ты не верь цветам

Антон часто волнуется. Перед матчами, когда команда смотрит на него взглядом «мяч тебе в жопу, если не отдашь пас» — и только Арсений смотрит спокойно, едва подмигивает и целует в тесной кабинке туалета. И перед контрольными по матеше, хотя после занятий с Арсением его оценки немного улучшились. И когда Аня приглашает его гулять после школы, а Антон выдумывает сто оправданий — хотя по правде у него прогулка по собственной квартире с Арсением. В общем, Антон волнуется часто — и всё волнение всегда по касательной проходит через Арсения. А как не волноваться — рядом с ним всё «не такое». Воздух не такой свежий, без тонких ноток наверняка папиного одеколона; солнце не такое яркое, без тёплых губ на щеке. Комната не такая — пустая, холодная. Антон даже столом не пользуется, отдав целиком и полностью Арсению, не трогает священный порядок стопок, тетрадей и ручек, только цепляется за него взглядом, когда на выходных дописывает домашку на коленке. И сам Антон рядом с ним не такой — слишком длинный, тощий, ушастый. Несуразный, глупый — это Арсений ладный, собранный, накрученный часовой механизм, который всё и везде успевает, даже суп ест красиво, не сёрбает, это у Антона с ложки бежит красными каплями по подбородку. И вот такой! Такой! Такой! Арсений — каждое слово глубоким вдохом, будто лёгкие это два бездонных резервуара, в которых никак не поместится ни воздух, ни вся влюблённость к Арсению. Тот ходит к нему домой едва не каждый день, смотрит на него, целует нос, ластится на кухне, когда Антон готовит фирменные бутерброды. Антон всё прощает, даже то, что Арсений нагло кусочничает, воруя кружки сырокопчёной колбасы, — взамен его кусают за ухо. Они целуются на кухне — Арсений на вкус сырокопчёная за пятьсот рублей, но на деле бесценный, самый лучший. И сейчас Антон волнуется, смотрит на обычный новенький станок в пластиковом колпачке, будто бритва ему угрожает расправой. А всего-то Антон хочет побриться. Не лицо — там не растёт ничего, как бы Антон не пыжился и храбрился, а пах. Безбожно и полностью, чтобы как попа младенца! Сбрить бараньи кудри, чтобы Арсений не зарывался носом — Антон аж замирает, чувствуя, как член заинтересованно дёрнулся от воспоминаний. Арсений сосёт ему — до сих пор не верится, зато хорошо снится, так что утром приходится раздрачивать проблему в душе, благо мамина комната далеко. Арсений не сосёт — орально ласкает, хотя это и звучит смешно, но Антон с щемящим чувством вспоминает, как шевелятся кудри на лобке от тяжких вздохов, как сопит нос-кнопка, как мягко целуются потом саднящие губы. Сам Арсений не даётся — только большой ложкой и дрочить, но и это Антону отдаётся странным, щемящим теплом. Арсения хорошо вдавливать телом, кусать за ухом и надрачивать, спустив форменные штаны — Арсений в паху гладенький, что подушечки пальцев покалывает воспоминаниями. Арсений до смешного не даёт снять ни рубашку, ни брюки, и Антон находит это одновременно странным, будто Арсений смущается, и трогательным, будто рубашки-брюки это его вторая кожа, что пахнет стиральным порошком, одеколоном и мнётся складками от каждого прикосновения. Арсений говорит, что ему так хорошо — Антон не сомневается, Арсений врать не будет. Антон трясёт головой, скидывая липкие от возбуждения мысли с основной ветки, и хватается за бритву, глубоко выдыхая. Мама до вечера у подруги, так что никто не ворвётся в ванную, опозорив его стыдом с ног до головы, поэтому Антон без опаски стягивает трусы — свободные семейники падают в ноги, и Антон неловко переступает через край, отпихивая ногой позорное бельё — упаси Боже, Арсений их увидит, это же не круто. Запоздалая мысль почитать в интернете «как это делать» настигает Антона, когда он сидит голой задницей на бортике ванной и щедро размазывает пенку по животу и лобку, пачкая сразу всё — и руки до локтя, и бёдра, и член. Лепить из пены шапочку для члена вроде глупость, но Антон это делает — никто же не узнает об этом, но всё же переключается на основное задание, пенными руками хватаясь за бритву. Волосы не зубы — отрастут, Антон себя успокаивает и вслепую (из-за количества пены едва ясно, где пупок) проводит бритвой вверх. Волоски цепляются за бритву, заставляя шипеть сквозь сцепленные зубы, но выбритый просвет вроде гладкий. Антон выдыхает, нашептывая мантру, что всё ради Арсения, и суёт станок под струю воды (та течёт бесцельно, и хорошо, что мама не слышит это расточительство). Проведя бритвой ещё несколько раз, Антон откидывает её на бортик, соскальзывая вниз. Руки пачкают кран пеной, пытаясь переключить с крана на лейку, и Антону наконец удаётся нехитрая манипуляция. Вода сгоняет пену густыми потоками, Антон осторожно смывает её, шипя от неприятного ощущения — в некоторых местах мелкие ранки кровоточат, где-то остались тонкие волоски, где-то ещё целыми клочками. Брить поверх ран Антон боится, поэтому наскоро смывает остаток, вымывает кран и ванную от пены и волос и вылазит на коврик. Операция провалилась — мало того, что неприятно и больно, так ещё и по-уродски, и снять перед Арсением штаны Антон не решится ещё несколько недель.

