, когда в последний раз он зажимался в постели, как школьник, когда боялся честно признаться в своих желаниях и предложить партнёру опробовать ту или иную практику, и не может вспомнить ни один случай, если не считать подростковый период. И сейчас Арсений чувствует себя до жути глупо и жалко, он понимает, что Антон, скорее всего, не откажет, но как он к этому отнесётся и что будет чувствовать в процессе — вопрос.       Пальцы скользят по членам вверх-вниз, Арсений кусает губы, постанывает от ощущения такого же твёрдого и горячего члена и нагибается к Антону, целует его щёки, подбородок, лоб и говорит:       — Я хочу тебя по-другому. Можно?       И у Антона чуть ли не мгновенно вспыхивает всё изнутри и лицо до самых ушей, когда он слышит этот вопрос. Можно ли разрешить?       Арсений же как никто другой должен знать все тонкости роли пассива, а, значит, он сделает всё максимально комфортно, и Антон доверяет ему, но эта просьба поменяться ролями бьёт по голове так, что даже возбуждение на секунду отступает на второй план. Хочет ли Антон? Нет времени даже задуматься, и он не может сказать, что хочет, но и не может сказать, что нет, и в голове всё летит, путается и переворачивается, а от него требуется ответ, когда он сам себе даже ответить не успевает. Но нужна ведь хотя бы минимальная физическая подготовка, а у Антона её нет, но, может, Арсений планирует сделать сейчас всё сам? Благородно с его стороны, хотя и всё равно страшно.       Но Антон смотрит в его глаза и понимает, что верит, что Арс сделает всё правильно.       — Можно, — чувствуя, как пышут жаром щёки и уши, наконец отвечает он и несмело разводит ноги, опускает глаза и бормочет, кусая и так пострадавшую вчера губу: — Только я же не растянут, и я как-то не задумывался раньше, что мы можем… Не знаю, это как-то неожиданно очень, но тебя я не боюсь.       Не то чтобы Арсений ждал другого ответа, ведь он знает, что Антон не из тех, кто боится экспериментировать, но то, что он слышит, полностью парализует его мысли и способность внятно говорить. Он не вылупляет глаза и даже нижняя челюсть остаётся на месте, но изнутри обдаёт жаром, как только до Арсения доходит вся суть сказанных слов, а между строк он слышит чёткое «Я тебе доверяю». Антон ему доверяет. А Арсений не верит, что он в грёбаной реальности, а не на съёмках очередного фильма о невероятной любви.       Арс нервно улыбается и прочищает горло, негромко напевая:       — В голове твоей опилки — да, — он чмокает чужие губы, — да, — и второй раз, — да, — и ещё, с доброй насмешкой заглядывая в доверчивые зелёные глаза, полные непонимания, и решая больше не медлить и Антона не мучить.       А Антон теряется окончательно — какие опилки и причём они здесь вообще? Почему Арсений оставляет добродушные короткие чмоки на губах, сбавляя жар до тепла, когда нужно совсем наоборот? Почему улыбается так, будто Антон откровенную глупость сморозил? Он ничего не понимает, смотрит на Арса, но путается ещё больше, пытается понять недосказанное по действиям, но они ещё противоречивее, и от всего этого голова идёт кругом, а Антон хочет просто разныться и звать маму, чтоб она его забрала отсюда и успокоила.       Арсений бы и хотел посмеяться над ним, но вовремя этот порыв в себе подавил, как только осознал, насколько уровень его, Антона, доверия возрос. И насколько он в своём познании преисполнился, раз соглашается на смену ролей, не имея за спиной никакого опыта и рискуя с концами разорвать связь с прежней своей жизнью, где чистая и «нормальная» любовь возможна только между мужчиной и женщиной, на первом месте — традиционная семья с женой-красавицей и рождёнными в счастливом браке детьми, а гомосексуальные отношения — что-то далёкое, нереальное, будто из другой Вселенной. И Арсений не знает, как Антон жил раньше, насмехался ли над представителями ЛГБТ и называл ли их «пидорасами», не знает, проходил ли он через отрицание, испытывал ли отвращение к себе и чувствовал ли тягу к своему полу в принципе, не знает, задумывался ли он хоть раз о том, что его тело откликается не только на девушек, или впервые на путь осознания своей ориентации, её изучения и принятия он встал только тогда, когда будучи пьяным поддался и сломался под ласками другого мужчины.       Арсений много чего о нём не знает, им только предстоит окунуться друг в друга глубже, чем есть сейчас, но пока — он поднимает Антона на колени и разворачивает к себе спиной, успокаивающе целует его плечи, гладит поясницу, укладывая его руки на спинку кровати, ненавязчиво вынуждает прогнуться и нежными поглаживаниями переходит к ягодицам, удерживая в голове уже другую, вдохновенную словами Антона, мысль.       