ты не верь цветам

Антон ненавидит цветы. Красные, жёлтые, душистые, с большими бутонами и мелкими соцветиями. Собранные в букеты, перевязанные яркими лентами, укутанные в бумагу или торчащие из макушек людей. Антон ненавидит цветы, но собственный шиповник больше всего — тот коренится в ямке затылка и тянется вниз двумя грустными ветками. Это выглядело настолько ущербно, когда Антон в первое утро проснулся с этим чудом, что едва не срезал ножницами — только бы не видеть тонкие побеги чисто-зелёных ветвей с крошками-почками. Но мама — его мама, что в рамке держит вечно-жёлтые одуванчики, — мягко улыбнулась и окольцевала пышноволосую макушку венком из двух веток, зацепив их кончиками. Мама ничего не говорила, только погладила щеку и попросила быть осторожным. Осторожным быть не получилось — шиповник, что был знамением, стал бременем, и Антон носил его гордо, как венец собственного глупого доверия к одному человеку, что впору к своим нарциссам думал и, наверное, до сих пор думает только о себе. Антон ненавидит цветы, но живёт почти в цветочной лавке — мамин второй ребёнок, что ютится на первом этаже, прямо под их небольшой квартирой. Антон проводит всё утро в университете среди ебаной клумбы счастливых рож, что накручивают мечты на палец, пахнут сладко-мерзко и ждут, что веник на голове сделает их счастливыми. Антон не разочаровывает их мечты — в конце концов, кто-то действительно счастлив, хранит потом отпавшие, прессованные цветы в красивых рамках и рассказывает детям, что именно они предзнаменовали счастье их родителей. А такие как Антон ходят цветущими всю жизнь, лишний раз стараясь не зацепиться за отражение в зеркале, чтобы не задевать не зажившее сердце отвергнутого. И если Антон уже на последнем курсе магистратуры обычного университета родного города, то Нарцисс уже должен был закончить свой невъебически крутой университет в Москве и забыть Антона.  — Отвезёшь? Тут с доставкой попросили и за срочность доплатили, а мне ещё нужно те розы разложить, — просит мама, мягко улыбаясь, и Антон не может отказать.  — Конечно, — кивает, принимая в руки пышный букет разнообразных цветов — Антон совершенно в них не разбирается, сколько бы мама ни рассказывала. — Скинь адрес в телегу, хорошо? Я потом поеду к Максу, он просил помочь собрать шкаф…  — А работать ты будешь ночью? — вздыхает мама — не возмущается, только сожалеет, и Антону от этого ещё более неловко.  — Не переживай, — он неловко пожимает плечами, отчего дрожат нежно-розовые альстромерии. — Я всё успею — и поработать, и поспать, и на пары утром.  — Я знаю, что ты всё успеешь, — её глаза зеленеют спокойствием, — только волнуюсь, что ты так много на себя взял — Павел Алексеевич сказал, что ты выбрал сложную тему для диплома, ещё и работы набрал…  — Откуда ты всё знаешь? — Антон старается перевести тему, притворно возмущаясь вездесущности мамы, но та прикрывает глаза, покачивая головой.  — У меня везде есть связи — ты думал, у тебя мама так проста? — шутливо журит своего великовозрастного сына. — Он заходил вчера за цветами для супруги — что за чудная дочка у него, ты видел? — всплескивает руками Майя, и густые кудри кивают ей в такт. — Такая любознательная малышка! Так вот, он нахваливал тебя — ты почему мне не рассказал, что попал на повышенную стипендию? — Антон уверен, что мама бы получила первое место по перескакиванию с темы на тему.  — Да, как-то не было возможности, — Антону неловко окончательно — что там стипендия в их шараге, маме бы сына-студента чего-то престижнее.  — Не будь к себе так строг, Антон, — она просит самое невозможное, не оставляя Антону даже шанса отказать — слабо кивает и скомканно прощается, напоминая об адресе. Не быть строгим Антон не может — у него даже на голове не что-то красивое и вычурное, вроде роз, тюльпанов и орхидей, а колючий шиповник, что цветёт ублюдским розовым три месяца в год, а потом ещё месяц тяготит голову крупными бусинами ягод. Антон едва сдерживает эмоции, чтобы не абы как бросить букет на заднее сидение маминой-его девятки, но вымещает свою злость на бедной дверце, громко хлопая, чтобы закрыть. Мама в телеге сбрасывает адрес почти на другом конце города — там новый район, новостройки, и Антон прокладывает удобный маршрут в картах. В голове прокладывает личный маршрут — букет-Макс-домой, чтобы закончить заказ к утру и отправить клиенту. Если повезёт, то особых замечаний не будет, и после пар удастся хорошо поспать, после нескольких бессонных ночей — Антон аж зевает от приятной мысли, но чуть трясёт головой, чтобы согнать сонливость. Зато карточку в кошельке греет мысль о хорошей сумме — если добавить из накопленного, то можно будет порадовать маму чем-то приятным, вроде нового телефона или какой-то косметическо-женской штуки. Механический голос навигатора требует свернуть в дворы, и Антон одной рукой выворачивает руль, попадая в широкий двор, где его девятка выглядит как сорняк на клумбе. Антон чуть морщится — мысль продать и купить что-то новее снова загорается, но другая мечта горит внутри сильнее, и Антон давит в себе жабу, выискивая мамин контакт в телеге, чтобы найти номер клиента. Антон бы мог поверить, что забыл этот номер, но в нём есть математическая шутка — Нарцисс от таких тащился как чокнутый, объясняя Антону каждую из них. Антону было откровенно насрать — он просто безбожно залипал на губы, что шевелились словами и растягивались в улыбке. Это он — Антон даже не сомневается, и горячее, густое раздражение растекается внутри, поднимая из пыльных архивов сознания все видеокассеты с воспоминаниями. Антон кашлять хочет от метафорической пыли в лёгких, вываливается из машины тяжелым грузом, опирается руками о крышу авто и смотрит на ебаный букет сквозь мутное стекло. Ощипать лепестки, как это сделал он, ломать веточки, как это сделал он, выбросить — как это сделал он. Антон себе не раз представлял их встречу — он в начищенных сверкающих ботинках топчет его эго, что размером с Юпитер, но никак не топчет порог его квартиры, вывалившись из девятки в старых, но жутко любимых кроссовках. Судьба (если она вообще есть) точно не любит Антона, показывая свой зад во всех ракурсах, и Антон не любит судьбу в ответ — это она увенчала его голову шиповником в день, когда он сказал, что собрался уехать. Тогда Антону было шестнадцать — чувства перемешивались с гормонами, кипели в нём густым разочарованием, и он хорошо помнит, как болела рука от прямого удара в ублюдский нос. Сейчас Антону двадцать три — эмоции улеглись и уже не кипят так горячо, просто опасливо поднимаются наверх от больного сердца к холодному разуму. Он не ребёнок, что не способен провести границу между ними, отдать сраный букет и умчаться в закат на своей девятке — а завтра потратить все сбережения на новое помещение для маминого магазина и выбросить из головы Москву. И Нарцисса. Антон вдыхает весенний воздух сильнее, будто это поможет ему усмирить бьющееся сердце, что точно спалится дрожью в голосе. Антон сворачивает мессенджер и заходит в телефонную книгу — номер всё ещё там, в черном списке, что приходится вытаскивать — за номером всплывают наружу воспоминания.

только нам с тобой неба синего

Антон чувствует себя странно среди незнакомой толпы школьников, половина из которых едва достанут макушками до его плеча, хотя дело далеко не в росте — в прошлой школе была такая же ситуация, но Антон старается видеть только хорошее в сложившихся обстоятельствах. Зачисление в баскетбольную команду способствовало тому, что Антон теперь ученик лучшего лицея города, и уже первое сентября Антон отмечал в новой школе. В старой остались друзья и вагон знакомых, команда, что спокойно отнеслась к переходу в новую сборную, и Антон не чувствовал тоски — всё же, остались в одном городе.  — Шастун? — басит тренер, перекрикивая гомон толпы. — Шастун тут?  — Я тут, — тянет Антон, делая пару шагов вперёд, отчего все обращают внимание на новенького. — Здрасьте.  — Хорошо, — довольно кивает, вскидывая голову. — Рост?  — Сто девяносто, — хмыкает Антон, держа руки за спиной.  — Отлично, — хохочет тренер, кивая команде. — Знакомьтесь, оболтусы, вам ещё играть вместе. Попов! — рядом с Антоном оказывается парень — Антон чуть поворачивает голову вбок, и названный Попов ему подмигивает. — Отвечаешь за пацана, понял?  — Хорошо, — Попов чуть смеется, хлопая Антона по плечу.  — Так, разминаемся, потом отрабатываем пассы — вперёд, оболтусы, раз-два, — за голосом раздаётся протяжный свист нагрудного свистка, и Антон отмирает, готовый бежать за неравномерной верёвкой парней.  — Эй, — навязанный надсмотрщик легко тянет за рукав футболки. — Арсений, можно просто Арс. Антон оборачивается к нему лицом — Арсений чуть улыбается, протягивая руку для рукопожатия, а второй поправляет челку тёмных волос, что лежат нормально, а не так, как у Антона, закручиваясь мини-трамплином на концах.  — Антон, — пожимает руку в ответ, улыбаясь спокойнее. — Можно по фамилии — Шаст. Или длинный, — коротко хохочет Антон, отпуская ладонь.  — Понятно, Шаст, — посмеивается Арсений — вокруг них команда пробегает круг под выкрики тренера. — Только длинных тут половина команды, — он кивает в сторону ребят, — так что нужно ещё чем-то помимо роста выделяться. Покажешь, что умеешь? Антон не отвечает, только несмело пожимает плечами, и Арсений тянет бежать с ними.

моря пенного, тела бренного

 — Алло, — хрипит голос в трубке, и Антону каждая знакомая нотка отдаёт внутри.  — Твой букет у меня, — быстро проговаривает Антон, надеясь, что Арс не станет жевать сопли, а сразу перейдёт к делу.  — Какие требования? — насмешливо вопрошают на той стороне, и Антона аж скручивает от злости — ещё смеет свой мешок выебонов показывать.  — Спустись и забери, — цедит сквозь зубы Антон, и в ответ короткое бурчание «хорошо». Антон сразу же скидывает звонок, запихивая телефон в карман джинсов — блять, Антона бесит, что он выглядит словно вышел мусор выбросить, хотя никогда особо не парился касательно внешнего вида — разве в школе носил тот белоснежный сталинский пиджак по поводу и без, ведь Арсений сказал, что он ему к лицу. И рука предательски тянется поправить волосы, но Антон огромным усилием заставляет себя этого не делать — какого хера он старается? Чтобы понравиться ему? Злосчастный букет боязливо укладывается в ладонь Антона, будто чувствует угрозу разбиться об острые скалы-скулы нарциссического лица, но Антон такой глупости не сделает — прежде всего, это работа матери. Как минимум ради неё Антон более-менее спокойно стоит у подъезда, пялится в массивную дверь, что вот-вот выпустит мешок выебонов, манер и тупых шуток. Когда-то Антон всё это любил — и внезапные душные комментарии, что побуждали к живому спору, раскрывали глаза; манеры, которых в их городе, кажись, придерживался только он, и Антон рядом с ним чувствовал себя тем ещё плебеем. Но шутки Антон любил больше всего — концентрат всего микромира, что таился внутри великоватой головы, укрытой шапкой жёстких тёмных волос. Он был другим — от банального смысла и небанального значения, и Антон редко себе мог объяснить, в чём его невероятность. Когда-то Антон всё это любил — и любит до сих пор, раз минувшие года не принесли спокойствия, и от вида повзрослевшего Арсения всё внутри скукоживается как и раньше. Арсений повзрослел красиво — не стёр всю мягкость в чертах лица, укрылся лёгким узором морщин, накопил мешки под глазами и отрастил небрежную щетину. Остался всё таким же высоким — вот только Антон вытянулся ещё на семь сантиметров и теперь смотрит свысока на жилистую фигуру в домашней одежде. И тапочки на босую ногу — Антону кажется, что их и не снимал, косточки на тонких щиколотках всё так же остры. И нарциссы на голове — аккуратные, небольшие, тянутся от одного уха к другому белым ободком — Антон чувствует их запах, так как в тот день надышался им вдоволь.  — Вырос, — хмыкает Арсений, складывая руки на груди, и дальше не идёт, подпирая дверь. Антон закатывает глаза — конечно, ему нужно делать шаг первым. Рассудив, что чем быстрее букет окажется в его руках, тем быстрее их встреча останется досадным недоразумением и больше они не встретятся.  — Забирай свой букет, — Антон в два широких шага преодолевает расстояние и пихает в руки розово-белую композицию, даже не заглядывая в пронзительные глаза, чтобы не вспоминать ещё больше.  — Даже слова не скажешь? — бросает в спину Арсений, когда Антон оказывается у машины, дёргая на себя дверцу.  — Цветёшь и пахнешь дерьмом, — не сдерживается Антон, бросая через плечо, а пальцы сильнее смыкаются на липком от пота пластике.  — Зато ты святее Иисуса — жаль, что венок не терниевый, — Арсению палец в рот не клади — оближет по-блядски, укусит и ещё посмотрит невинно волком в овечьей шкуре.  — Иди нахуй, — ёмко отвечает Антон, запрыгивая в машину.