×××

— Что такое? — вопрошает Арсений, заглядывая в глаза. Антон, вцепившийся в домашние штаны как в спасательный круг, смотрит на Арсения испуганно, ошалело, не ожидая, что придя со школы, Арсений сразу потянется к антоновым штанам, пусть они и не виделись целые выходные. — Я тороплюсь? Прости, — виновато отзывается, отходя назад. И Антон чувствует, как холодеет в груди — Арсений неловко переминается с ноги на ногу, хватает сумку с пола, чтобы занять руки, и вытаскивает учебники. Сгорбленная спина выделяет острые холмики позвонков, которые виднеются сквозь тонкую ткань рубашки, и Антону чешутся подушечки пальцев провести по ним от шеи и к копчику. — Арс, — у Антона голос сиплый от эмоций, что имя похоже на тонкий собачий лай. — Арс, я… — сознаться, что сделал глупость, и пах теперь похож на облезлого пуделя, или соврать? «Нет, Арсений, я не хочу» — это же ложь, которая острыми колышками вобьётся ему в сердце. — Не оправдывайся, Антон, — Арсений улыбается — так фальшиво, что Антону ещё сильнее стыдно. — Эм… Это же не обязательно, — он пожимает плечами, раскладывая книжки ровными стопками. — Я просто думал, что тебе нравится… — Нравится! — торопливо тарахтит Антон, качая головой для убедительности. — Очень нравится, Арс! Арсений неловко смеётся от простой искренности, прикрывая улыбку ладонью (глупая привычка, которую Антон не любит), и снова смотрит на Антона тепло, выпрямив спину — драконий хребет снова спрятался под тканью рубашки. — Ты что-то скрываешь, — констатирует Арсений, складывая руки на груди, щурит глаза, выискивая на лице Антона неопровержимые доказательства — вот шея покрылась пятнами, вот взгляд забегал. — А-ну признавайся, — Арсений подходит ближе, упираясь ладонями в грудь Антона — в ладошке не сердце, а дикий воробей, что уселся на ладонь и трепещет крылышками. — Ничё не скрываю, — бурчит Антон, накрывая ладони на собственной груди, пятится назад к кровати, куда его толкает Арсений. — Я же упаду! — не успевает крикнуть, как оказывается в лежачем положении. Арсений молча усаживается на острые коленки Антона, сжимая тонкими пальцами бёдра, чем заставляет Антона заметно дёрнуться. Так, что растянутая футболка, которая помнит все бутерброды в пятнах кетчупа, немного задирается, оголяя живот. — Ты что сделал? — спрашивает Арсений, уцепившись взглядом за гладкую кожу живота — там, где тонкие волоски тянулись к кромке штанов, уже ничего. — Ты побрился? — беззастенчиво цепляя футболку вверх. — Ну, побрился, ничего интересного, ты же бреешься, — бурчит Антон, пытаясь прикрыться, но Арсений протестует, проходясь кончиками пальцев по гладкой коже. — Ох, — Антон не сдерживает вдох, и под пальцами Арсения трясётся живот. — Щекотно, — оправдывается он, но член уже заинтересованно дёргается. — Зачем? — спрашивает, но руку не убирает — гладит кожу, указательным ныряет в пупок, улыбается, что у Антона сил нет протестовать. Это так слишком, на грани смущения и смеха, но Арсений настолько сосредоточен, что Антон позволяет себя в открытую лапать. — Ну, я подумал, что тебе будет… — Антон выламывает брови, стоит Арсению наклониться вниз и широко лизнуть от бока к боку. — Будет приятнее, — тяжело выдыхает, чувствуя холодок от следа слюны. — Глупый, — Арсений целует прямо в мягкий живот — там не жирок, а запас на будущее. Антон прощает ему обзывательство. — Чмок в пупок, — хихикает Антон, уцепившись за глаза Арсения — тот снова уселся на колени, держась за бёдра. — И если я глупый, то ты чмошник. — От слова «чмокать»? — догадывается Арсений, и Антона снова разрывает — Арсений даже тупую шутку легко подхватывает. — И всё же, — не унимается Арс, тянет на себя штаны — слабая резинка соскальзывает на тазовые косточки, — ты что весь-весь