А в мозгах у Антона каша такая, что даже Маша из мультфильма с этим своим бесконечным розовым варевом нервно курит в сторонке, разум затмевается ещё и возбуждением, окончательно выводя Антона из хоть какой-то осознанности, но Арсений, снова переча собственным же словам, раздвигает его ягодицы, и Антон поджимает губы, широко и глубоко дыша, стараясь успокоить в себе подступающий ниоткуда страх. Он не боится Арса, но неожиданность и незнание того, что случится в следующую секунду, его пугают. И если Арсений не собирается проникать, то зачем кладёт палец аккурат на колечко мышц и несильно надавливает, выбивая короткий рваный стон, скорее от неожиданности, чем от наслаждения или, напротив, дискомфорта?       — Ты не готов к полноценному анальному сексу ни морально, ни физически. Там не всё так просто, ты должен это понимать, — говорит Арсений, в процессе своего отвлекающего монолога раздвигая половинки ягодиц и стараясь как можно незаметнее изучить чужое тело, даже самые потаённые его уголки. — Но если хочешь, я могу… — он, осторожничая, подносит палец к напряжённому колечку мышц и чуть надавливает, сообщая о своих намерениях, а, когда дожидается запоздалого, боязливого и неуверенного кивка и красноречивого движения бёдрами назад, льёт на пальцы ещё одну порцию смазки.       Антон наконец понимает всё и чувствует себя полнейшим идиотом, но ему снова надо ответить, и теперь он уже не мечется в сомнениях: где-то внутри отзывается чёткая уверенность в том, что рано или поздно они поменяются ролями и Антон впервые в жизни будет пассивом, а если так, то к этому нужно готовиться, и лучше ему поможет начать Арсений, которому Антон доверяет всецело, чем самому пыхтеть и краснеть в ванной, пытаясь дотянуться, боясь боли и в последний момент отдёргивая руку от ягодиц. Запоздало, но Антон всё же подаётся навстречу его рукам — он готов… наверное.       В груди у Арсения разрастается волнение. И нет, не из-за нехватки опыта в активной роли, а из-за боязни сделать Антону неприятно. Но давать заднюю глупо, и Арсений одну руку укладывает на чужой живот, ближе к солнечному сплетению, а вторую, смазанную лубрикантом, подносит к ягодицам.       Успокоить, прошептать на ушко короткое «Это не больно», помассировать круговыми движениями и протолкнуть палец внутрь, остановиться, чтобы через пять секунд загнать по основание и поймать губами капельку пота, застывшую на чужом виске.       Узко, горячо, мысленно: «Пиздец».       Совсем близко к раскрасневшемуся уху слышится что-то успокаивающее, одна рука Арсения мягко ложится на солнечное сплетение, и Антон, абсолютно не предполагающий, как это будет, решает действовать по методике «вдох-выдох».       Если Арс сказал, что это не больно, значит, не больно, переживать не о чем, но с массирующими круговыми движениями между раздвинутых ягодиц неоправданный страх усиливается, а тело слегка мурашит. Внутрь проникает палец — Антон шипит, хмурясь и зажмуривая глаза, сжимает губы и впивается пальцами в спинку кровати. Нет, это не больно, но тело чувствует в себе что-то инородное, и это ощущение не из приятных. Арсений, давая время привыкнуть, резко вводит палец полностью, и на переигравших нервах Антон напрягается, натягивается струной, неосознанно зажимает ягодицы так, что даже ноги подрагивают, и вот теперь внутри становится до жути тесно, а с губ слетает болезненный стон, но Арсений не мог ему врать — значит, что-то не так с Антоном.       Он чувствует, что палец внутри застрял, нервничает и неосознанно зажимается ещё больше, сутулится и мысленно укоряет себя за то, что не может просто расслабить своё глупое тело и получать удовольствие.       — Арс, — тихо, хрипло, каким-то скулежом, и Антону становится чуть легче просто от того, что он зовёт его по имени. — Арс, Арс, Арс…       Арс, Арс, Арс… Арс — как же Арс хочет поцеловать губы, с которых так исступлённо, неосознанно и тревожно срывается его собственное имя, как хочет его успокоить, приласкать, укутать в полный комфорт и нежность, а не заставлять испытывать саднящую боль в районе ягодиц. Он понимает: это нормально, у Антона не было подобного опыта, для него это в новинку, и Арсений сам жутко трясся перед своим первым разом, загонялся и готовил себя к худшему исходу, но сердце ноет и скулит, когда чужое лицо искажается, а всё тело напрягается. Арсений ловит каждую его эмоцию, не смея отвести взгляд и на секунду.       — Не зажимайся, это всего лишь палец, — терпеливо напоминает Арсений, пробуя подвигать пальцем внутри, но всё тщетно — Антон слишком зажат.       