чашу полную жизнь отмерила

Антон считает эту школу странной как минимум из-за теплицы — что в ней выращивают Антон не спрашивает, только косится на ветхое стеклянное сооружение, доставая пачку сигарет.  — Что куришь? — спрашивает Макар, и Антон молча показывает цветной бок пачки, пока во рту зажата сигарета. — Одобряю, — коротко хохочет, доставая такую же из куртки. Большая часть его команды — спортсмены на первый взгляд — курят у этой теплицы без страха быть замеченными. По словам Макара, сам физрук их крышует, позволяя выкурить по одной, а иногда и сам приходит, стреляя у первого встречного. Антон вообще считает себя счастливчиком — единственный десятиклассник среди одиннадцатиклассников, дедовщиной в команде не занимаются, ещё и тянут с собой покурить.  — Арс, ты будешь? — спрашивает Андрей, протягивая почти новую. Антон свою поджигает старой зажигалкой, затягивается и смотрит, как Арсений тонкими пальцами вытягивает одну. Арсений сидит на широком и низком подоконнике складского помещения, пока остальные стоят, и выглядит странно в такой компании — на нём всегда рубашка белого или другого светлого оттенка, что заправлена в классические брюки с идеальными стрелками, сверху мешковатый пиджак или вязанная жилетка, которую Антон недолюбливает — она колется, если коснуться. Антон вообще мало понимает Арсения, списывая всё на то, что ещё плохо с ним знаком, но не заметить, что среди команды баскетболистов выглядит как случайно затесавшийся ботаник, не может. И Арсений действительно умный — это ему нашептывают болтливые кумушки в классе, когда узнают, что Антон с ним в одной команде, это он понимает сам, когда Арсений предлагает ему краткую экскурсию (Антон сначала отказывается, так как не чувствует себя придурком, который не найдёт нужный кабинет в трёхэтажном здании). Но Арсений в ответ смеётся — Арсений вообще много смеётся — и всё равно зовёт с собой побродить по школе, попутно рассказывая к какому из учителей с каким отношением стоит приходить. И об Арсении столько шепота, что Антон порывается спросить, как он может всё это игнорировать — но не спрашивает, хоть и зудит в одном интересном месте. Кумушки даже младшую сестру обсуждают — Антон изредка видит, как Арсений подходит к темноволосой восьмикласснице в столовке.  — Ты чего кислый, Антон? — окликает Арсений, выпуская дым — он единственный называет по имени, пока остальные облюбовали кличку по фамилии.  — Математица окончательно убедилась, что я тупой, проверив самостоятельную, — закатывает глаза Антон. — Кто, блять, даёт проверочную в первую неделю? — возмущается, и Макар его поддерживает, хлопая по спине так, что Шастун невольно закашливается, едва не пропуская главное:  — Так хочешь, я с тобой позанимаюсь?

выбирай, выбирай, у реки два берега

Арсений всегда находил на него время — среди уроков, тренировок, дополнительных и подготовительных Арсений находил время, чтобы поговорить, что-то объяснить или просто погулять. И Антон, понимая весь ужас одиннадцатого класса с вечным «а кто, куда и на кого?» даже не спрашивал об институте — а зря, может Арсений бы разродился со своим кидаловом раньше. Антон паркуется в Максовом дворе, глуша мотор, что заглушал стук его сердца, но оказавшись в тишине, Антон понимает, что всё ещё взволнован. Всё должно было быть не так — не при таких обстоятельствах и не в этих кроссовках, но встреча состоялась, и сколько бы Антон ни строил сценарии в своей голове, всё пошло по полной импровизации. С Арсением по-другому невозможно, и если в шестнадцать Антону казалось, что это из-за того, что Арсений напрочь отрицает всё обыденное, наполняя мир своим здоровым безумием, то сейчас, на относительно взрослую голову, Антон убеждён, что Арсений невыебанный эгоист, который затыкает другими людьми дыры в себе. Арсений хотел и хочет, чтобы его хвалили, чтобы кто-то смотрел на него обожающим взглядом и нуждался в нём — Антон уверен, что в Москве он нашёл такого же дурака, что к его счастью не цветёт в честь Нарцисса, но точно завистливо смотрит на белый венок Арсения. Антон вжимает кнопку домофона до упора, и через короткие гудки дверь громко клацает, впуская в подъезд. Антон игнорирует ветхий лифт, выбирая ступеньки, чтобы физической нагрузкой остудить голову — Арсений этим оправдывал свою занятость в баскетбольной команде. Антон замирает между третьим и четвёртым этажом, выдыхая — почему все сводится к нему? И внутри всё беспокойно шевелится, тянет и скручивает в один сплошной комок, будто Арсений своими нарциссами разбудил всё, что хоть как-то — криво и неровно — улеглось внутри.

ты не верь цветам, всё вернётся

 — Ты видел Макара? — спрашивает Антон, небрежно играя со шнурком домашних штанов, и смотрит на ровную спину Арсения, что сидит за столом, дописывая сочинение.  — Видел, — угукает Арсений. — Сказал, что ему идёт, — Антон по голосу определяет, что Арсений улыбается. Антон молчит, завязывает шнурок узелком и перебирает мысли. Макар зацвёл неожиданно, по слухам прямо посреди урока распустились робкие васильки, что совсем не типичны для огромного двухметрового парня. Антону эти слухи донесли вмиг — редкость, что кто-то цветёт так рано, так ещё и Макар, так ещё и никого цветущего в школе не нашлось.  — Сказал, что это девушка не из нашей школы, — докладывает Арсений, откладывая ручку в сторону. Он разворачивается на кресле лицом к Антону, вскидывая руки вверх, чтобы хорошенько потянуться. Антон следит, как задирается край рубашки, что по-домашнему не заправлена в брюки, как длинные пальцы ерошат прилизанные волосы, и одна непослушная прядь торчит кверху.  — Ты веришь в это? — интересуется Антон, переворачиваясь на бок, чтобы удобнее смотреть на Арсения, что закидывает ноги в одноразовых тапочках на край кровати. Антон сто раз предлагал свои, мамины или гостевые, но Арсений с упрямством приходит к нему домой с такими — белыми, отельными, которые напяливает на босую ногу, стягивая вместе с ботинками носки. «Чтобы ножка дышала» — так он оправдывает свои странности. Ещё и рубашку выпускает, растёгивает манжеты и первую пуговицу и меняется — в школе Арсений вечно собран, улыбается дежурной улыбкой, говорит так правильно и витиевато, будто ему тексты пишет кто-то из портретов в кабинете русички. А дома — у Антона дома — Арсений ходит воробьём: пальцы торчат из края рукавов, брюки закатаны в два оборота, открывают тонкие щиколотки, волосы торчком и взгляд более уставший. Приземлённый.  — В цветение? — переспрашивает Арсений, складывая руки на коленях. — Не знаю, никогда не думал об этом, — он пожимает плечами, смотрит на Антона своими глазищами — голубые, в окантовке чёрных ресниц.  — Не пизди, — возмущается Антон, — ты и о чём-то не думал, — Арсений смеётся тоже, роняя голову на сложенные руки. Антон ведь прав — Арсений вечно о чём-то думает, и Антон хотел бы знать, какие мысли ютятся в голове, что его волнует и что может внезапно рассмешить.  — А что там думать, Антон? — он поднимает глаза, пряча улыбку в складках рубашки. — Мутация, что проявляется при выбросе гормонов, — цитирует заумные книги, заставляя Антона закатить глаза.  — Ты нихуя не романтичный, — Антон перетекает в сидячее положение, чтобы достать до торчащей пряди и поправить её. Арсений не отрицает, но поправить волосы позволяет.

после долгих ночей

 — Привет, — Серёжа открывает дверь, впуская в квартиру.  — Привет, — Антон кивает, наступая поочерёдно на пятки кроссовок, чтобы стянуть быстрее. — Прости, что опоздал.  — Ничего, — он неловко улыбается, держа руки в замке перед собой. — Выпьешь чай или кофе?  — Нет, спасибо, — Антон чуть улыбается. — Макс уже начал? — в глубине квартиры слышится шум и копошение вперемешку с тихим переругиванием.  — Конечно, там терпения вообще нет, — ворчит Серёжа, чем похож на старую бабку, и Антон согласно смеётся. — Ты проходи, я пока на кухне, — он дёргает рукой, указывая путь, который Антон знает лучше него, а сам скрывается за первым поворотом на кухоньке — ему неловко, Антон это видит и в каком-то смысле может понять. Макс находится в гостиной, сидит прямо на полу в окружении кривой стопки досок, труб и ящиков и крутит-вертит в руках помятую инструкцию.  — Дай угадаю — сначала выбросил, а теперь пытаешься разобраться? — хмыкает Антон, обращая на себя внимание.  — Наконец-то, явился, — пыхтит Макс, протягивая руку, чтобы ответить на рукопожатие. — Бля, Антох, тут всё на шведском, я нихуя не разобрался, — трясёт несчастным листиком Заяц, и Антон услужливо выхватывает его из рук.  — Разберёмся, — уверенно кивает Антон, падая на пол рядом. — Чё вы, обустроились уже? — спрашивает, большими ладонями распрямляя листик, прижатый к полу.  — Да, вроде, — пожимает плечами Макс. — Осталось вот это собрать, завтра ещё сгоняю за остатками вещей к родителям и всё — можно отмечать новоселье, — в его голосе сквозит довольно-сытое счастье, и Антон чуть хмыкает.  — Бери эту хрень — она в основе, — Антон кивает на самую большую доску, и Макс послушно вытягивает её наверх. — А родители ничего не говорили?  — Немного бурчали, что мы спешим — «даже не цвели, бла-бла», — он мастерски передразнивает поучительный тон, — но мы уже стопудово решили, что хотим съехаться, а то заебались по углам прятаться. Антон Макса понимает — сам мечтал съехать на отдельную квартиру, чтобы без стеснения обнимать Арсения, без нужды прислушиваться к шагам мамы за дверью. Антон невероятно рад, что с отъездом Арсения мама решила продать старую квартиру и выкупить ту, что над небольшим цветочным магазинчиком, в котором работает до сих пор. Антон едва не роняет отвёртку из рук, осознавая, что Арсений мог прекрасно знать, у кого покупает букет, разве что мама не узнала или не поняла — впрочем, об их недомолвках не знала или делала вид, что не знает.  — Ты какой-то задумчивый, — осторожно подмечает Макс, удерживая балку, которую Антон тщательно прикручивает. Антон выдыхает. Макс единственный в его жизни человек, который знает всю историю его цветения, подвернувшийся под руку в тот момент, когда Антон оказался один на один со своим венком шиповника. Вся школа переговаривалась, строила догадки, тыкая пальцами, а Антон игнорировал любые сплетни, играл в баскетбол и дальше, оставшись единственным из старого состава — остальные закончили школу вместе с Арсением, и неожиданно для себя нашёл мотивацию для учёбы. Поступить, вырасти и найти его взрослым, посмотреть в глаза и сказать что-то такое, чтобы весь его мир обрушился на нарциссическую голову. И Макс ничего не спрашивал, тащил на дополнительные тренировки, курил у теплицы и, кажись, совершенно не замечал маленькие царапины на кончиках ушей — это потом мама заметила и бережно остригла крохотные шипы.  — Встретил Арсения, — сознаётся Антон, не поднимая глаз на Макса. — Заказал букет у мамы, я отвёз на адрес, а там он — разпиздатый павлин, — бормочет Антон, подкручивая последний болт в этой трубке. — Тащи вторую, — указывает, возвращаясь к инструкции. — Нахуй этот текст, по рисунку всё ясно.  — Да, какой в жопу второй? Ты нормально скажи — я же вижу, что ты на взводе из-за встречи, — Макс даже не дёргается за второй деталью, ближе подаётся, чтобы Антон наконец взглянул на него. — Вы не поговорили? Антон устало тянет руку к лицу, протирая глаза. Если «поговорить» это обозвать друг друга говном, то да — поговорили, но если «поговорить» — это спокойно донести до Арсения, что он поступил плохо и так далее, то нет — не поговорили.  — Поговорили, — коротко отвечает Антон и сам тянется за балкой. — Языки в жопы засунули, милостей наговорили и разошлись.  — Римминг на первом свидании? — острит Макс, за что получает лёгкий тычок под рёбра ручкой отвёртки. — Ай, осторожно!  — А ты болтай меньше, — предупреждает Антон, старательно скрывая смятение — не было у них первого свидания, но первый поцелуй до сих пор вспоминает со смущением.

былью сладкий сон обернётся

Антону кажется, что весь скудный завтрак сейчас окажется вонючей жижой на белоснежных кроссовках Арсения, что единственный остался с ним в раздевалке общеобразовательной школы, в которой сегодня проводят первый этап городских соревнований. Антон играл за свою школу раньше, волновался безусловно, но так, как сейчас, что бутылка с водой ускользает из потных ладоней, а желудок скручивает до крохотных баскетбольных мячиков перед глазами, — никогда. Антон ни себе, ни Арсению не может объяснить причины — то ли он настолько сильно боится опозориться, то ли Арсений верит в него слишком сильно, сидя перед ним на корточках, заглядывая в зелёное от волнения лицо.  — Они на кого пришли посмотреть? На тебя, на нас! Расслабься и давай, тащи, — Арсений держит ладонь на коленке — Антон сквозь плотную ткань наколенника не чувствует, какая ладонь на ощупь. — Всё получится, окей? Антон бы рад ответить, что да — всё получится, но мысли, что целый зал школьников и родителей увидят его позор, переполняют голову, вызывая новый приступ тошноты. Сразу вспоминаются все проёбы на тренировках, замечания тренера и непроизвольные комментарии команды — всей, кроме Арсения, что только улыбается, возвращает мяч после неудачной подачи, а после тренировки тащится за ним домой. Антон себе наивно верит, что Арсений так поддерживает.  — Что сделать, чтобы ты не волновался? — спрашивает Арсений, внезапно укладывая голову на чужие острые коленки. Антон смотрит сверху вниз — голубые глаза блестят бликами дешёвого света раздевалки, но даже так глаза безумно красивые. Живые, играющие, что Антон невольно засматривается на собственное отражение в них. Арсений смотрит снизу вверх, прячет брови под тёмной челкой, что после игры будет слипаться колтунами, и Арсений будет беситься — не любит, когда не идеально. У него же всё идеально — от ровного бисера почерка до стрелок на брюках. Арсению ничего не стоит поправить неправильное ударение, похвастать новым красным словцом в собственном бесконечном словаре, которое, кроме него, никто в жизни использовать не будет. Арсений всё любит «идеально», поэтому Антон уверен, что его любить не может. Антону до идеальности ещё выгладить рубашку, разобраться в интегралах, а к концу ещё бесконечный список — до идеальности Арсения далеко, но до его губ всего несколько сантиметров и одна фраза.  — Можешь поцеловать меня? Антону кажется, что кто-то вместо него произнёс эти слова — не мог же он в здравом уме это сказать. Не Арсению, который уже второй месяц мелькает в подкорке вспышками необъяснимой радости, ходит по его квартире свободным воробьём с расстёгнутыми манжетами, здороваясь на выходе с его мамой, очаровывает хитросплетениями собственного мира и терпеливо объясняет математику. Не у этого Арсения просить поцелуи, но этот Арсений тянется к нему, и Антону всё волнение отступает назад — приливами тянется другое, пенится и замирает, стоит тёплому дыханию лечь на губы. Арсений не целует, просто коротким касанием проходит по губам, и, пока Антон отмирает, спешно отстраняется.  — Ну как? — лукаво спрашивает, цепляя уголки губ за ямочки на щеках, но Антон видит, как дрожат ресницы. Знает, верит, надеется — о, пожалуйста — Арсения тоже это смущает.  — Я перестал волноваться, — выдыхает Антон.

после долгих ночей

 — Бля, Шаст, сколько лет уже прошло? — бурчит Макс, косо посматривая на Антона, что докручивает последний ящик. — Шесть или больше…  — Семь, — чеканно отвечает Антон, впервые за час отреагировав на размышления в пустоту. Шкаф уже собран, остались только ящики и дверцы, даже Серёжа уже несколько раз заглядывал в комнату, сообщить, что обед готов.  — Семь лет, — повторяет Макс, пытаясь осознать, как долго эти двое уже жуют сопли. — Счастливое число, — по-философски замечает он, хлопая последней дверцей. — Может повезёт поговорить? — докапывается, что у Антона уже терпение лопает — не как красивый воздушный шарик, а как противный водянистый мозоль на пятке.  — И что? Рассказать ему, как я себя чувствовал цветущим лохом в школе? — Антон поднимается с пола, удерживая в руках массивный ящик. — Как рвал жопу, чтобы поступить на что-то получше физкультурного? — от злости едва попадает в пазы ящика, пытаясь запихнуть его на законное место. — Что ему рассказать? — интересуется Антон, наконец засовывая пустой дальний ящик.  — Расскажи всё это, — пожимает плечами Макс. — Серьёзно, — голос твердеет, — ты-то всё это знаешь, а он понятия не имеет, что ты чувствовал всё это время — авось, глаза ему откроешь, — Макс по-доброму хлопает по плечу — больше сказать нечего, и Антон не отвечает, вяло отказывается от обеда, ссылаясь на работу, и уже топчет порог.  — Антон, — окликает Серёжа, и Антон тяжко выдыхает — наверное лицо столь сердитое, что Серёжа уже жалеет, что позвал. — Я… Кхм, я всей истории не знаю, — он мнётся, поджимая губы, — но вам действительно стоит поговорить, хотя бы ради того, что это поможет тебе отпустить его, и это, — он выразительно указывает на собственную голову, что ничем не цветёт, — исчезнет.  — Но цветы… — Антон теряет всю злость, почувствовав себя ребёнком, которому мама впервые рассказала о цветах — на кончиках пальцев нежные воспоминания маминых одуванчиков в красивой рамке.  — Лгут, — легко перебивает Серёжа, чуть улыбаясь. — Веришь или нет. Просто попробуйте поговорить, чтобы оставить всё в прошлом или попробовать всё сначала. Антон не знает, что ответить — коротко кивает и выходит из квартиры. Спускаясь вниз, Антон невольно касается венка — бутоны уже пухлые, вот-вот лопнут розовым цветом — и не верит, что всё это выдумка.

растекается свет невидимый

Антон боится многих вещей — мелких жуков, рисовых пирожков (но при этом любит гороховые), двойных листочков и портрета Бетховена в кабинете музыки, но почему-то совершенно не боится быть замеченным кем-то, пока целуется с Арсением в душевой. И как-то никто не спрашивает, чего они так долго — никто не стучит, не вламывается, стремясь поскорее стянуть потную форму после изнурительной тренировки, умыться и домой. Но Антон не спешит, круче ненавязчиво вжимать Арсения в холодный кафель душевой и целовать-целовать. Арсений целуется хорошо — Антону сравнивать не с чем, но каким-то шестым или седьмым чувством уверен, что лучше не будет. Арсений похож на море — на вкус солёный, у шеи особенно, и пусть Арс говорит, что это мерзко, заставляет полоскать рот, перед тем как целовать в губы, но Арсений — море со штормом голубых глаз. Арсений море даже дома, когда сидит на стуле, а Антон на своей кровати. Делает домашку или тесты, крутится на скрипучих колёсиках туда-сюда, разминает пальцами шею, поднимает и опускает грудь, приводя свой торс в плавное движение, точно волна, наплывающая на берег и отступающая в море. Арсений двигает ногами, часто перебрасывает одну на другую, при этом сводя их так тесно, что слышится шуршание бумажных брюк при каждом его следующем движении. Антон стесняется себе сказать, что не отводит взгляда от подвижных бёдер, они чаруют своей неугомонностью, да и вообще всё тело его Арсения сродни инструменту — новёхонькое, с натянутыми струнами тонких пальцев, чистым звуком смеха и хитрыми нотами мыслей. Арсений даже смеётся красиво: тихо хихикает, жмурясь, и Антон видит это слишком сексуальным, потому что вместе с этими звуками дрожит его живот под тонкой тканью рубашки. И дома целоваться приятнее, там никто не мешает, главное уследить за часами, но в душевой полупустой школы опаснее — от этого острее ощущения.  — Ты опять? — Арсений неумело играет недовольство каждый раз, стоит Шасту губами захватить кожу у кромки волос. — Я потный и грязный, — бормочет, сжимая пальцами не менее потную футболку Антона.  — Мне нравится, — безапелляционно отвечает Антон. — Ты даже потеешь вкусно, — возмущается он, тычась носом в изгиб шеи, отчего Арсений едва заметно скулит.  — Говоришь неподобающие вещи, — выдыхает Арс, краснея обильно — Антон в порыве эмоций совсем не фильтрует слова.  — Бля, Арс, сматерился бы лучше, — смеётся Антон, роняя лоб на плечо. — Но ты правда… Чем-то солёным.  — Это пот, — раздражённо отвечает Арсений, заглядывая Антону в глаза, стоит поднять голову.  — Хорошо, мне нравится, как пахнет твой пот, — миролюбиво сдаётся Антон, бегая глазами по лицу. — Мне весь ты нравишься. Особенно голубые глаза с вкраплениями серости, что обрамлены ресницами — длинными, девичьими, что стрелками чернеют в уголках. И улыбка — стеснительная, с обнаженной кромкой смешных маленьких зубов, которые на языке Антона остались следами — особенно острые клыки. Арсений немного (Антон так думает, по крайней мере) стесняется, поэтому когда смеётся, прикрывает рот ладонями, что сложены лодочкой. Тогда Антон просит не прятать — хотя бы наедине, чтобы засматриваться на клычки и десны.  — Прям весь? — булькает Арсений — то ли злится, то ли в смятении. — Я вчера съел у тебя шоколад — новые прыщи повыскакивали, — морщит нос Арсений, и Антон чуть тянет брови вверх.  — И чё? — непонятно склоняет голову в бок, мажет взглядом по щеке в мелко-редкую красную крапинку следов от прыщиков. — У меня на жопе выскочил, показать? — предлагает серьёзно, и Арсений снисходительно закатывает глаза, слабо толкая Антона в грудь.  — Упустим этот момент, — Шаст отстраняется, позволяя Арсению пройти к кабинке душа, что прикрыта шторкой. — Давай быстрее моемся, мне ещё нужно сестру забрать из кружка, — просит Арсений, хватая банные принадлежности, и Антон послушно кивает. Арс чуть улыбается и прячется за шторкой в одежде. Антон привык к этой странности — Арсений раздевается только так, чтобы никто не видел, и Антон неожиданно для себя стесняется спросить «почему». Сам скидывает вонючую футболку и тянет резинку шорт вниз, позволяя им грустно упасть на плитку, а потом кряхтит, нагибаясь, чтобы поднять. В спортивной сумке выуживает мыльницу, что тарахтит куском лимонного мыла, а уже в кабинке стягивает трусы, цепляя их на крючок.  — Антон, — едва слышится в шуме воды, и Антон замирает, удерживая мыло на груди. — Антон, — пресловутый Антон не замечает, как падает мыло, скользнув по груди. Это не имя — чистый стон, сплетённый Арсением из собственных нитей скулящего голоса. Антон старается не дышать, и сердце разгоняется до непрерывных ударов, которые отдаются гулом в ушах, мешают услышать тонкие вздохи в соседней кабинке. Арсений дрочит — Антон даже не сомневается, вжимается спиной в кафель, каким-то образом уверенный, что Арсений стоит зеркально ему. Хлюпанье и вдохи настолько чётко отделяются от шума воды, что Антону кажется, будто Арс стоит совсем рядом, стоит прикрыть глаза — предплечьем, наверняка гладким и бледным, трётся об него. Антон вслушивается и представляет всё сам — как Арсений хмурит брови, как напрягаются скулы от того, что со всех сил сжимает челюсть, позволяя лишь коротким вдохам и писку прорываться. У Арсения красивые руки — Антон не может объяснить почему, просто красивые узловатые пальцы, аккуратный полумесяц ногтя и острые костяшки. И не важно, что Арсений делает — сыпет бисер слов в тетрадь или цепко хватает мяч — руки красивые, поэтому Антону легко представить, как эти же руки в эту же секунду надрачивают.  — Арс, — тихо тянет Антон, чувствуя, что и сам возбуждается. — Арс, можно… — за стеной скулят чуть громче. — Можно и мне? — наивно спрашивает, вслушиваясь в малейших вздох.  — Можно, — даже смех вплетает, и Антон уже спокойнее опускает ладонь на полувставший член. — Что ты представляешь? — тяжело раздаётся следом, заставляя Антона чуть улыбнуться.  — Тебя, — честно отвечает, ведь врать Арсению нет смысла. — Как ты сидишь у меня в комнате на кресле в своей любимой рубашке. Ты знал, что ты красиво краснеешь? — интересуется Антон, выдавливая из себя слова, перемешивая вместе с вздохами. — Полностью, а не пятнами, как я, и шея у тебя краснеет. И ты в своей рубашке, качаешься на стуле, перекидываешь ноги туда-сюда, твои глупые брюки шуршат, — Антон «ш» почти шепчет, сводит кулак на головке сильнее от избытка эмоций, путая слова и предложения, пытаясь выразить всё, что в нём копится.  — Это ты глупый, — Арсений отвечает тихо, заставляя Антона улыбнуться. — Глупый-глупый Шастун. Арсений произносит его фамилию с облегчением — Антону легче вместе с ним.