Вытащить тоже не вариант, поскольку мышцы сфинктера слишком напряжены, и помимо того, что палец в принципе обездвижен, возникает ещё одна проблема: он может сделать Антону больно, а этого допускать ни в коем случае нельзя.       Арсений успевает сто раз пожалеть, что не отказался от этой авантюры и не настоял на первоначальной своей идее, ведь с Антоном сначала следовало бы поговорить, рассказать о всех рисках, предупредить о возможных неприятностях и дать совет, как с ними бороться, но сейчас оборачиваться в прошлое уже бессмысленно — его палец в Антоне, а Антон весь в напряжении, и с этим нужно что-то делать.       — Открывай шлагбаум, — добрым, тихим, мягким голосом, — паровозик тыр-тыр-тыр проехать не может, ну войди в положение, начальник, а то в тебя больше ничего не войдёт — тогда ради чего мы здесь собрались?       И он начинает целовать. Висок, ухо, местечко за ухом, шея, переход от шеи к плечу и само плечо, ниже, правее — лопатка, его поцелуи горят невидимым пламенем на тех участках кожи, до которых он смог дотянуться, и была бы у него возможность, Арсений бы его всего исцеловал, только чтобы сделать хорошо и внушить ему, что каждый сантиметр его тела — настоящее искусство, в него можно влюбиться.       Он шепчет: «Такой красивый», затем — «Ты не представляешь, какой ты красивый», и напоследок — «Знал бы ты, как ты мне нравишься».       Неосознанно, под влиянием возбуждения и быстрого биения сердца, но правдиво, и если головой Арсений это может начать отрицать, то душа так и кричит: «Ты в Антоне утонул». И Арсений ей верит. Пока не понимает, до конца не осознаёт, но на подсознательном и духовном уровнях верит. И в глубине души он с разбегу падает в эту яму, ни о чём не жалея и ничего не боясь, а не стыдится и не отнекивается от своих чувств, не пытается их подавить, потушить и полностью искоренить в своей боязни покалечиться и крылья, упав, поломать.       И у Антона на губах расцветает слабая улыбка в ответ на поцелуи, которых непомерно много, каждый из которых так пропитан чувствами, что он в какой-то момент вообще забывает, что у него что-то есть между ягодиц. Арс шепчет о том, какой он красивый, исступленно и искренне говорит, как он ему нравится, а Антон… Разве возможно такое? Разве правда? Но каждая клеточка подсказывает, что Арсений не врёт, и Антон верит. С условиями и кучей всяких «но», и всё же верит в то, что в нём можно что-то найти.       Арсений же нашёл и возится с ним теперь, самыми разными способами отвлекая и помогая расслабиться, заставляет то тихо смеяться, то улыбаться, то льнуть навстречу его рукам и губам. Буквы в слова не собираются, но если бы Арс только знал, какие сильные чувства Антон испытывает к нему, особенно сейчас, погружённый в заботу и мягкость… Это гораздо, гораздо больше, чем «нравишься».       Арсений чувствует, как тело расслабляется, он оживляется, потирается о чужое бедро, уделяя чуточку внимания своему эрегированному члену, и двигает пальцем, растягивая стенки, чтобы протолкнуть ещё один, гладит чужой живот, отвлекая Антона на такую невинную ласку и не позволяя концентрироваться только на ощущениях между ягодиц, и вытаскивает первый палец, чтобы присоединить к нему второй и загнать оба наполовину.       Антон отрывисто стонет почти на каждый резкий толчок, признавая, что это… это не больно и даже приятно. Не столько само действие, сколько совокупность с тем, кто его совершает, и Антон уверен: именно благодаря Арсу всё так, как надо, именно благодаря Арсу ему хорошо, а не просто потому, что его жопа всю жизнь ждала, когда в неё что-то проникнет.       Арсений гладит живот, когда палец пропадает, и Антон уже думает было, что он решил, что для первого раза этого хватит, но Арс прибавляет второй и вводит примерно на половину, а Антон откидывает шею и задыхается в новом стоне, неосознанно начиная толкаться навстречу Арсению самостоятельно, когда пальцы перестают двигаться, а желание их чувствовать, наоборот, становится лишь сильнее. Он снимает одну руку со спинки кровати, находит ладонь Арсения и проталкивается между его пальцев своими, как тогда, в самый первый их раз в туалете во время вечеринки, сделал Арс, и в этом жесте сейчас всё безоговорочное доверие, всё желание, всё, что они не могут друг другу и даже самим себе сказать, но точно чувствуют.       А у Арсения перед глазами вихрем проносятся живые картинки того, как несколько недель назад он сам, поддавшись внезапному порыву, переплёл с Антоном пальцы. Как не сдержался, действовал необдуманно и по первому внутреннему зову, как крепко удерживал чужую ладонь, следя за тем, чтобы она не пропала, как толкался назад, насаживаясь на член и взглядом пожирая его, Антона, отражение в зеркале. Он вспоминает все до мельчайших подробностей — и понимает, что чувствовал тогда Антон, когда его пальцы угодили в ловушку.       