всё отмечено старым именем

В городе мало ниточек, что тянутся к Арсению. Старая квартира и школа — Антон в который раз счастлив, что больше не живёт там. Не смог бы, ещё в первое лето без него Антон чувствовал себя в квартире плохо — каждый уголок, каждая деталь, особенно комната, напоминали. И все вещи, что казались Антону обыденными, стали вдруг яркими следами, что Арсений действительно был в его жизни. Остались его ручки в подстаканнике, ровная стопка исписанных черновиков сочинений, даже расчёска осталась, которую Арсений намеренно оставил у него, чтобы причёсываться после того, как Антон в порыве поцелуя путает пальцы в тёмных волосах. Поэтому всё лето Антон провёл на улице — гонял мяч по площадке, где познакомился с Максом ближе, натягивая на уровень игрока школьной сборной. Потом тащился с мамой в цветочный, чтобы помогать, хотя любые цветы стали для него ненавистными. Мама ничего не спрашивала, лишь поглаживала чёлку, что никак не могла скрыть ещё зелёные почки и листья, и предложила переехать. То ли знала наверняка, то ли догадывалась, но Антон так и не нашёл сил рассказать ей всё, только молча согласился переехать, оставив в той квартире часть себя. Антон проезжает мимо школы случайно. Или не случайно, но невольно засматривается на окна его класса, пока стоит на светофоре. Школьных друзей, кроме Макса, Антон не сохранил, закинул их вместе с выпускным альбомом в шкаф, рядом со скомканным белым пиджаком, который так и не смог выбросить ни до, ни после переезда. Друзей не осталось, потому что в их памяти он с Арсением ходит плечом к плечу, а потом ещё год уныло цветёт. Сзади сигналит нетерпеливый седан, и Антон встряхивает головой, сгоняя глупые воспоминания, переключает передачу и трогается с места. Антону никогда не было тесно в их городке — тут небольшие улочки, этажки, что не выше девяти, несколько парков, хорошие школы, площадки, места для молодёжи и прочее. Здесь рождались, росли и умирали — стандартный круговорот жизни, и Антон не считал нужным мыслить шире черты города. Ведь человек красит место — мама говорит так, а Антон маме верит. Арсения Москва раскрасила беспощадно — у них только год разницы, но Антону кажется, что Арсений где-то набрал ещё тройку. Красиво, безусловно, Антон себя не обманет, сможет сказать, что Арсений остался красивым — уже по-взрослому, утратив мягкость. Антон сжимает руль сильнее, сдерживает внезапный комок густых эмоций, что застревает в горле, и дорога перед глазами плывёт. Антон мягкости не теряет, при всём говне, что дал ему Арсений, Антон не способен забыть, как тепло было обниматься, как легко Арсений вслушивался в его слова, улавливая нити волнения, успокаивал, и Антон чувствовал себя нужным ему. Шастун жмурится сильно, всего на миг, чтобы погнать слёзы по щекам, и выдыхает, сглатывая комок обратно, паркуясь у магазина. В бардачке к счастью пылится пачка салфеток, Антон дёргает зеркало вниз, чтобы в кусочке зеркала увидеть покрасневшие глаза. Антон приводит себя в более-менее божеский вид, чтобы не напугать маму, и закрывает машину, грубо запихивает ключи в карман куртки. Майя поднимает голову на звон колокольчика, отвлекаясь от пышных лилий, и, заметив знакомые бутоны сына, уже хочет вернуться к ним, но осекается.  — Мам, — Антон обращается первым, чтобы иметь мнимое преимущество, — как на цветочном послать человека?  — Насколько далеко? — отзывается она, чуть улыбаясь.  — Так чтобы не возвращался, — смешок вырывается из уставшего Антона, что подходит ближе к прилавку. — Ты действительно можешь сделать такой букет? — удивляется он, а мама только наигранно причитает, откладывая лилии в холодильник за собой.  — Ты в маме сомневаешься? — Антон лишь отрицательно машет головой, чувствуя, что комок снова подкатывает к горлу. Майя рассматривает своего великовозрастного ребёнка, что сейчас невероятно сильно похож на пятилетнего мальчишку, потерявшего нарукавник на пляже. Тогда ему хватило сахарной ваты и лёгкого поцелуя в лоб, чтобы быть счастливым, сейчас Майя сомневается, что сладкая вата и её поцелуи помогут.  — Если не сомневаешься, то скажи, что тебя волнует, — просит, протягивая раскрытые ладони, куда Антон сразу же укладывает свои — мама хватает пальцы, трёт костяшки, и Антон с каждым выдохом накручивает себя до болезненных ощущений внутри.  — Ты знала, кто заказал сегодня букет? — спрашивает в первую очередь, и она едва пожимает плечами. — Ты знала, что это Арсений?  — Не была уверена, что тот самый, но вижу, что встретил ты именно его, — сознаётся Майя, виновато улыбаясь. — Ты не хотел его видеть? Никогда больше? — Антон морщится от вопроса, понимая, что явного ответа дать не может, лишь растерянно смотрит на неё. — Он тоже цветёт?  — Нарциссы, — отвечает Антон. — Ему идёт, — хмыкает без злобы с чистой правды, опуская глаза на сплетённые руки.  — Он всё ещё любит, Антон, — так же, как и ты. Антон не в силах поднять голову и возразить — какой смысл, если мама всё видит. Но Антон говорит только за себя — а любит ли Арсений, Антон сказать не может или боится себе сказать, что его любовь закончилась ещё тем летом.  — Откуда ты знаешь, что он всё ещё любит, — не спрашивает, грубее отзывается, только бы не прорвалась слабость, вместе с комом в горле.  — Ты знаешь, как перестают цвести? — Антон лишь кивает, хотя слышать не хочет об истинности и прочей ереси. Был прав Арсений — мутация, не более, хитрая подлость природы, игра гормонов, что угодно, но не любовь.  — Истинные цветут, когда влюбляются — вернее, осознают в полной мере любовь, но опадают, когда принимают чувства, — Антон слышал это — сто или тысячу раз, но одни и те же слова не несут никакого смысла, и только глубокое уважение заставляет не сорваться на маме прямо сейчас. — Принять не значит быть вместе, — мама сжимает пальцы крепче — Антону давят серебряные бока колец, — значит осознать свою любовь, понять её смысл и отпустить, если это не приносит тебе счастье. Ты всё ещё любишь его — поэтому цветёшь так долго, и Арсений ничем от тебя не отличается. Мама умолкает, выпутывая одну руку из хватки — Антон не заметил, как сжал её пальцы слишком сильно, тянется к его волосам и легко отцепляет две ветки. Антон зажмуривается от щекочущего чувства, они мажут по щеке, падая на плечи, держатся корнями в затылке, а мама укладывает руку на кудрявую челку, зачесывая немного назад — Антон кусает щёки изнутри, чтобы не плакать.  — Ты знала всё с самого начала? — гнусаво спрашивает, шмыгая носом — мама меж пальцами бережно перебирает локоны.  — Ты был очень счастливым, когда о нём рассказывал, — Антон поднимает глаза — мама на миг так похожа на Арсения, что точно так его успокаивал перед матчами. — И когда ты зацвёл, перестав с ним общаться, я подумала, что всё так и есть.  — Он уехал, — у Антона откуда-то силы улыбнуться — с горечью и смирением. — В тот день, когда мы расцвели, он сознался, что поступил в Москву и на днях уедет. Я вспылил, — Антон морщится, пытаясь вспомнить, что именно тогда говорил на эмоциях, но взгляд настолько субъективный, что Арсений в его воспоминаниях едва не насмехается над жалким венком шиповника. — Сказал, что он… Использовал меня, — Антону сейчас смешно от собственных слов, но тогда всё казалось настолько явным — Арсений, что играет с его чувствами, и сам он — влюблённый до колик в желудке. — В общем, я оборвал все возможные связи с ним, и понятия не имею, что с ним было за эти семь лет. Мама всё так же спокойно улыбается, смещает руку на щеку, легко поглаживая подушечками скулу. Антон сам раскапывает то, что зарывал в себе так долго, что осталось в нём недосказанностями, но теперь с высоты возраста сказанное и сделанное кажется ему наивной глупостью, моментной слабостью. Теперь больше всего хочется понять, почему так случилось — понять, каким был Арсений на самом деле.  — Что мне ему сказать, мам? — Антон не успевает моргнуть, как из уголков глаз текут слёзы. — Как вообще с ним говорить? Я так сильно зол на него за всё, что было, — сознаётся, смотрит на неё, сцепляя зубы, чтобы сильнее не расплакаться. — Но я устал злиться, я больше не могу. Антон теряет слова, не в силах выражать всё, что узлами затягивается сильнее и сильнее, отдаёт себя порыву слабости и плачет, пытаясь вжаться щекой в мамину крохотную ладонь. Антон попросту забыл, что именно чувствовал от расставания, заменил жалкую слабость и странное ощущение нужности в Арсении на злость, что годами остывала в нём. Антон устал быть сильным даже перед собой, жить ради какой-то странной цели доказать Арсению, что он что-то может без него. Мама не выдерживает, стремится обнять своего ребёнка, позволяет обхватить себя длинными руками и ведёт наверх, в квартиру, чтобы усадить на диван. Антон успокаивается, укладывая голову на её колени, тихо сопит, оставаясь безоружным перед мыслями, что скачут наперебой в гудящей голове. Антон не замечает, как проваливается в сон, убаюканный нежными касаниями, а просыпается ранним утром или поздней ночью, едва соображая, где находится. Сон на диване отдаётся болью в спине, и Антон кряхтит, разминая затёкшие плечи. Легкий плед, коим мама заботливо укрыла на ночь, сползает на пол, и Антон тянет его назад, чтобы не валялся. В квартире тихо, мама спит у себя, и Антон решает поработать, пока ещё не пора ехать в универ. Желудок голодно урчит, но шуметь на кухне хочется меньше всего, поэтому, налив в кружку простой воды из фильтра, Антон шаркает к себе, прикрывая дверь комнаты. Спать в толстовке и ветровке было жарко, он стягивает с себя слои одежды, вместо этого натягивая домашнюю футболку и пижамные штаны. Ноутбук отзывается на кнопку включения, слишком громко гудит в тёмной комнате, и Антон щёлкает настольной лампой, чтобы немного добавить света в тусклую комнату. Пока ноутбук разгоняется до рабочего состояния, Антон небрежно складывает джинсы, чтобы запихнуть в шкаф, туда же заталкивает толстовку, а ветровку оставляет висеть на спинке кресла. Глаза цепляются за ярко-белый пакет, который сам же затолкал на шкаф, только-только въехав в новую комнату. Антон знает, что там, знает, что с волной старой пыли поднимет новые воспоминания, но всё равно упрямо лезет за пакетом. Белая, цепкая ткань немного посерела за несколько лет, воротник пожелтел, и в общем Антону давит в носу спёртым запахом пыли и старости. Пакет шуршит, падает на пол от ненадобности, а Антон один раз встряхивает, выбивая пыль и всё, что с ним связано. Повинуясь странному желанию, Антон продевает руку в рукав, подмечая, что манжеты едва дотягивают запястья, суёт вторую и пытается натянуть на плечи. Ткань сопротивляется, жмёт в плечах, и Антона стискивает сильнее — уже не маленький, вырос из старой любви и не помещается, лишь себя мучает, пытаясь растянуть так, чтобы было впору. Пиджак стягивается тяжело, цепляется мёртвой хваткой, но Антон без сожаления сдирает его с себя как вторую кожу, запихивает в тот же пакет и крепко завязывает, бросая у порога, чтобы потом захватить с собой и выбросить где-то по дороге.

руки скованы вечным холодом

 — У тебя телефон, — кричит Антон, ненароком бросая взгляд на дисплей. — Мама, — сообщает, когда Арс заходит на кухню.  — Потом, — отмахивается Арсений, усаживаясь за стол, игнорирует телефон, что гудит протяжно, бегая по клеенке кухонного стола. — Главное, что не отец, — он небрежно пожимает плечами, и телефон перестаёт беспокоить.  — Они знают, что ты у меня? — невзначай спрашивает Антон, без терпения разрывая новенький пакет хлеба, хотя мама будет ругаться, что можно аккуратно за короткий скотч, чтобы потом не высыхал в хлебнице.  — Забей, — отмахивается Арсений. Антон поджимает губы, но не настаивает — мало ли, поругался, теперь отсиживается у него. Антону не жалко, его мама приходит после восьми, и до этого времени Антон успевает и насмотреться на то, как Арс внимательно выполняет домашние задания, изредка отвлекая на поцелуй или перекус, и нацеловаться, что и без того пухлые губы пухнут и краснеют. Антон не копает то, что Арсений скрывает, поэтому заваривает чай в любимой кружке, и возвращается к бутербродам.  — Ты можешь сходить в душ? — спрашивает Арсений, перестав колотить ложкой по стенкам кружки, нещадно растворяя крупинки сахара в уже порядком остывшем чае.  — Зачем? — резонно интересуется Антон, отвлекаясь от нарезки колбасы толстыми ломтиками — так вкуснее — и смотрит на Арсения подозрительно. — Воняю? Я эту рубашку только сегодня одел.  — Надел, — механически исправляет Арс, нахмурившись. — Не воняешь, просто я хотел кое-что попробовать.  — Например? — опасливо переспрашивает Антон, откладывая нож на всякий случай. Арсений молчит — когда нужно его рот закрывается так плотно, что Антону нужны специальные уловки, чтобы вырвать из него хоть какой-то звук. Чаще всего хватает коснуться шеи, у самой кромки волос на затылке, где не волосы — шерстка, как у кота. Касания там Арсению приятны, Антон залипает от того, как Арсений невольно закатывает глаза от простого прикосновения, большими ушами ловит малейший выдох и на языке ощущает гусиную кожу. Арсений сложно называет это пилоэрекцией, дышит тяжелее от влажного языка в изгибе шеи, а Антону просто нравится, что Арсению нравится.  — Оральный секс. Антон на слух не жалуется, поэтому не переспрашивает, и точно услышал именно это — судя по красным щекам, скулам и шее Арсения. Антон и сам чувствует, что волнуется, невольно трёт потные ладони о жесткую ткань джинсов. Арсений как всегда делает вид, что спокоен, но Антон как-то научился чувствовать, когда спокойствие напускное, кричащее, наигранное — тогда Арсений дёрганный, скалится зверем и лучше не трогать. И сейчас такой, сжимает плечи, делаясь меньше, смотрит исподлобья и ждёт реакции, сверкая из засады голубыми глазами.  — Я тебе? — сглатывает Антон, собравшись с мыслями.  — Я, — коротко и по существу отвечает, будто сверяется с ответами из решебника ЕГЭ, называя буквы ответов. Антон совсем теряет нить логики — вне учебников Арсений её игнорирует, делает всё, что взбредёт в голову, даже если пальцем крутят у виска или закатывают глаза. Какими путями Арсений приходит к этому желанию, Антон боится спрашивать, но, смотря на румяного, взволнованного своим же предложением Арсения, не может не представлять яркие картинки, как Арсений берёт в рот его член. Как назло Арсений выдыхает громче, разрывая сомкнутые губы одиноким выдохом, и Антон знает, какие губы на ощупь губами — но как эти же губы будут ощущаться на члене? От одних мыслей в животе загорается, колет одинокими вспышками возбуждения, но Антон старается взять себя в руки, трясёт головой, что волны дурацкой причёски колышутся следом.  — Ты не хочешь? — спрашивает Арсений, и уголки губ выдают его — кривятся вниз.  — Хочу, — наверное слишком торопливо отвечает Антон, едва не сшибает табуретку под ногами, чтобы подойти ближе, но замирает перед Арсением. Он продолжает сидеть, и у Антона в животе всё затягивается туже — Арсений на уровне паха смотрит снизу вверх, грудь под тонкой тканью рубашки качается неспокойными вдохами, и Антон сглатывает слишком громко от осознания, что ещё шаг — и упрётся пахом прямо в лицо.  — Иди в душ, — бурчит Арсений, поджимая губы — Антона плавит, как ему идёт этот взгляд: смущенный и дикий одновременно, будто Арсений всех чертей наружу погнал из своего тихого омута.  — Иду, — глупо поддакивает Антон, спиной пятится к двери и больно ударяется плечом о проём. Арсений рвёт напряжение тихим смешком, и Антон улыбается в ответ, чувствуя, как внутри набирает обороты сердце, заводясь в тесноте до гулких ударов в ушах и пустом желудке. Антон едва не выскакивает из одежды, даже не пытаясь всё сложить аккуратно, бросает грустной кучей в углу и перешагивает края ванной, торопливо хватаясь за лейку. Холодная вода чуть отрезвляет, позволяя почувствовать, как сильно разогрелось тело от одних мыслей, и Антон тихо шипит, закручивая кран в сторону горячей. Мыло, понимая всю серьёзность ситуации, даже не выскальзывает из ладони, но Антон слышит его терпкий лимонный запах и думает, что Арсению такое не понравится. Мамин, душисто-тропический гель ощущается приятнее — что-то сладкое чувствуется, но Антон не способен затуманенным мозгом разбирать состав, только натирается усиленно, надеясь перебить запах тела, что, как ему кажется, Арсению не нравится.  — Ты долго ещё? — раздаётся за дверью голос Арсения.  — Уже выхожу! Антон торопливо смывает пену, что густым шаром остаётся на дне ванной — потом бы не забыть смыть, переступает через бортик, цепляя с вешалки полотенце, чтобы насухо вытереться. Надевать джинсы обратно Антон не видит смысла, заматывается в полотенце как в одеяло и выходит из ванной, улавливая голой жопой гуляющие сквозняки.  — Арс? — потеряно зовёт и находит нужного в своей комнате, шлёпая босыми ногами по паркетной ёлочке. — Арс? — зовёт ещё раз, замерев на пороге. Арсений спокойно сидит за столом, дописывая брошенное в приступе голода задание, и Антон чувствует себя вдвойне неловко, будто тревожит его своей наготой. Но Арсений оборачивается на звук, опускает ручку в желобок пухлой тетради и поднимается на ноги, неотрывно смотря на Антона. Арсений всё ещё одет, кажись прирос к этим шуршащим брюкам и рубашкам, что без них Антон уже не узнаёт.  — Садись на край кровати, — просит Арс, подходя ближе, и цепляется за края полотенца, которым Антон укутался как римский патриций. — Ты точно не против? — Антон не успевает ответить, как все мысли из головы выбивает Арсений, что садится у его ног. Антон только кивает, хоть пальцы подрагивают, слабо держа мягкую ткань. Арсений чуть улыбается, наверное, сам не замечает, как едва кусает губы, пока осторожно тянет полотенце — Антон ёжится от прохладного воздуха и желания прикрыть и впалый живот, что от пупка растягивает поросль мягких волос к паху, где лобок венчают завитки светлых, пушистых волос. Как-то внезапно неловко, и Антон внимательно смотрит на лицо — скривится или нет, ждёт, что Арсений хоть как-то прокомментирует ситуацию, но Арсений молчит, усаживается поудобнее между разведённых ног, сжимая холодными пальцами острые коленки Антона.  — Я не брился, — неловко булькает Антон, горбится и опасливо касается ладоней на своих коленях.  — Я заметил, — хмыкает Арсений, поднимая глаза вверх. — Ничего, я тоже не… В общем, ничего, — скомкано отвечает Арс, сжимая пальцы в ответ. — Я и в оральных ласках мало что знаю, но хочу попробовать, — он едва пожимает плечами, и Антон думает, что Арсений — оптическая иллюзия, иначе как объяснить его внезапную маленькость?  — Оральные ласки звучит страшно, — стрессово шутит Антон, рассматривая детали лица — выхватывает то длинные ресницы, то красное пятнышко бывшего прыщика, то родинку, что целует его щеку.  — Я не скажу «то» слово, — бурчит Арсений возмущенно, заставляя Антона хихикать. — Я не насос, я человек, — выдаёт резонное умозаключение, и Антон сдаётся без боя, улыбается мягко.  — Я думал, ты пришелец, — проговаривает Антон, следит, как Арсений ладони тянет выше, поднимая за собой мягкий пух на бёдрах. — Серьёзно, у тебя в башке целая планета, — выдыхает, сглатывая без слюны в пересушенном рту. — Откуда ты такой? Арсений уже не может ответить, да и Антон вряд ли ответ услышит, тихо сопит от ненавязчивых касаний. Член ещё мягкий, совсем неокрепший, Арсений придерживает пальцами, чтобы удобнее коснуться губами крайней плоти, что скрывает головку. Антон охает от влажного ощущения языка, что кончиком тычется в складки, сжимает свои колени, чтобы рука невольно не потянулась к волосам Арсения. Антон и так смущённый — краснота не только на коже, кажется, что внутренний эпителий всех органов покраснел, и живот поджимается от особо чувственных действий. Арсений слышит реакцию и смелеет, глубже проталкивает член в рот и замирает, громко дыша носом прямо в пах. Антон заводит руки за спину, чтобы опереться и лучше видеть — Арсений не шевелится, удерживая стремительно твердеющий член во рту, старается, но то и дело случайно задевает зубами, пытаясь шевелить языком. Антон глубоко убеждён, что никогда так быстро не возбуждался, даже скачанная по блютусу телефона порнуха так не заводила, как Арсений, что усиленно пыхтит, не опуская вставший член. И всё тяжелее, Антону только и остаётся сопеть от удовольствия нехитро-простой ласки и смотреть на Арсения — ресницы слипаются от слёз, лоб испещрён красными пятнами стыда-смущения. Антон не выдерживает, хочет как-то поддержать, потому слабой рукой тянется к Арсовому затылку, чтобы гладить шерстку. И Арсений реагирует резко — скулит, отдаваясь вибрациями по всему члену, и Антон на низких тонах перекатывает его имя на губах. Кажется, что он в каком-то состоянии транса, белый шум низких частот закладывает уши, и Антон, сцепив зубы, кончает, едва осознавая, что произошло. Антон теряет секунд пять, чтобы вновь почувствовать реальность, из которой он выпал. Арсений всё так же сидит у него в ногах и сплёвывает в руку белёсую сперму, что смешалась со слюной, и когда он вытирает нижнюю губу от остатков спермы, Антон видит белые разводы семени у него на языке и готов кончить ещё раз. Но второе осознание накрывает, поднимая из глубин расплывшегося рассудка волнение. Антон стекает на пол к Арсению, обхватывает предплечья, и притягивает к себе, намереваясь растворить в своих объятиях.

только губы непокорные

Антон чувствует, что раздражается. Необъяснимо и странно, будто кто-то намеренно чиркает им как старой зажигалкой, в которой уже почти не осталось горючего. Арсений стоит неподалёку от входа в учебный корпус и первым видит Антона, что выпадает из автобуса — мама попросила оставить машину и не ехать в таком состоянии. Весь вчерашний день оседает внутри липкой неприятностью, поэтому Антон глупо надеется, что у него есть ещё время подумать и понять, что делать дальше, но, замечая нарциссы, он поддаётся знакомой злости, что встряхивает его затуманенное сознание сильнее любой другой эмоции. Действовать на одной злости легко — когда-то Арсений в приступах занудства читал ему лекции, где человек только совокупность сложных сигналов, что образуются вследствии химических реакций на разных уровнях. Антон плавал в его словах, улавливая лишь общую суть, что вела к одному — любовь только один из ответов организма на выброс веществ. Учащенный стук сердца, краснота щёк и дрожащие руки — это только физиология, которой придумали красивое название и сделали смыслом едва не всей жизни. Позитивные эмоции вызывают выброс менее активных, но более продолжительных по действию веществ, а негативные напротив — действуют короткое время, но, словно бомба, взрываются внутри энергией, однако медленно разрушают организм. Кажется, Антон только сейчас понимает, что сдетонировал, но вернуть время вспять не может и с каждым шагом, что приближает к Арсению, затапливает себя злостью.  — Что ты, блять, тут делаешь? — Арсений лишь хмурится, поджимая губы.  — Еблан, я сестру жду, — отрезает Арс ровным надрезом, что Антон на миг тушуется от того, что так по-глупому доебался. Но Арсений выглядит таким бесящим — слишком спокойным, слишком равнодушным, что Антону натурально за себя болит, что вчерашняя встреча всколыхнула только его. Злость второй волной накрывает, стремясь ударить Арсения сильнее, чтобы хоть физическая боль смыла с его лица это ебаное выражение.  — Букет подарил? — грубо интересуется Антон, пихая руки в карманы, чтобы унять дрожь.  — Тебе какое дело? — Арсений торкает как лёд, идёт трещинами, сквозь которые пробиваются эмоции, что ещё сильнее заводят Антона.  — Отзыв клиента интересен, — огрызается, и реакция Арсения — такая знакомо-незнакомая — подстёгивает спросить: — Ты же специально к маме пришёл? Ты же прекрасно помнишь, где её цветочный? Ты хотел встретиться, но сжал яйца, чтобы прийти лично? — Арсений на каждый вопрос щетинится, отводит взгляд, и Антона это удовлетворяет до омерзения.  — Какой догадливый стал, хоть раньше не был, — хмыкает Арсений, вскидывая подбородок, будто подводя черту в разговоре. Антон в который раз не понимает его. Арсений состоял и до сих пор состоит из деталей и слов, из случайностей и настроения — как игральный кубик, который бросили, подув на удачу, и Антон никогда не мог угадать, какой гранью Арсений будет сегодня: ласковым, спокойным, стремящимся обнять целиком; сучливо-язвительным, что душит комментариями, но продолжает держать за руку. Или тем, самым опасным, — закрытым, что зависает над тетрадью, теряя в голове нить предложения. Но это всё Арсений-подросток, каким он стал, Антон не знает, понимая, что перед ним совершенно другой человек, у которого просто воспоминания Арсения.  — Ты самовлюбленная мразь, — тихо проговаривает Антон, на откате от злости уже ничего внутри не горит.  — А ты слепой ублюдок. В какой момент рука ноет от боли, Антон не замечает, включается, только когда Арсений бьёт в ответ, попадая в скулу. Это невероятно глупо — на глазах у всего университета драться как в детском саду за стратегически важную песочницу, но у Антона слишком много всего внутри, что словами не выразить никак — легче оставить Арсению под глазом напоминание, пусть поболит отдалённо так, как болит у Антона под рёбрами уже семь лет.  — Вы охуели такое тут устраивать! — кричит кто-то со стороны, когда Арсений и Антон держат друг друга за шкирку и врезаются лоб в лоб. — Блять, отошёл! — Антон осекается, стоит невысокой девушке оттолкнуть его от Арса. Подбитый нос свистит, стоит Антону втянуть воздух глубже, и адреналин, коим кажись залило всё тело, побуждает втянуться в драку снова, но перед Арсением стоит преграда незнакомой девушки, что стреляет в Антона молниями.  — Алён, всё хорошо, — Арсений шепелявит, и Антон надеется, что выбил ему каким-то чудом один из зубов. — Идём, — он на Антона не смотрит, только тянет взволнованную девушку за собой. Названная Алёна порывается возразить, но Арсений отходит сам, оставляя ей выбор. Антон смотрит на девушку, улавливая знакомые черты его молодого Арсения, и доходит, что это та самая младшая сестра, за которой Арс иногда ездил на другой конец города, — выросла так же, как и они. Алёна недовольно хмыкает, исподлобья зыркая на Антона, но ничего не говорит, разворачиваясь вслед за братом. Адреналин понемногу отступает, позволяя голове перенять контроль, и со всех сторон Антон слышит тихий шепот — студенты, что обычно снуют туда-сюда, невольно замерли перед действием, и теперь активно обсуждают. Антону уже плевать — это не школа, где он себя чувствовал под микроскопом, вкладывал чужие разговоры в свои уши и загонялся. Сейчас уже плевать, и Антон без единой эмоции на лице заходит в корпус, сразу сворачивая в боковой коридор к туалетам. Антон чуть морщится от обилия разных запахов, особенно курева, коими пропахнет точно, хотя сам бросил едва не сразу после выпуска. Вода в кране только холодная, Шастун складывает ладони лодочкой, чтобы набрать побольше и наклоняется, умывая саднящее лицо. Несколько раз повторяет и вскидывает голову, чтобы глянуть в отражение — нос красный и вроде ровный, только капилляры внутри полопались. Антон жмурится, надеясь, что неприятные ощущения поскорее пройдут, но взгляд цепляется за венок шиповника — там явно не хватает одного бутона. Раздумывать о потере не даёт стук в дверь, Антон непонимающим взглядом таращится на дверь, в которую никогда в жизни никто не стучал.  — Да, — неуверенно бормочет, и дверь скрипит, являя Пашу. Наверное, не всех кураторов в мире называют по имени, но Паша и не самый типичный университетский куратор. Антон на первой сессии загоняется до края, пытаясь охватить невозможное, а Паша, молча отметив помятое состояние последнего в списке студента на экзамене, просто тащит к себе в лаборантскую, чтобы напоить чаем и поговорить о чем-то отвлечённом. Антон как может отнекивается, пытается перевести тему на предмет, чтобы доказать, что учил и знает, но Паша лишь хмыкает, размашисто расписываясь в зачётке возле пятёрки. Антон чувствует к Паше то, что мог бы чувствовать к старшему брату — поэтому перед ним особенно стыдно за какие-то погрешности, хотя сам Добровольский ни разу за такое не осуждал.  — Мне тут донесли, что ты, оказывается, знатный боксёр, — Паша на свой страх и риск опирается предплечьем о стену, складывая руки на груди. — Что такое, Шастунишка? Это на тебя не похоже, — хмыкает Добровольский — студенты его фамилию сокращают до ёмкого «Воля», пугая первокурсников поговоркой, что лучше век Воли не видать.  — Не универ, а базар, — цокает Антон, вытираясь рукавом рубашки. — И что с того, мы же не в школе, — оправдывается, но умолкает, стоит Паше серьёзнее глянуть.  — Не когда завкафедры водит ебаную проверку по унику, а во дворе два воробья пиздятся, — если матом — дело дрянь, Антон это усвоил сразу, стоило поработать с Пашей вне учебных часов. — Так чего ты поцапался с ним?  — Личное, — коротко отвечает Антон, надеясь, что этот разговор на этом и закончится. Паша его молчание поддерживает, пропуская вперёд на выход, и идёт рядом к холлу. Антон уже острит лыжи подняться в лаборантскую, чтобы разбирать план диплома, но Паша легко хватает за предплечье, побуждая остановиться.  — Даю тебе отгул, Антон, — мягко проговаривает Паша. — Не предлагаю, а даю, — перебивает быстрее, чем Антон успевает возразить. — Разберись с личным, а потом с нормальной головой приходи, окей? Антон хочет возразить, но глупо хватает воздух ртом, как выплывший на берег кит, что и не видит смысла возвращаться обратно. Паша хлопает по плечу, отпуская, и уходит, оставляя Антона посреди шумного холла — опять остался один разбираться с личным.