Только если сейчас этот жест можно объяснить бурлящими в груди и низу живота чувствами, то что случилось с Арсением тогда, в момент зарождения их истории, — неясно.       Но разве это важно?       — Я хочу ещё, Арс, пожалуйста, сделай… сделай что-нибудь.       Важнее того, что Антон не боится показывать эмоции, не подавляет в себе секундные порывы и ничего из себя не строит, совершенно искренне постанывает, двигает бёдрами, кажется, даже не смущаясь, больше не зажимается и просит продолжить?       Всё, что когда-то было, отходит на далёкий десятый план — а всё, что есть сейчас, Арсений запоминает каждой клеточкой своего тела, впитывает губкой и освобождает место в своей памяти, чтобы заполнить его событиями сегодняшнего утра.       — Какой ты… трепетный, — сглатывая, говорит Арсений, и на мысленное «три, два, один» скользит пальцами до основания.       И если Антон толкнется назад — Арсений сможет нащупать простату, но готов ли он познакомиться с такой частью своего организма? Арсений вспоминает, как был шокирован тем фактом, что стимуляция какого-то несчастного комка нервов внутри задницы может доставить такое крышесносное удовольствие, и думает о том, что Антон тоже должен это прочувствовать.       Антон много чего должен прочувствовать, и Арсений в этом ему поможет. Не сегодня, но поможет.       Он упирается лбом в плечо, чувствует, как чужое тело подрагивает изнутри, и шумно дышит. От ощущения тугих стенок ни много ни мало сносит крышу, губы побаливают от частых покусываний, а тело чувствительно настолько, что от одного к нему прикосновения можно получить удар тока и довести Арсения до микрооргазма, и он мог бы уже привыкнуть к до странного ярким эмоциям во время секса с Антоном, но каждый раз удивляется как в первый, а весь свой прошлый опыт сгребает в кучу и выбрасывает в мусорное ведро, ведь теперь, когда ему наглядно показали, каким ещё может быть секс, весь прошлый становится ничтожным и незначительным.       Нежность мешается с жаром, дрожащий голос Арсения сменяется новым толчком внутри, когда он вгоняет оба пальца по самое основание, и Антон то тихо скулит, то срывается на стоны, когда движения особенно резкие, но подмахивает бёдрами, чуть ли не насаживаясь самостоятельно в придачу к тому, что делает Арс, а он… Антон проклинает обстоятельства, потому что до безумия сильно хочет его видеть: каждую морщинку, которая пролегает на лбу от усердия или у глаз от улыбки, губы, наверняка влажные, окружённые щетиной, взгляд, от которого насквозь, навылет бьёт, внутривенно проходит и проводит где-то внутри электричество, дыхание его не только слышать, но и чувствовать так близко к своему лицу, как будто оно у них на двоих одно.       Антон поворачивает голову к Арсению, насколько это возможно, и пальцы сильнее жмёт, не в силах больше ничего сделать, но стараясь на особом уровне передать, как ему сейчас с Арсением невероятно. Именно с ним — каждая эмоция сильнее от осознания того, что это Арсений дарит ему эти новые ощущения, помогает расслабиться и делает всё правильно. Может, не так, как надо в идеале, но для Антона сейчас правильно всё и даже то, что он, всю жизнь считавший себя абсолютным натуралом, сейчас стонет и насаживается на мужские пальцы, желая ещё, ещё, ещё…       А Арсений кусает Антона за плечо, вынимает пальцы и снова вгоняет их по основание, выгибая в сторону маленького комочка нервов и несильно надавливая. У Антона солёная кожа, влажные пальцы и горячее всё — стенки ануса, тело, стоны, он.       Тело вдруг прошибает разрядом, и Антон чуть ли не вскрикивает; громко, протяжно, тягуче длинно выстанывает его имя и хватается за руку так, как будто это — его последний шанс выжить. Тело лихорадочно дрожит, дыхание сбивается, сердце колотится, как сумасшедшее, внутри всё заходится жаром, и это такой космический кайф, так крышу срывает… Антон не знает, что это, не знает, как это произошло, но его уносит просто по-дикому и кажется, что буквально от одного касания даже кончиком пальца его член взорвётся, но Антон не трогает его, держится и держит руку Арсения, не желая её отпускать ни за что на свете.       Новый толчок — и снова громкие стоны-вскрики идут из самой груди, снова разжигается пламя, снова Антона трясёт и мурашит от этих неописуемых ощущений, тело отказывается слушаться, а разум — воспринимать реальность, но всё-таки он понимает, что, пока Арсений доставляет ему всё это удовольствие, его собственное возбуждение остаётся без внимания, а так нельзя, так ни в коем случае нельзя.       Антон хочет больше, хочет утопать в этих эмоциях и чувствах, хочет, чтоб Арсений не прекращал и довёл его до оргазма, даже не прикасаясь к члену, но ещё сильнее Антон хочет, чтобы всё это сейчас делили они вдвоём.       — Давай… давай я попробую сделать тебе минет ещё раз? Или просто рукой? — срывающимся, хриплым, как никогда, голосом спрашивает Антон, тяжело дышит между словами и осторожно, медленно тянется вперёд, намекая, чтобы Арс вытащил пальцы. — Я хочу… хочу, чтоб ты тоже…       Антон чувствует себя канарейкой в клетке, но нет, не из-за того, что Арсений сковывает его и ограничивает в возможностях — наоборот, он дарит ощущения, которые Антон никогда не знал и наверняка никогда не узнал бы без него в своей жизни, но слишком хочется ответить ему тем же, а не беспомощно опираться рукой на спинку кровати и смотреть в стену, в то время как Арсений может сделать что угодно. Антон согласен быть пассивом, пусть не сейчас из-за недостаточной подготовки, но когда-то потом, но он не хочет быть пассивным бревном, которое только и делает, что принимает ласки и совершенно не дарит их взамен. И тут даже не столько благородство и справедливость в нём играют, сколько просто само желание трогать Арсения, гладить, выцеловывать, делать ему хорошо, заставлять улетать, как он заставляет Антона сейчас. Секс — это про двоих, и оба должны получать одинаковую степень удовольствия, а Арсений за всю эту возню с Антоном, его зажимами, неуверенностью и неопытностью, заслуживает гораздо большего, и Антон искренне хочет ему это большее дать, насколько это в его силах.       Арсений, тем временем, думает о том, что они слишком шумные, а соседей сверху, снизу и по бокам никто из номеров не выселял, и им следует быть потише, но какая, к чертям, разница, кто что услышит и подумает? Вечно думать о мнении окружающих, следить, куда они посмотрели, что увидели и обсудили, подстраиваться под них, жертвовать чем-то очень важным, ограничивая себя в проявлении чувств к человеку, который того заслуживает не только в каком-то определённом пространстве, но и на глазах у всех, — равно не быть счастливым, и Арсений устал скрываться, переживать о том, что подумают люди, и ощущать непрекращающуюся противную тревожность.       Он считает себя смелым, позиционирует как человека, который кладёт огромный болт на общество и возможное порицание с его стороны, он часто храбрится, лезет на пьедестал и всему миру себя показывает, не боится казаться странным и «не таким» — и, может, так оно и есть, может, он не врёт, когда говорит, что плевать он хотел на мнение условной бабы Зои с соседней лавки, но когда дело касается чего-то более глубокого, чем его наружная оболочка под названием «Смотрите на меня, пытайтесь разгадать меня, сломайте из-за меня голову», в Арсении включается режим «Молчи, терпи, от всех укрой».       Он думает о том, что его, Антона, стоны должны остаться в этой комнате, и не дай бог кто-то случайно подслушает и узнает больше, чем нужно. Он думает о том, что не хочет представлять его в одной постели с кем-то другим, не хочет знать о его любовных похождениях, пусть они не уходят дальше их с Ириной номера, не хочет делиться этими стонами, этим мужчиной, его эмоциями и чувствами с кем-то другим, ведь то, что Арсений слышит, видит и ощущает, когда Антон так доверчиво подаётся тазом назад, беззастенчиво стонет и хриплым голосом предлагает минет, невыносимо. Он думает о том, что совсем поехал, что нельзя сажать человека в клетку под предлогом «Ты мой» и душить его собственничеством, и этот вопрос нужно прорабатывать, но — Арсений вытаскивает пальцы, чмокает родинку на кончике чужого носа и осторожно высвобождает ладонь из хватки.       Молча откупоривает крышку лубриканта, выдавливает ещё одно порцию и смазывает свой член, крепко, но осторожно хватается за чужую талию, стискивает в пальцах и подстраивается сзади.       — Только не пугайся. И ноги сдвинь, у меня не настолько большой.       Только этим Арсений не даёт никакого ответа на вопрос, и Антон снова не понимает, что ему — им — предстоит. Пальцы крепко, как тисками схватывают талию, сзади снова в максимальной близости ощущается тело, и у Антона, конечно, ни одной приличной мысли, как и в принципе никакой мысли о том, что это может быть, кроме самого простого и в то же время даже страшного сейчас ответа. Но Арсений же сказал, что Антон не готов… или после растяжки готов? Арс просит не пугаться и сдвинуть ноги, и если второе выполнить не вызывает никаких затруднений, то с первым из-за незнания, что сейчас будет, уже тяжелее.       