ты не верь цветам, всё вернётся

Сегодня Арсений не в духе — Антон это видит ясно. Они сидят по своим местам — Арсений переписывает условия задачи в ровные квадратики, исписывает лист цепочками решений и столбиками счёта, и вроде всё как всегда, но Антон грустно смотрит на заправленную рубашку и застёгнутые манжеты. Не слышит тихий скрип колёсиков кресла, Арсений молча отказывается от чая и бутербродов, даже припрятанная шоколадка не вызывает никакой реакции. Антон ходит по собственной квартире, пытаясь найти что-то, что сможет разворошить Арсения, но возвращается ни с чем в комнату, где Арсений всё так же в коконе своих брюк и рубашки.  — Арс, — тихо зовёт Антон, робко укладывая руку на плечо, — ты не хочешь отдохнуть? Мы пришли со школы, и ты сразу засел за учёбу, — бурчит Шастун, сжимая пальцы на остром плече. — Не нужно, чтобы твой мегамозг перегорел, — пытается как-то шутить, но Арсений лишь дёргает плечом, и у Антона тоже опускаются плечи. Обычно Антон сдаётся в такие моменты — ложится на кровать, пытаясь читать то, что задали ещё на прошлой неделе, или просто смотрит на Арса, пережидая бурю его плохого настроения. Но сегодня Антон выбирает другую тактику.  — Арс, — зовёт снова, дёргая за предплечье. — Давай я сяду на кресло, а ты сядешь мне на колени? — предлагает, и Арсений наконец реагирует — недоумённо поднимает глаза на Антона.  — Зачем? — Антон смотрит снизу вверх на Арсения.  — Я буду тебя обнимать, пока ты будешь решать это своё, — Антон с лёгкой обидой кивает в сторону математики, что отнимает у него драгоценное время с Арсением. Арсений мешкает, возвращаясь взглядом в тетрадь, но Антон мягко поглаживает плечо, понимая, что Арсений этого хочет, просто не даёт себе согласиться.  — Давай, поднимись, — перетягивает на себя принятие решения, и Арс без протестов приподнимается. — Вот так, — довольно плюхается в кресло Антон и укладывает руки на талию Арса, чтобы притянуть к себе. Арсений неловко усаживается на колени, пытаясь устроиться удобнее, и Антон на секунду жалеет о собственном решении, стоит Арсу несколько раз проехаться ягодицами по его паху. Наконец, Арсений находит нужную позу, разводя ноги по обе стороны от ног Антона, чуть откидывается назад, позволяя длинным рукам тесно прижимать его к Антоновой груди. Так сидят несколько минут — Антон собой чувствует, как Арсений по одной клеточке отпускает себя, расслабляется, поэтому наглеет — тянет за рубашку, чтобы расправить. Арсений никак не комментирует, продолжая записывать какие-то сложные условия, и Антон идёт дальше, подставляется под руки, чтобы расстегнуть манжеты.  — Что ты делаешь? — бурчит Арсений, чуть поворачивая голову, но Антон лукаво улыбается, толкаясь лбом об Арсову лопатку.  — Расслабляю, — смеётся Шастун, сильнее сводя руки вокруг талии Арсения, совсем отвлекая от тетрадей.  — А по-моему, ты домогаешься, — со смешком отвечает Арс, но откладывает ручку, полностью откидываясь на Антона.  — Если тебе неприятно, — неловко бормочет Антон, чуть поглаживая живот сквозь тонкую ткань рубашки.  — Шутишь? — хмыкает Арсений, прикладывая ухо к плечу, чтобы удобнее целовать шею. Антон расценивает это как разрешение, опускается на кресле ниже, полулежа, ловит губы Арса, чтобы всосать сначала язык, а потом и губы. Руки настойчиво гладят низ живота, понемногу тянут край рубашки вверх, чтобы коснуться тёплой кожи. У Арсения вздрагивает живот, стоит коснуться его пальцами, Антон знает, что Арсений так любит, пусть и не позволяет полностью стянуть ни рубашку, ни брюки — точно как гусеница прячется в этом коконе. Антону нравится это ощущение — уложить целую ладонь на низ живота, мягко гладить, чувствуя, как легко дрожит под ним. Арсений пластилиновый в его руках, податливый, елозит спиной по груди, пытаясь и под губы попасть шеей, и цапнуть руки, чтобы Антон полез выше и коснулся сосков.  — Арс, Арс, — торопливо шепчет Антон, отвлекаясь от губ. — Арс, — тот уже слабо соображает, хмурится, но фокусирует взгляд на Антоне. — Можешь лицом ко мне повернуться?  — Зачем? — слабо соображает, и Антон приподнимается, чтобы помочь ему развернуться. — Зачем? — повторяет Арс, оказываясь лицом к лицу с Антоном.  — Хочу смотреть на тебя, какой ты красивый, — чуть улыбается Антон, укладывая руки на бока Арса, поддев подол рубашки. — У, ты покраснел, — Арсений действительно краснеет, прижимаясь тазом теснее. Сквозь слои брюк и белья Арсению тяжело всё прочувствовать, но Антон и сам вскидывает бёдра, трётся об него, изредка улавливая губы, чтобы коротко поцеловать, но в большинстве своём смотрит на лицо. Арсений для него до одури красивый в такие моменты, наверняка сам не представляет насколько, но Антон вскидывает таз сильнее, руками надавливает на бока, чтобы вжиматься до невозможного — Арсений реагирует ярко. Антон не спрашивает, боясь потерять время, поэтому одной рукой как-то пытается расстегнуть ремень брюк. Арсений подмахивает, продолжая качать тазом, и брюки шуршат сильнее, но ремень поддаётся слабым пальцам, и Антон опускает руку ниже, поддевает резинку белья, и сжимает мягкую кожу ягодиц. Арсений тихо скулит, сучит бёдрами, пытаясь продлить короткие мгновения удовольствия, и хочет спрятать красное лицо в плече Антона, но тот упрямо пресекает все попытки, намереваясь ясно видеть лицо Арсения, когда он будет кончать. Обычно все их моменты близости сводятся к минету для Антона или Арсений просит лечь большой ложкой и дрочить ему, кусая за загривок. И Антон уже давно понял, что есть у Арсения какой-то пунктик насчёт одежды и зрительного контакта — он не позволяет снять с себя ни рубашку, ни брюки, если кончает, то вжимает лицо в кровать или подушку, чтобы заглушить скулёж и стон, но Антону больше всего хочется знать, какой его Арсений.  — Смотри на меня, Арс, — просит Антон — сам едва сдерживается, двумя руками стискивая ягодицы. Арсений смущается, но глаза поднимает, держась за плечи Антона, выламывает брови сильнее при каждом толчке. С Антона сходит семь потов, ноги горят от напряжения, но остановиться не может. Арсений снова пахнет морем так, что хочется лизнуть солёную влагу у шеи, и только приближающийся конец не даёт отвести взгляд. Арсений весь дрожит, особо сильно вжимаясь в Антона, сомкнутые губы трескаются тихим стоном, что переходит на скулёж. Антон чувствует, как Арс в его руках весь подбирается, сжимается, особо плечи стискивает, и в один момент расслабляется, прикрывая глаза. У Арсения ресницы слипаются от влаги, на висках пот собирается бусинами и губы дрожат, но Арсений в этом моменте такой щемящий, что хочется его вжать в себя.  — Ты как? — тихо спрашивает Антон, продвигается руками выше — спина у Арсения влажная, аж липнет рубашка. — Ты такой красивый, Арс, ты самый-самый, — сбивчиво бормочет Антон, выхватывая крошки поцелуев. Арсений слабо улыбается, доверчиво трётся щекой о щеку и коротко всхлипывает, заставляя Антона испугаться.  — Что такое? — Антон выпутывает руки из-под рубашки, чтобы обнять Арса крепче. — Я что-то сделал не так?  — Ты всё так, — сопит Арсений, прижимаясь у уху. — Ты весь такой Антон, — невнятно гундит и слабыми руками обвивает шею. — Прости. Антон не до конца понимает, что Арсений имеет в виду, но сопит вместе с ним, обнимает, позволяя тихо всхлипывать в плечо, гладит позвонки сквозь мокрую рубашку. А сердце щемит от того, что Арсений такой только с ним.

после долгих ночей

Антон натягивает капюшон на голову, цепляясь за бутоны, но тянет сильнее, морщась от неприятного ощущения — сейчас не до осторожности. Целый день перед ноутбуком выматывает до цветных пятен перед глазами, и Антон решает пройтись к площадке, чтобы покидать мяч в одиночку, хотя Заяц уже названивал, предлагая пройтись. Утренняя драка к вечеру остаётся на лице явными следами, мама натурально пугается, стоит Антону войти в магазин, но он уверяет, что их диалог с Арсением всё же начался — Майю это совершенно не успокаивает, и магазин ждёт на перерыве, пока лицо Антона не вымазывают Спасателем. Антон отнекивается от вопросов, уверяя, что способен разобраться самостоятельно, и просит не беспокоить из-за работы. Дарованный (хотя Антону это больше «жалованный») отгул от университета Антон тратит на работу, разбирая то, к чему вечером так и не дошёл, а ранним утром не успел, но к концу дня чувствует себя хуже не только морально, но и физически. Поэтому Антон пихает мяч в старый рюкзак, натягивает шорты и футболку (мама заставляет сверху натянуть толстовку) и суёт наушники в уши, запуская плейлист из трёх песен по кругу. К площадке недалеко, Антон сразу облюбовал огороженную площадку внутри многоэтажного двора, где по вечерам можно встретить разве поздних гуляющих детей, что цепляются пальцами за сетку ограждения, охая каждый раз, когда Антон закидывает мяч в кольцо. Солнце понемногу садится, окрашивая небо в красный — в наушниках удачно звучит, что закат ал, как коленочки у долго-долго сосущего хуй. Арсений. Занимает его площадку, отбивая мяч об прорезиненное покрытие, чередует броски с разминкой — Антону ёкает воспоминаниями, как Арсений делал так же на каждой тренировке. И что делать Антон не знает, лицо побаливает попыткой поговорить утром, и драться снова нет никакого желания. Плейлист услужливо предлагает думать позитивно, и Антон спешно задаёт себе вопрос — между нет и да, выбор только да, поэтому толкает условную калитку, что громким лязгом отбивается от трубы. Арсений отвлекается от броска, отчего мяч немного косит и не попадает в цель, возвращаясь ни с чем.  — Теперь мне стоит сказать, что меня преследуют? — хмыкает Арс, наблюдая, как Антон скидывает рюкзак с плеч, цепляя язык молнии.  — Твоя мания величия нихера не уменьшилась, — парирует Антон, доставая мяч. — Не растерял форму? — насмешливо спрашивает, разминая шею.  — Можем проверить, — предлагает Арсений, и Антон медлит. За эти бесконечные два дня второго пришествия Антон впервые внимательно всматривается в Арсения. Выхваченные в эмоциях детали, что никак не помогают построить в голове ясный образ, наконец находят подтверждение. Антон не ошибся, накинув Арсению несколько лет сверху, он действительно выглядит старше двадцати четырёх, но это нисколько его не портит. Шапка тёмных волос почти не изменилась (если игнорировать цветы), только стал больше выбривать на висках, но Антон старается не думать, что прекрасно помнит, какие волосы на ощупь — жесткие, густые, но наверняка уже не пахнут чем-то травяным. Антон подходит ближе, ловит прямой взгляд, и чуть улыбается — глаза не поблекли, сохранив окантовку чёрных девичьих ресниц. Возраст выровнял кожу, стёр следы пубертата, но слабые круги под глазами подчёркивают, что перед ним уже не его Арсений. И Антон внезапно задумывается — сколько изменений пережил Арсений внутри? Тот ли это Арс — язвительный, кусающий, но при этом мягкий, стремится под руку. Антон боится, что это всего лишь оболочка, но внутри давно не его Арсений.  — Залипаешь, — тянет Арс, качая головой. — Ну, как играем? — не настаивает на первой фразе и меняет тему.  — В стрит, — предлагает Антон, тряхнув челкой. — Десять минут плюс две дополнительные, до двадцати одного, — для успокоения пару раз отбивает мяч от земли, рассматривая свои пальцы без украшений.  — Хорошо, как пожелаешь, — отвечает Арсений, заставляя подавить саркастический комментарий, что разговаривать на «человеческом» так и не научился. — Разомнись нормально, завтра будешь умирать как всегда, — роняет Арс и отходит к своей сумке. Антон своеобразную заботу не комментирует, но слушается, тянется руками вверх и в стороны. Арсений что-то высматривает в телефоне, не обращая внимания на старательную разминку, чем раздражает Антона — он сердито стягивает толстовку, настраиваясь хотя бы образно надрать одну задницу.  — Готов, — отзывается Антон, и Арсений бросает телефон обратно в сумку, вальяжно подходя к центру площадки. — Играем на половине в одно кольцо, — напоминает Шастун. — Раскидываем. Арсений молча кивает — эта тишина уже раздражает, и Антон подкидывает мяч высоко вверх, готовясь перехватить на свою сторону, но Арс при том, что ниже, умудряется цапнуть кончиками пальцев, и мяч оказывается в его руках.  — Рост в стрите ещё ничего не решает, — Арсений в три шага закидывает мяч в корзину, обойдя Антона слева. Антон на выпад не отвечает, перехватывая мяч, ведёт к линии поля, чтобы сменить позицию нападающего, но Арсений вьётся рядом, то тут, то там мелькают его руки, пытаясь выцепить мяч. Антон давно так не играл — с Максом матчи расслабленные, почти ленивые, что в процессе успевают перекинуться парой незначительных вопросов, но с Арсением — взрослым — игра совершенно другая. Возраст прибавил ему плавности в игре, чего раньше Антон не мог за ним заметить. Таким Арсений был только с ним, в квартире, которая уже не его, качался на кресле или расхаживал из комнаты на кухню — Арсений был морем, в котором Антон из-за неосторожности захлебнулся. И рваная, ровно-техническая игра, которую Арсений показывал на тренировках и играх, сменилась на эти обтекаемые волны. Антон теряет преимущество, пуская в голову мысли, и на пятой минуте Арсений уже ведёт в счёте.  — Много думаешь, — бросается Арс словами ещё точнее, чем мячом, и Антон снова зажигается знакомой злостью. И Антон снова поддаётся злости, которой легче себя оправдать, идёт на поводу и чувствует прилив сил. Арсений пытается перехватить инициативу, но Антон откровенно фолит, цепляет за руки, тянет за край футболки, и Арсений не выдерживает — отбрасывает мяч в сторону, хватая Антона за грудки, сильно тряхнув.  — Может вытащишь голову из жопы и скажешь что-то наконец? — кричит прямо в лицо, для убедительности стискивает потную футболку крепче. Антон затихает — тонкий запах пота щекочет нос, глаза Арсения наконец смотрят прямо, едва не так же, как тогда, и Антон беспомощно хватается за Арсовы запястья.  — Отпусти, — пыхтит, и Арсений без протестов отпускает, на всякий случай отходя назад, чтоб утренняя сцена не повторилась.  — Сказать тебе что-то? — фыркает Антон, готовый выплюнуть лёгкие от нехватки кислорода. — Что ты, блять, хочешь услышать? Почему я зол? — интересуется Антон, вскидывая подбородок. — Может потому, что ты какого-то хуя целый год тащился ко мне домой… — Антон замирает, выдерживая секунду, чтобы не понести за внезапным откровением лишнее. — Ты был со мной, Арс, — на выдохе проговаривает Антон. — Я думал, что мы чувствуем одно и то же, что у нас может быть что-то и в будущем, но ты… Ты, сука, сказал, что уедешь в день, когда мы оба расцвели, — Арсений мрачнеет, но взгляд не отводит, зыркая исподлобья на исповедь посреди чужого двора. — Я тебе верил, я верил, что эта хуйня не обманет, и мы будем вместе.  — Антон, — Арсений порывается что-то ответить, пока Антон переводит дыхание, но умолкает — Шастун ещё не договорил.  — Знаешь, как мне было хуёво? — риторически спрашивает, не ожидая ответа. — Ты просто в один день отрубил всё, к чему я привык. И это же не решение одного момента — сука, — Антон с усталой усмешкой хмыкает, — ты же знал раньше, что уедешь, но ничего не говорил. Арсений молчит, хотя право высказаться негласно перешло ему. Антон резко теряет запал, наплевав на всё, что ещё осталось недосказанностью, но растерянный вид Арсения ужасно-омерзительно делает Антону немного легче.  — Мне сто раз насрать на эти веники — у меня были и есть чувства к тебе до того, как я проснулся с клумбой на голове, — хмурится Арс, рассматривая застиранный край антоновой футболки. — Но я был индюком, который хотел доказать родителям, что у них получилось из говна слепить что-то, стать вообще кем-то, а не… — Арсений вдруг останавливается — слова никак не прорываются из стиснутых эмоциями лёгких, и Антон решает договорить сам.  — А не человеком, которого я люблю? — давит из себя Антон. — А ты не думал, что я был бы готов ехать с тобой в Москву?  — Какая Москва, Антон? — вспыхивает Арсений, выламывая брови. — У тебя был ещё год в школе! Я не кидал тебя — не пизди, ты сам себе распихал во все дыры обид и заблочил меня везде, где только можно!  — Да, ты пришёл ко мне весь на морозе — здарова, я съебываю в Москву, а ты оставайся тут! А я был готов рвать жопу за нас, когда ты хотел рвать жопу за себя, — выплёвывает Антон, раскидывая руки в стороны. Арсений дышит глубже — уже едва помнит, что говорил тогда, и Антон выглядит настолько обиженным, что неволей кажется, что всё так и было — унизил, растоптал и уехал.  — Антон, — уже спокойнее обращается, пытаясь словами выразить всё, что чувствует — почти невозможное. — Я не собирался прекращать с тобой общение — это ты оборвал все способы связи. Я не говорил, что не хочу быть с тобой — это ты врезал мне, как только услышал, что я уезжаю. Я признаю, — Арс вскидывает руки ладонями к нему — сдаётся, — я поступил как мудак, решив сказать тебе в самый последний момент, но ты, блять, даже не дал мне ничего объяснить — въебал и прогнал как собаку. Антон молчит — что на это ответить не знает, ведь даже в самых смелых сценариях — а такой хуетой он страдал довольно долго, представляя, как в будущем найдёт его и выскажет всё, что думает — Арсений не был таким. Сожаление и раскаяние затапливают, Антон боится, что тот утонет прямо перед ним, и сам не может, сжимает кулаки, чтобы не сорваться — то ли ударить ещё раз, чтобы знал, как ему было больно, то ли обнять, чтобы знал, как его до сих пор любит. И Антон — взрослый пень с щетиной и ростом под два метра — поступает совершенно по-взрослому: позорно сбегает.

былью сладкий сон обернётся

Выслушивать причитания классной руководительницы оказывается делом муторным, тем более после тренировки по баскетболу, из-за которого (по словам учительницы) только и держится в этой школе. Антон раздражённо стонет, стоит тренеру сразу после короткого душа отправить его в учительскую, ловит растерянный взгляд Арсения, что ожидал, наверное, другого исхода, и торопливо просит дождаться его внизу. Но Антон, выйдя из учительской с квадратной головой от её причитаний, Арсения внизу не находит. Ждёт пять, десять минут, пишет смски, что ответа не дают, и Антон тяжко вздыхает, направляясь к тренировочному корпусу. Антон чувствует усталость — тренировки усиливаются в преддверии финала чемпионата, учёба наваливается долгами, которые Антон не успевает закрывать, как появляется что-то ещё. Арсений лишь голову на плечо укладывает, тянет руку к нему, второй решает свои уравнения и обещает, что всё у Антона получится. Антон бы возразил — сам не верит, но сознаваться в неверии не хочет, Арсений же хочет помочь. В зале уже пусто, Антон крепче стискивает лямку рюкзака и старается тихо пройти к раздевалкам. Шума воды не слышно, дверь чуть приоткрыта, и Антон уже набирает воздуха в лёгкие, чтобы позвать Арса и не топтать уличными кроссовками кафель. Тихий всхлип перебивает всё — Антон отличит его со всех возможных. Арсений плачет, Антон это понимает ясно, заглядывает в приоткрытую дверь — Арсений сидит на лавке спиной к входу, кремовая рубашка рвётся под натяжением сгорбленной спины. Арсений плачет тихо, чуть шмыгает носом, и Антон замирает на пороге, осознав, как хочет сбежать прямо в этот момент. Именно сейчас Антон не чувствует никаких сил подойти ближе, сжать Арса в своих руках — Антон боится, что сил не хватит грести самому и выгребать за Арсения, но вместе с тем чудовищный стыд накрывает с головой. Арсений бы подошёл, Арсений бы нашёл силы и что-то сказал, но Антон на ватных ногах делает шаг назад, надеясь, что Арсений его не слышал. Спустя несколько минут Арсений появляется в холле — в своей глупой колючей жилетке, с рюкзаком на плечах. Улыбается, сразу извиняясь за задержку. Арсений что-то спрашивает о классной, и Антон отвечает невпопад, вышагивает рядом, пытаясь незаметно заглянуть в лицо, но там ни следа слёз. Солнце удачно сверкает в закате, и Арсений подставляет расслабленное лицо его лучам. Антон думает, что если бы Арс хотел, то рассказал бы всё сам.

после долгих ночей

 — Он снова уехал. Антон бы не хотел это слышать. Вернее, Антон рад, что слышит это не от самого Арсения, а от его сестры, которая какого-то чёрта караулит его у входа в университет. Со стычки и странного разговора на баскетбольной площадке проходит неделя, и Антон неожиданно для себя оказывается благодарен Паше, который освободил его от учёбы на это время. Закрывшись в комнате, Антон немного приходит в себя после встречи с Арсением, набирает заказов на линкедине по горло и усердно старается выбросить из головы ушат воспоминаний. И каждая деталь прошлого кажется лживой, будто собственный мозг искажает всё, за что Антон может чувствовать стыд — Антон себе перестаёт верить, оставшись наедине с половиной правды, так и не понимая, что чувствовал Арсений в школьное время.  — Мне похуй, — бросает Антон, проходя мимо приставучей девушки.  — Или делаешь вид, что похуй? — не унимается она, семеня за ним, даже входит в корпус.  — Что ты хочешь? — не выдерживает Антон, разворачиваясь к ней лицом — девушка едва не врезается в него, но быстро приходит в себя, грозно смотря исподлобья.  — Чтобы вы поговорили, — требует она, и Антон думает, что вполне может сказать, что просто её не слышит с высоты своего роста.  — Мы говорили, результат ты видишь, — решает ответить нормально.  — Петушиные бои это не разговор, — парирует она, раздражая Антона.  — А ты сама умная, да? Пришла защищать…  — Завались, — грубо перебивает, и Антон даже слушается, умолкнув. — Вы оба, сраные умные, не видите, что друг другу только проблемы создаёте. Один съебался в жопу мира, только бы доказать родителям, что он невъебенно хороший сын, — Антон хмурится — и она упоминает родителей. — А второй семь лет сидит вздыхает над своим веником, — Алёна (если Антон правильно помнит) как-то ненавистно смотрит на его шиповник, что уже успел расцвести — Антону неловко от ярко-розовых пятен в чёлке.  — А ты что следила? — цокает Антон, пытаясь хоть как-то держаться.  — Я с ним хоть говорила, — мрачнеет Алёна. — Ты знал, что он из эконома ушёл, поругавшись с родителями? Поступил в актёрку и сопел мне часами в трубку, что уже сто раз пожалел, что повёлся, — вываливает она. Антон больше ничего не слышит. Его Арсений, который щёлкал упражнения по математике, тащился от любых сложных примеров — Арсений хотел в этот сраный университет, Антон был уверен в этом, но Алёна одной правдой рушит наивный мир Антона. Сколько из того, что делал Арсений, было его желанием? Может, странные мысли, что настоящий Арсений существовал только в его квартире, не были такими уж и странными?  — Это родители отправили его в Москву? — спрашивает Антон на выдохе.  — Не знаю, честно, — недовольно отзывается она. — Мне было тогда едва пятнадцать, Арсений не сильно со мной общался, но я часто слышала, как родаки с ним на кухне ругались, — Алёна мякнет, понимая, что Антон как минимум готов её слушать. — Они у нас немного строгие, — неловко пожимает плечами, — плюс, у Арсения есть какой-то прикол с тем, чтобы быть лучшим. Бля, — она устало выдыхает, потирая лоб. — Понимаю, что тебе тоже пришлось хуево, но Арсению действительно жаль, что всё так случилось.  — Он мог со мной связаться… — Антон сам знает, что это только глупое оправдание, поэтому даже не продолжает.  — А ты? — фыркает Алёна. — У всех хуйня в жизни происходит, но разница в том, что вы оба не хотели делать первый шаг. Антон молчит, устало трёт глаза. Больше всего сейчас хочется собрать все вещи, что напоминают ему об Арсе — жаль, что бывший белоснежный пиджак уже выбросил, и составить карту воспоминаний — наверняка, она ограничится метрами его старой квартиры. И может быть «Лакуна» сотрёт Арсения из его памяти, Антон проснётся утром в своей комнате без венка и сожалений — но его сумасшедший, юный и смеющийся Арсений точно сможет спрятаться где-то в закромах его памяти, залезет в детские, явится ему вместо других — разве возможно забыть его?  — И что теперь? Искать его в Москве? — растерянно спрашивает Антон, зажмуриваясь.  — Ты блять пересмотрел ромкомы? — устало выдыхает Алёна. — Позвонить не вариант? — насмешливо предлагает, и Антон насилу улыбается. Было бы это так легко. Антон скомканно прощается с Алёной, напоследок выпросив её номер телефона — сам не уверен зачем, но свой человек в тылу «врага» ему нужен. Паша встречает его ушатом замечаний к разделам диплома, и Антон на некоторое время забывает о дамокловом мече, что нависает над ним угрожающе. В какой-то момент Антон невольно доходит до мысли, что благодарен Арсению — вряд ли круг его интересов бы свёлся к программированию, но в ровных кодах программ оказалось легко и просто, в отличие от сложных хитросплетений людей. Антон за многое может сказать Арсению «спасибо» — начиная от первой влюблённости и чувств, заканчивая всем, что пережил после отъезда. Паша, довольный его работой, отпускает домой, привычно хлопает по плечу и просит к следующей неделе закончить практическую часть. Антон не обещает, боясь за исход разговора, и Паша понятливо хмыкает, но ничего не говорит. Антон добирается домой на автопилоте. Мама обслуживает нескольких клиентов, приветливо кивая Антону, что пробирается к лестнице за прилавком, что ведёт к квартире.  — Всё хорошо? — шепчет мама, отвлекаясь на секунду. Антон только кивает, выдавливая улыбку, и тянется наверх. На кухне тихо, ещё тепло от готовки — Антон каждый раз удивляется, как мама успевает и в магазине, и дома, но с какой-то странной нежностью берёт из пухлой эмалированной миски гороховый пирожок. Их любил больше всего, пока Арсений кривился и выпрашивал один из сладких — с домашним вареньем.  — Антон, — мама робко зовёт, оставаясь на пороге. — Чего ты хочешь? Антон поднимает взгляд, растерянно смотрит, не зная, что ответить. Такой простой вопрос ставит в тупик, и Антон пытается вспомнить, хотел ли чего-то за эти семь лет. Стать кем-то крутым, просто чтобы доказать Арсению, на что он способен — такая глупость, что Антон едва не смеётся. Он стал кем-то без Арсения, и смысла в этом ничтожно мало — никакого облегчения это не принесло, только ещё больше болит, стоило увидеть взрослого не-его Арсения.  — Хочу чтобы было спокойно, — устало просит Антон, и мама понимающе кивает.  — Тебе будет спокойно без него? — Антон едва успевает дослушать вопрос, но уже знает для себя ответ. Он выразительно машет головой, снова чувствуя позорную слабость, что вот-вот расплачется. Пирожок из рук возвращается в миску, иначе Антон грозится раздавить его в ладони от того, что хочется сжать кулаки.  — Ты уже такой взрослый, — мама подходит ближе, и Антон стремится обнять её. — Сделай это для себя, хорошо? Антон жарко кивает, сжимая маму в объятиях, едва не теряет её в длинных руках. Антон осознаёт, что мама готова ему простить всё, и что бы Антон не сделал — мама примет любое его решение. Внизу слышится перезвон входного колокольчика и голос нового клиента, мама спешно отстраняется, незаметно смахнув слезу, и напоследок гладит щетинистую щеку. Мама уходит, оставляя Антона одного. Телефон в кармане джинсов тяготит, и на последних крохах смелости Антон набирает знакомый номер. Слышит длинные гудки, слабо надеется, что Арсений в приступе сучливой обиды трубку не возьмёт, но на том проводе что-то скрипит, и голос Арсения ужасно знаком.  — Слушаю, — у Антона сердце бьётся сильнее, ладони потеют, но Арсений больше ничего не говорит, позволяя Антону вдоволь намолчаться.  — Ты в городе? — Антон безмолвно ругается, стуча кулаком по собственному лбу — не нашёл ничего лучше, чем притвориться придурком.  — В городе-герое, — отзывается Арсений неожиданно шутливо.  — Как ты заебал, — выдыхает Антон, хочется смеяться — вот Арсений такой, ничуть не изменился, но Антону всё ещё страшно, что семь лет оказались слишком большой пропастью, и Арсений теперь незнакомец.  — Я никого не ебал, — легко отвечает Арс и умолкает дальше.  — Давай поговорим, — решается Антон, сглатывая ком в горле.  — Я в Москве, — уже серьезно проговаривает Арс, упуская шуточки.  — Я приеду, — Антон решает за секунду, прикрывая глаза. — Если пустишь переночевать, то приеду, — добавляет и ждёт ответа, но Арсений молчит, заставляя Антона думать, что уже слишком поздно.  — Хорошо. Антон не переспрашивает, только бормочет, что ещё напишет, когда точно сможет приехать в Москву — безумие! — и Арсений оставляет его без слов, заканчивая звонок. Антон отстраняет телефон от уха — мокрый экран — и понемногу выходит из состояния аффекта.