Арсений подаётся вперёд, вжимается грудью в липкую от пота спину, одной рукой направляет член аккурат меж чужих ляжек и на пробу двигает бёдрами взад-вперёд. От межбедренного секса эффекта «вау» ждать не стоит, но они и так на пределе, и даже такая практика может вызвать масштабный эмоциональный взрыв — так что Арсений не переживает, когда безмолвно предлагает такую альтернативу обычному, анальному сексу. Он теснее жмётся к чужой спине, снова находит антонову ладошку и переплетает пальцы, второй рукой крепко обвивает его грудь и пальцами сжимает плечо, целует шейные позвонки — и медленно, на пробу двигается.       Антон такую практику не знал до этого вообще, но, быстро поняв принцип, сводит ноги ещё сильнее — так, чтоб член между ними скользил плотно, но не сдавливался — и крепко сжимает в своих пальцах протянутую снова ладонь, пока вторая обхватывает его в районе плеч.       Вперёд-назад — Антон дышит с перебоями, не столько из-за самих движений, сколько из-за того, что это именно Арсений к нему жмётся.       Вперёд-назад, темп ускоряется — Антон тихонечко постанывает, поворачивает голову и несильно кусает Арса за мочку уха, тут же целуя её, и мажет губами по коже, поворачиваясь обратно.       Вперёд-назад, член Арсения трётся о его ляжки, а свой собственный ноет и просит разрядки, но Антон не разрывает их руки, потому что это переплетение ему гораздо важнее.       Антон податливый. Доверчивый. Он льнёт ближе, сжимает ладонь, прислоняет к себе, двигает бёдрами, насаживаясь, старается повернуть голову так, чтобы оказаться лицом к лицу, кусает мочку, целует, по возможности оставляет на коже влажные следы своих губ и тихонько стонет, шумно дышит, пока где-то под ладонью бьётся сердце и содрогается всё тело, оно горит, пульсирует и струной натягивается, становясь схожим с телом Арсения — он тоже весь дрожит, кожа — раскалённый металл, и прислони к нему палец — зашипит и задымится.       Попов не единожды занимал активную позицию в постели, ещё до популярности, когда у него были несколько иные ценности, принципы и подход к сексу, он был понимающим и идеальным партнёром: давал любовнику столько времени, сколько ему требуется, не торопил, не давил и не бежал вперёд паровоза, уделял внимание растяжке, успокаивал, если партнёр паниковал, и старался окружить своего пассива комфортом и нежностью. Арсению нравилось получать благодарные взгляды, нравилось слышать стоны наслаждения и нравилось осознавать, что причина чужой эйфории, повышенного уровня эндорфина в крови — он.       Но вспоминая сейчас свои цели, желания и чувства, нельзя сказать, что тогда он не самоутверждался за счёт своих партнёров. Ведь всегда приятно, когда человек тебе улыбается — будь то из-за шутки, подарка, заботы, секса. Приятно знать, что ты в некотором роде умеешь управлять человеческими эмоциями, заставлять их чувствовать, доводить до бессознательного состояния одними только ласками и глупостями, шёпотом сказанными на ухо. И пусть Арсений покажется последним мудаком, но зачастую он не хотел отдавать партнёру частичку себя и не хотел доставлять ему истинный кайф — он хотел только реакции, подтверждающей, что как сексуальный партнёр он идеален по всем параметрам.       И он её получал.       Делал для этого всё, что было в его силах — и получал, а дома смотрелся в зеркало и звал себя молодцом.       Конечно, так было не со всеми. Арсений не настолько чёрствый и самовлюблённый кретин, чтобы за тридцать лет своей жизни ни разу не влюбиться и не подпустить к себе человека ближе, чем на расстояние эрегированного члена. Он горел и сгорал, летал и падал, занимался сексом, отдавал себя и получал то же взамен, обмениваясь с человеком не только жидкостями, но и чем-то нематериальным, невидимым. Но это совсем другая история.       Сейчас перед ним Антон, такой прекрасный, доверчивый Антон, который знакомится с другими видами секса, отдаётся мужчине и практически не стесняется, и для Арсения это очень ценно.       Член скользит между ляжками, Антон услужливо сдвигает ноги так, чтобы Арсению было удобнее и приятнее, он ускоряется, намертво впечатывается в родное тело и трётся влажным от пота лбом то о загривок, то о плечо, короткими ногтями впивается в кожу где-то на антоновой груди и толкается, толкается, толкается…       Тело к телу, толчки быстрее, сильнее, член, зажатый меж ног, пульсирует и наконец выстреливает белёсыми брызгами — Арсений с протяжным стоном пачкает чужие бедра спермой, пошло стекающей по ногам на одеяло, а Антон, закрыв глаза, слабо улыбается, и это, пожалуй, самая неуместная реакция на чужой оргазм, когда сам донельзя возбуждён, но он просто искренне рад за то, что Арсений всё же получил свою дозу адреналина, эндорфина и чего-то ещё с корнем «люб», что делает физический и эмоциональный взрыв особенно ярким.       