только губы непокорные

Антон кутается в ветровку теснее, пытаясь укрыться от сквозняков, что всегда сопровождают вокзалы. Его поезд прибыл в Москву всего десять минут назад, но Антон уже успел пожалеть — длинная дорога в поезде, неприветливые попутчики, санитарное состояние внутри и обязательно противная проводница, которая долго протирает поручни и готовит чай — в общем, стандартный рашн трип. И Москва встречает Антона неприветливо, холодным ветром и укутанным в серые облака небом. Арсений тоже должен его встретить, и Антон по договорённости пишет смску за несколько минут до приезда, уговаривает, что сам сможет добраться до выхода, и не нужно его встречать прямо под вагоном. По правде, Антон топографический кретин — путается в номерах и направлениях, смиренно бредёт за потоком шумной толпы, которая каким-то чудом выкидывает его на улицу. Антон оглядывается вокруг, надеясь увидеть знакомую макушку, и вокруг столько цветения — Антон теряется в этом муравейнике, вглядываясь в лица прохожих, что хмуро посматривают на потерянного парня.  — Антон! — раздаётся сбоку, и Шастун сразу поворачивает голову — Арсений пробирается к нему сквозь снующий поток. — Прости, пришлось парковаться через пару улиц, — к концу предложения немного тухнет в своём запале, но выглядит в общем спокойным.  — Привет, — кивает Антон и на миг задумывается — и решает всё же протянуть раскрытую ладонь, показывая, что действительно приехал говорить. Арсений чуть улыбается, пожимает в ответ, но спешно отпускает, пряча руки в карманах весенней куртки. Он кивает в сторону улицы, где оставил машину, и Антон поправляет сползшие лямки рюкзака и идёт следом. Вышагивать по Москве Антону кажется странным — город тут ни при чём, скорее вышагивать рядом с Арсением странно. Антон косит взгляд, чтобы едва рассмотреть: он заменил свои извечные широкие брюки на узкие джинсы, что обтягивают бёдра и наверняка натягиваются сильнее, стоит Арсу сесть — интересно, он всё ещё любит закидывать ногу на ногу? Под курткой не видно, но вряд ли там рубашка — кажись, юношество отбило в нём всю любовь к классике, поэтому Арсений сейчас в чём-то вырвиглазно-необычном с рисунками то ли драконов, то ли змей.  — Ты сказал на машине, — прокашливается Антон перед тем, как сказать. — Давно водишь? — хоть какой-то диалог пытается построить, и Арсений его вопрос поддерживает, чуть поворачивая голову к Антону.  — Едва год, — пожимает плечами Арс и со смешком продолжает. — Пока никого не сбил, — Антон нервно улыбается, надеясь, что его за эти дни в Москве не собьют.  — Купил машину? — невзначай интересуется, и Арсений сразу же возражает.  — Нет, друг заставил сдать, да и машину одолжил на сегодня. Антон чуть кивает, мрачнеет, надеясь, что Арсений этого не заметит. Его «друг» странно ёкает в груди, но Антон себя успокаивает тем, что они не были друг другу обязаны клятвами верности. Впрочем, Антон тогда и сам грешен — короткие отношения «на пробу» всё ещё грызут совесть тем, что пытался попросту заменить Арсения другим человеком. Одолженная машина стоит у обочины продуктового магазина, Арсений снимает рекламку, которую уже успели запихнуть под дворники, и щёлкает сигнализацией. В салоне тепло, Антон растирает ладони о бёдра, пытаясь согреть, коленями упирается в бардачок и смотрит в боковое окно, чтобы хоть куда-то деть взгляд.  — Держи, — раздаётся сбоку, и Антон поворачивает голову — Арсений протягивает батончик сникерса, смотря в глаза. — На квартиру ещё ехать и ехать, а ты ещё явно не завтракал, — бормочет Арс и бросает батончик на ноги, перехватывая ключи. Больше Арсений не говорит, заводит машину, и пока мотор протяжно гудит, успевает пристегнуться, косо посматривая на Антона — тот догадывается, что сейчас будут душнить, и пристёгивается тоже. Арсений заглядывает в боковые зеркала, выруливая из ровного ряда стоящих на обочине машин, и едет тихо-ровно, ловко переключая передачи. Антон стремится чем-нибудь занять рот — желательно разговором, но голодный желудок урчаще протестует, и Антон разрывает упаковку, откусывая большой кусок. Карамель липнет к зубам, орехи сразу застревают во всех ямках, и Антон широко пережевывает, посматривая на то, как Арсений ведёт машину двумя руками.  — Дед, — бурчит себе под нос, запихивая останок батончика, и Арсений намеренно или нет игнорирует придирку. Антон откидывает голову на сидение, поворачивается к окну, чтобы наблюдать за Москвой — тот же родной город, только увеличенный в масштабе один к Антон-тебе-тут-не-место.  — Далеко снимаешь? — интересуется Антон, устав от пейзажа сплошных домов за окном.  — От дома очень далеко, — отвечает Арс, явно в настроении шутить свои шутки, но молчание Антона заставляет ответить нормально: — От центра очень, к работе ещё нормально, — проговаривает спокойнее — Антону аж чешется спросить, что за работа. — Только я с друзьями живу, так что не пугайся, — предупреждает Арсений, и Антон ещё больше настораживается.  — Какими друзьями? — вырывается раньше мысли.  — Не ревнуй, — хмыкает Арс, и Антон смущенно тушуется, снова утыкаясь в окно. Квартира Арсения оказывается в простеньком дворе — Антон ожидал энные высотки, но на деле обычная четырнадцатиэтажка, что совершенно копирует в своей планировке каждый дом во всей России. Арсений паркуется под подъездом, и Антон перехватывает лямки рюкзака, выходит из машины и невольно задирает голову.  — Лифт работает, не ссы, — отзывается Арсений, и Шастун чуть кивает, хлопая дверцей машины. Антон не против подняться пешком (даже на нужный двенадцатый этаж), только бы оттянуть момент разговора, но Арсений вызывает лифт, блуждая взглядом по стёртой краске на стене. Лифт тесный, что приходится прижиматься плечами, и Антон чуть глубже тянет воздух — вне запахов лифта слышится сам Арсений, но уже не море.  — Дома только Серёжа, тебе придётся с ним познакомиться, а вечером ещё придёт Антон, — инструктирует Арсений, доставая ключи от квартиры. Какой ещё Антон так и крутится на языке, но тот самый Антон язык за зубами держит и проходит за Арсением в квартиру. Даже дышится легче — квартира обычная, без джакузи посреди гостиной как у Маши Васнецовой, но количеству обуви в прихожей она бы точно позавидовала.  — Привет, — Антон не успевает разогнуться, расшнуровав кроссовки, как перед ним уже тянется рука — низкорослый мужчина, что наверняка и есть Серёжа. — Антон, да?  — Ага, — кивает Антон, пожимая ладонь. — Приятно познакомиться, — бормочет Антон, выглядывая Арсения, что уже скрылся где-то.  — Ты проходи, у нас тут немного коммуналка, но на пару дней сойдёт, — он добродушно тянет за предплечье, хотя едва достаёт до плеча, и Антон смиренно ступает за ним на кухню, где Арсений уже шуршит утварью, заваривая чай. — Чё, вас оставить или разбавить кислые лица своим великолепным присутствием? — вопрошает Серёжа, и Антон неловко пожимает плечами, надеясь, что Арсений разберётся.  — Сергуль, дуй к себе, — советует Арс, щёлкая кнопкой чайника. Он тяжко выдыхает, будто надеялся остаться, и Антон несмело улыбается ему — в ответ подмигивают и легко хлопают дверью, погружая кухню в неловкую тишину. Шумит чайник, батарея булькает, цокают часы, которые Антон не видит за своей головой, усевшись на табуретку у входа. Арсений в этом окружении кажется лишним элементом — будто пазлик из другого набора, что случайно попал в коробку с пазлом уютной бабушкиной кухни. Арсений был нужным на его кухне — в растегнутой рубашке, с разворошенными волосами и кривым бутербродом в руках, но Антон вдруг понимает, что глупо сожалеть за тем Арсением. Время ушло, квартира уже не его, и юный Арсений должен остаться там, вместе с обидами и прочим. А перед ним новый — знакомо-незнакомый, что не растерял старые черты, набрался новых, и Антон может только принять эти изменения.  — Арс, — Антон игнорирует чашку, что опускается перед ним на стол, обдавая паром, больше интересует Арсений, что опускается перед ним на стул. — Как… Что случилось с тобой за эти семь лет? — Антон сглатывает, выражая вопрос, что сейчас его интересует больше, чем копания в том самом дне цветения. Арсений смотрит в глаза, уголки его губ знакомо дёргаются в улыбке, и Антону немного легче.  — Странно вспоминать всё, что случилось, — хмыкает Арс, вытягивая брови. — Если коротко, то я правда тогда поступил в эконом, думая, что я всем всё смогу доказать, но закис там так, что первый курс едва дожил, — Антон молчит, позволяя паузе продержаться столько, сколько нужно Арсению, чтобы собрать мысли. — На втором познакомился с девушкой, — Арсений стреляет глазами, подмечая, что Антон чуть поджал губу, но тут же покраснел, вызвав усмешку. — Она увлекалась театром и как-то смогла меня втянуть. Я никогда не думал, что мне понравится — но я бежал на репетиции, жил от одной к другой, едва высиживая пары. Я впервые почувствовал, что занимаюсь действительно тем, что мне нравится, — Антон невольно тускнеет — ему наивно казалось, что Арсений всегда делал то, что искренне хотел, но даже занятие баскетболом теперь под вопросом. — И к концу второго я уже забирал документы, чтобы подать в театральное. Уже в Питер, — Антон удивлённо таращится на Арсения, что явно доволен такой реакцией, улыбаясь чуть грустно. — Да, я почти всё это время жил в Питере, сбежав из Москвы, что меня на тот момент очень заебала. Арсений снова умолкает — даёт время Антону уложить всё, что успел вывалить. Тянет чай, едва смочив губы, и Антон отмирает, притрагиваясь к кружке тоже — фруктовый вкус очень знаком.  — И что дальше? — пытается сдержать интерес Антон.  — Поступил, — кивает Арс. — В Питере оказалось как-то легче, будто я действительно начал жить сам, да и город больше по мне. Там и с Серёжей нашёлся, — он кивает в сторону двери, чуть улыбаясь. — Он тогда уже забил на учёбу, перебивался от юмора к юмору и выцепил меня из небольшой труппы, в которой мы играли спектакли, где зритель мог в любой момент менять ход сюжета, — Антон даже не дышит — ему внезапно хочется увидеть это своими глазами. — Серёжа давно хотел собрать какой-то коллектив и попробовать полноценную импровизацию.  — Как юмор? — перебивает Антон. — Вроде тех американских шоу?  — Вроде того, — едва смутившись кивает Арсений. — В общем, мы ещё нашли Антона и начали выступать в клубах, понемногу появились постоянные зрители, расширили игры, — перечисляет Арс, игнорируя восхищенный взгляд Антона. — Короче, доигрались до того, что я уже и универ закончил, парни вообще старше меня, и мы пиздец хотели, чтобы это вышло дальше питерского клуба.  — И вы переехали в Москву? — догадывается Антон, но Арсений возразительно машет головой.  — Не совсем. Серёжа был хорошо знаком с питерским камеди и как-то смог затащить на наше выступление какого-то — это я тогда так думал, — смеётся Арсений с собственной наивности, — важного хрена с Москвы. Потом оказалось, что это продюсер с ТНТ…  — Ты серьёзно? — восхищенно перебивает Антон, таращась на Арсения, что совсем смущается — знакомая краснота пробивается. — Вы чё, попали на телек? Антон не замечает, что невольно подаётся вперёд, второй мыслью доходит, что такой невероятный успех Арсения ничуть не болит ему внутри — наоборот, он действительно рад, искренне, что Арсений смог найти своё место.  — Нет, Антон, — Арс выдыхает, сожалеюще хмуря брови. — Нам сняли эту хату, подкинули ещё такую же труппу с Воронежа, но забраковали уже второй пилот, — Антон немного гаснет, но не перестаёт смотреть на Арсения, что понемного растекается сожалением. — Я… Я не знаю, получится ли что-то из этого, но парни так горят, что мне уже страшно давать заднюю, — Арсений будто сознаётся в собственном страхе — едва не впервые, и Антон сглатывает, пытаясь подобрать слова, что могли бы поддержать. Но слов не находит — а стоило читать те книги, чтобы иметь хоть какие-то слова.  — А ты? Кхм, — он неловко кашляет, пытаясь перевести тему. — Что у тебя? — Антон немного зависает, пытаясь переключиться на себя, и мешкается — что ему рассказать?  — Я — ничего, — хмыкает Антон, криво улыбаясь. — Остался дома, поступил на програмную инженерию, — Арсений удивительно брови вытягивает — кто бы мог подумать тогда. — На маге доучиваюсь, немного работаю на фрилансе. Маме иногда в цветочном помогаю, — Антон умолкает, чувствуя себя настоящим лохом. Оба молчат — часы цокают, колонка гудит, подыгрывая радиатору.  — Как ты себя чувствовал? — тихо спрашивает Арсений. Антон невольно улыбается — вот Арсений сам спрашивает, как он себя чувствовал, сожалеет, изгибом бровей просит прощение, но Антон не чувствует ни лёгкости, ни триумфа, хотя все семь лет стремился к этому моменту чужого признания. Антон уверен, что сделал ошибок не меньше, но укрылся юношеским максимализмом, закрыл глаза на чужие чувства, выставив на передний план только себя.  — Мне было плохо без тебя. Особенно в школе. Чувствовал себя брошенным, — короткими фразами сообщает Антон.  — А я одиноким, будто потерял якорь и теперь меня штормит по городам, — сознаётся Арс. — С Москвой же вообще не срослось, ходил-задыхался, когда забрал документы с эконома, думал вернуться домой, но… Испугался, что вернусь ни с чем, — Арсений отводит взгляд, рассматривая утварь кухни.  — Я не хотел тебе звонить, потому что думал, что я тебе больше не нужен, — Антон словами надеется вернуть его взгляд на себя, но Арсений упрямо смотрит в сторону — Антон видит только смешной нос, за который когда-то кусал.  — Я не хотел тебе звонить, потому что боялся втянуть тебя в своё болото, — Арсений чуть улыбается — печально, что солнце за окном подыгрывает ему светом. — И был прав, — Арсений смотрит в глаза, и у Антона щекочет под рёбрами знакомым ощущением. — Без меня ты стал невероятным. Арсений улыбается так, как в раздевалке той школы, и Антон вот-вот попросит его поцеловать. Арсений будто возвращается во времени, только с годами потерял свои рубашки-ракушки, в которых прятался.  — И несчастным, — последнее сожаление пробивается в Антоне, прорастает сильнее шиповника, но улыбка лёгкая, почти такая же.  — Прости, Антон, — Антон только кивает, прикрыв глаза на секунду, чтобы с новым вдохом произнести тоже:  — И ты прости. Оба знают, за что просят прощения и что прощают — оставляют в прошлом молчание, недосказанности и прочее. Антон понимает, что со временем они вернутся к разговору о прошлом, чтобы окончательно заполнить пробелы и отпустить всё как взрослые люди.  — Я уже один раз решил за двоих, теперь говорю как есть, — Арсений всё ещё улыбается, и пусть слова даются тяжело. — У меня нет стабильности, нет уверенности в завтрашнем, есть только два друга и сопливая перспектива попасть в телек. Но мы можем прогореть, и я вернусь в Питер. Готов ли ты быть со мной таким? — Арсений проговаривает всё спокойно, но Антон странным образом чувствует его волнение. Что-то легко щёлкает на затылке. Антон молчит, смотря на Арса, медленно тянется едва дрожащей рукой к затылку и пальцами цепляет зелёные ветки. Цветущий шиповник странно смотрится в руках, Антон недоверчиво рассматривает розовый цвет, невольно гладит ярко-зеленые листья. И это весь смысл цветения? Сидеть на кухне московской квартиры, сжимая цветы, что неволей заварили всю эту кутерьму? Антон поднимается из-за стола, продолжая сжимать в руке цветы. Вслепую открывает дверцу тумбы под раковиной и не ошибается, найдя там полупустое мусорное ведро.  — Я второй раз тебя не проебу, — Антон с удовольствием выбрасывает ненужное, сразу же пальцами зарывается в собственные волосы, наслаждаясь ощущением. — Что-то придумаем. Арсений смотрит на Антона — взрослый, уже давно не тот мальчишка, что любил его, это уже мужчина, который возможно полюбит его снова. У Арса опадают нарциссы — падают одинокими лепестками, мажут по лицу нежностью, и Антон подходит ближе, бережно стягивает лепестки с волос. Арсений целует подставленную руку, трётся щекой о кисть и всхлипывает. Антон помнит свой долг прошлого — вжимает его голову в свой живот, чтобы плакал спокойно. Теперь Антон не хочет бежать.