Арсения охватывает усталость, но он хватается за последние капли своей возбуждённости, спешно отстраняется, роняет сбитого с толку Антона на лопатки и, дрожа всем телом, не контролируя движение своих конечностей и не совсем понимая свои чувства и желания, без слов спускается ниже, к чужому паху.       Антон спиной чувствует, как подрагивает ослабленное тело, но даже несмотря на то, что организм у Арсения сейчас точно требует завалиться и отдохнуть, тот тянет Антона вниз, заставляя лечь на лопатки, и по телу спускается, обхватывая пальцами член, а губами — тазобедренные косточки, и такая самоотдача искренне поражает.       Арсений обхватывает член пальцами, ласкает его, а языком пробегается по до возбуждающего привлекательно торчащим тазобедренным косточкам. Он лижет их вдумчиво, размашисто и медлительно, по пути разбрасывая короткие поцелуи, проезжается по ним носом и не контролирует свои звуки, слишком шумно, будто бы со стоном вздыхая. А затем он также размашисто проходится языком по напряжённому члену, прокладывая влажную дорожку от основания до головки и дурашливо её чмокая, он делает так ещё и ещё, словно перед ним не член, а леденец, а потом — всасывает яички, игриво ласкает их кончиком языка и снова возвращается обратно, на этот раз насаживаясь на него ртом практически до горла.       И как же ему, сука, нравится.       Антону же приходится только хватать губами кислород, который из лёгких резко выбивает, пока чужой язык проходится по его телу размашисто и тягуче медлительно, заставляя ронять судорожные вдохи, и Антон слаб, как никогда: каждое, даже самое лёгкое прикосновение к тазобедренным косточкам его будоражит, колышет всё внутри, а Арс уделяет им особенное внимание, беря этой лаской полный контроль над его разгорячённым телом.       Когда он переходит к колом стоящему члену, облизывает по длине ствола несколько раз, в завершение действия целуя самую головку, вбирает в рот яички, а потом сам стояк чуть ли не по самое горло, Антон совсем дрожит, стонет, выгибается в пояснице навстречу, насколько это вообще возможно сделать с его весьма скромной гибкостью, жмурится, губы облизывает каждые несколько секунд и на постели ёрзает чуть ли не лихорадочно, чувствуя, как неминуемо быстро доходит до пика.       — Арс, я сейчас, — хрипло предупреждает он, но Арсений не отстраняется, только до Антона не успевает дойти, что он задумал, и он, забываясь и теряя весь контроль над мыслями и телом, рефлекторно толкается бёдрами, кричаще громко стонет, полный эмоций и чувств, и сам не осознаёт, как к звучному «А» добавляет ещё две согласные буквы.       Его имя — стон на губах, его имя в каждой клеточке, в крови, в одиночных каплях, стекающих с губ, и Антон думает, что Арсений — лучшее из всего, что с ним случалось за последние годы.       У Арсения даже не успевает устать челюсть — не проходит и минуты, как Антон кончает, рефлекторно подмахивая тазом и толкаясь глубже, в глотку, вынуждая Арсения безопасности ради отстраниться и «разлить» сперму по члену, но не беда — в рот всё равно попадает, и он получает истинный извращённый кайф. Он сглатывает, облегчённо выдыхая, жмурится и учащённо моргает, устраняя слёзную пелену, пока Антон приходит в себя после бурного оргазма, и не может думать ни о чем, кроме того, что теперь он знает, какой Антон на вкус.       Арсений вообще знает о нём сильно много для просто коллег, для оператора и актёра, и этот факт одновременно греет и распаляет.       Он знает, как Антон умеет стонать, знает, как звучит собственное имя его надрывающимся, хрипловатым от возбуждения голосом.       Знает, как Антон умеет прогибаться, как грешно и красиво выглядят его губы, обхватывающие член, как он забывается будто в агонии, доверчиво льнёт, ласкается и по максимуму открывается.       Арсений знает о нём то, чего не знает о нём Ира, друзья, родная мать.       Знает, что скрывается под одеждой, за его очаровательной улыбкой и чебурашьими ушами, за грузом его гетеросексуальных отношений и навешанных ярлыков в виде «идеального парня», в сторону которого раньше, когда он проводил время со своей такой же идеальной девушкой, все только и делали, что влюблённо вздыхали ещё в самом начале их проектного пути.       Арсений знает об Антоне то, чего до этого дня сам Антон о себе не знал, но вместе с тем он не знает о нём практически ничего, кроме поверхностных фактов. Хотя ощущение, будто они знают друг друга всю грёбаную жизнь.       Дыхание восстанавливается тяжело и медленно, грудь вздымается и опускается снова, Антона мурашит, через тело проходит волна дрожи, и он тянет Арсения за плечи к себе, укладывает на свою грудь и трепетно обнимает, со всей аккуратностью стирая с губ белёсый подтёк, и успокаивающими для них обоих поцелуями покрывает влажный от пота лоб.       — Какой же ты у меня дурак… Ну зачем?       С губы стирается капля спермы, Арсений улыбается, когда слышит детское обзывательство в свой адрес, устало закрывает веки и тихо-тихо говорит: «Просто кушать захотелось». А через пару секунд выбирается из объятий и валится на спину, так и не открывая глаз и ощущая, как всё тело сковывает послеоргазменной усталостью. Арсений разморенный, разнеженный, ему лень даже руку поднять — и он глупо жмётся своим бедром к чужому, надеясь, что этого будет достаточно.       — Мог бы мне хоть приятного аппетита пожелать.       Антон обиженно хмурится — почему Арс не мог остаться? Разве это так неприятно? Но он устал, и это видно, и Антон сглатывает — какое подходящее конкретно сейчас слово — эту лёгкую обидку, сползает немного вниз по постели, ложась боком, чуть поджимает ноги, укладывает щёку на плечо Арса и улыбается, закрывая глаза так же, как и он. Тело сковывает усталостью, в голове туманы-маны, но Антону хорошо, и это целиком и полностью его, Арса, заслуга. Это он подарил Антону совершенно новые ощущения, это он помог справиться с зажимами и нервами, это он практически всё время посвятил ему, а не себе, это он даже после оргазма об Антоне не забыл и довёл до оргазма своими губами невероятными, которые так хочется поцеловать. Всё это он, Арсений, и Антон ему благодарен безмерно, но почему-то не может открыто и честно об этом сказать теперь, когда потихоньку способность думать, прежде чем говорить, к нему возвращается.       И он очень надеется, что Арсений чувствует эту благодарность и собственную важность в его, Антона, жизни, которая прямо сейчас поворачивается совсем в другую сторону, а Арс его туда ведёт, держа за руку и переплетая пальцы.       — Ну прости, пожалуйста, я же не знал, что ты делать собрался, — наконец с улыбкой отвечает он и вслепую тянется ладошкой к животу Арсения, сначала просто поглаживая, а потом убирая её и оставляя только один указательный палец, которым начинает выводить какие-то неведомые узоры по всей коже.       Настроение философское, а ещё Антон чувствует абсолютное доверие и особую открытость, поэтому вслух начинает размышлять, продолжая движения рукой.       — А я до сих пор не могу осознать, что мы сделали. Я же всю жизнь себя натуралом считал, и глупо об этом говорить сейчас, когда мы лежим уже после какого? Третьего секса? И после всех наших касаний, объятий, поцелуев… У меня же не только тело реагирует, но и внутри что-то, и я вообще запутался в плане своей ориентации — вроде не замечал за собой увлечение парнями раньше, да и вообще я считал, что все мужики уроды и что ничего в них красивого и такого особенного нет, просто у девушек есть какие-то стандарты, типа там волосы тёмные, руки венистые, все дела, и они так себе идеальных выбирают… или хотя бы тех, кто более-менее, — Антон мельком вспоминает, какой типаж в мужчинах у Иры, каких известных личностей она в плане красоты боготворит и приводит в пример, и понимает, что в их ряду он сам примерно как дырка от бублика, но не время сейчас размышлять об этом, и Антон продолжает: — Но вот сейчас мы сблизились, и я, кажется, впервые считаю мужчину красивым не потому, что все так считают, а потому, что мне самому он таким видится. А ещё мне понравилось, и я честно хотел попробоваться пассивом по-настоящему, и сейчас тоже не отказываюсь от этого желания, но мне так странно принимать все эти чувства в себе… Я их не отрицаю и рядом с тобой чувствую себя стопроцентным геем, хотя я к тебе тянусь в последнюю очередь из-за пола и никто, кроме тебя, у меня не вызывает никаких чувств. И я как будто и не натурал, и не би, и не гей, и просто из всех людей мне хочется только тебя — во всех планах.       Слова идут не из головы, а из сердца, Антон говорит вдумчиво, тихо, не боясь, но слабость берёт своё, и в какой-то момент он понимает, что уже не в силах открыть глаза, зевает и последнее, что ещё осознаёт перед тем, как погрузиться в сон — как выводит на животе Арсения хаотичное, кривое, неразборчивое «люблю» по буковке, потому что любит, кажется, не девушек и не мужчин, а его одного.