побрился? — Арс-Арс, — торопливо бормочет, хватаясь за шлёвки. — Там, короче, не всё так… гладко, — на силу улыбается Антон, виновато смотря. — Ну, я впервые, — объясняет дальше, тушуясь под внимательным взглядом. — Короче, говняно получилось, поэтому… — Дай глянуть, — перебивает Арсения, совсем убирая руки, чтобы Антон добровольно сдался. — Там всё плохо, — возражает Антон. — Ты себе член отрезал? — Нет. — Тогда всё хорошо. У Арсения глаза удава Каа — Антон, кажется, загипнотизированный, поэтому убирает руки, тянет их к лицу, чтобы закрыть глаза. Остаётся только чувствовать — как Арсений стягивает штаны до колен, по ходу царапая бёдра, а потом и бельё, обнажая привставший член. Антон ждёт — секунду или минуту — а потом решается открыть глаза, запустив ладони в спутанные волосы. Так смотрят на щенков, которых выбросили на обочине. На котят в ведре. На упавший шарик мороженого. Печально, в общем. — Я предупредил, — оправдывается Антон, чувствуя собственную ущербность как никогда сильно. — Ты дурень, — хмурится Арсений. — Как ты брился? Ощущение, что ножом соскребал. Ещё и поцарапался, — сокрушается, и совсем очаровательно выпячивается губа. — Рукожоп, — констатирует Антон, пряча лицо в изгибе локтя. Стыдно — буква «о» растягивается длинной, назойливой сиреной в голове, и Антону кажется, что кожа в изгибе локтя сейчас обуглится от горящего лица. Арсений молчит, сползает с колен, и Антон уже рисует в голове комиксы, как он уходит — обязательно флэшбеки в чёрной рамке, крупным планом прорисовка презрительного взгляда и кадр с Антоном, где он один комочек на огромной кровати. Но реальность другая, в ней Арсений тянет за край штанов, стягивая полностью, и Антон едва понимает, что происходит, поднимает глаза на Арсения — тот всё ещё в коконе школьной одежды — и ёжится от мурашек. Арсений мягко тянет и бельё, скидывая вниз, касается коленок, обхватывая пальцами — коленные бокалы держит за ножки — и разводит в стороны. — Эй! — протестует Антон, сводя ноги вместе, и хватается за его запястья. — Что ты делаешь? Тебе разве не противно? — Из-за чего? — Арсений выворачивает руки, чтобы обхватить пальцами антоновы ладони. Антон всё ещё лежит, согнув ноги в коленях. За ними, как за стенкой, прячется полностью одетый Арсений, держится за его руки, и трогательно укладывает голову на правое колено, упираясь подбородком. — Ну, — растягивает как дешёвую жвачку, намотанную на палец. — Я похож на облезлого пуделя. И на идиота, — Антон похож на пуделя разве скулящим лаем, но Арсений только выдыхает через рот, сдувая челку со лба, и смотрит на Антона мягко-мягко. — На идиота немного похож, — соглашается Арсений. — Но только из-за мысли, что мне будет противно. Я ж понимаю, что ты хотел побриться ради меня — хотя не одобряю такое издевательство над собой, — Арсений немного смущается сам, щекочет ладони кончиками пальцев. — Ну, оно отрастёт, — Антон пытается рывком усесться, но терпит поражение — силушки не хватает, и Арсений, смеясь, помогает ему, потянув на себя. Стыкуется МКС — Антон мягко касается губ Арсения, совсем легко, чтобы закрасить румянцем щёки, зажечь искорку. На пробу проводит языком по нижней губе — они у Арсения тонкие, ниточками вяжут улыбку, но на вкус немного кислые от яблочного мармелада, которым угостился на кухне. Антон вообще не целуется, а лижется — так говорит Арсений, но не с жалобой, а с придыханием, когда Антон извиняюще слизывает слюну, что накопилась, с уголков губ. — Я могу тебе помочь, если ты так хочешь побриться, — роняет Арсений, отстранившись от поцелуя. — Когда отрастёт, — добавляет, чуть кусая подбородок. — В каком смысле? — переспрашивает Антон и напрягается — Арсений ещё и смещает руки на бёдра, поглаживая. — Побрею, — пожимает плечами Арсений — совершенно буднично! — Да мне… — немеет Антон, скованный смущением. — Мне тоже стыдно в каком-то смысле, но это же ты, — говорит так, будто само существование Антона оправдывает всё в мире. — Возле тебя всё кажется нормальным. И смотрит в глаза — у Антона море шумит в ушах. В глазах Арсения оно синее, голубое, и Антону снова семь, он в одном нарукавнике и тапочках-крокодилах жуёт сладкую, липкую пахлаву. Возле Арсения априори хорошо — тепло, как кусочек детства. — Мне хочется сжать тебя как кота и тискать, — выдыхает Антон облегчённо. — Внезапно, — улыбается Арсений, кусает за колено — точно как кот! — но Антон видит чуть красные кончики ушей. — Можешь тискать, я не против, — беззаботно отвечает, и Антон наваливается на него, смеясь. Смех Антона — крик чайки на берегу, ладони шершавые и теплые, едва песочные, а объятия как волны, накрывают с головой. Арсений тонет с собственной воли, прорывается смехом от щекотки, стоит Антону пройтись пальцами по коже под рубашкой, укусить за ухом — Антон слишком хороший для нехорошего Арсения. — Ты загрустил, — Антон дует в ухо попутным ветром с моря. — Я же смеюсь, — парирует Арсений, успокаиваясь в руках, лежит нос к носу на боку, что свет из окна падает на лицо Антона — от солнца глаза Антона сверкают ещё сильнее, кажутся невозможно зелёными. — Да, но тут складочка, — Антон тычет пальцем в складку меж бровей. — Значит, что-то не так. Арсений не отвечает — лишь пальцами очерчивает линию бровей, гладит гусиные лапки в уголках глаз, чуть надавливает на яблочные щёки — Антон улыбается от нежности. Ладонь ложится на шею, большой палец проходит по острой линии подбородка, и Арсений тянется ближе, целует нос в родинку и поворачивается спиной, придвигаясь ближе. Антон понимает, вжимается, хоть обнаженный член совсем не ласкает ткань арсовых брюк, которые Арсений спешно растёгивает, приспуская вместе с бельём. Антон же не спешит — поддевает край рубашки, мажет широкой ладонью живот. Арсений зарывается лицом в одеяло, оголяя шею, которую Антон с любовью зализывает, кусает мелкими укусами и носом чешется о короткую шерстку на загривке. Рука скользит ниже, привычным жестом обхватывает член, и Антон косит взгляд — Арсений смотреть не даёт, приходится вот так воровато подглядывать, как крупная головка исчезает и появляется в собственном кулаке. Арсений сопит, зажав зубами одеяло, ёрзает, пытаясь толкаться в ладонь самостоятельно, но Антон просовывает свободную руку под Арсением, чтобы обхватить вокруг талии и прижать к себе. — Арс, Арс, — скулит на ухо, кусает хрящик смешного уха. — Можно… Можно я стяну брюки ниже… — просит жалобно, потираясь членом о ягодицы, что стянуты дурацкими брюками. В животе скручивает — вот бы приспустить арсовы брюки и толкнуться членом меж бёдер, и наверняка там кожа мягкая-мягкая, гладкая и чувствительная. — Арс, — зовёт Антон ещё раз, вытягивая шею, чтобы глянуть в глаза. У Арсения лицо красное, шрамики от прыщиков слились с кожей, а на висках насобирались бусины пота. Ресницы-стрелки слиплись — Антону чешутся губы их поцеловать, как и нос-кнопку, кончиком которого Арсений трётся об одеяло. Ответить не может — зубами сжимает одеяло так, что слюна уже тянется ниточками из рта, пачкает ткань, и Антон совсем не против слизнуть слюну с его губ. — Можно? — последний раз просит, всё ещё надеясь. Арсений не отвечает, только слабой рукой тянется к брюкам, и Антон заводится частым дыханием — Арсений слабыми пальцами пытается приспустить брюки, и Шастун благодушно помогает, убрав руку с члена. — Сейчас-сейчас, — торопливо отвечает на протестующее мычание. — Сейчас, ма-а хороший, — просит Антон, наконец стянув тканевую оборону — брюки и бельё теперь сковывают бёдра. Антон не верит. С опаской укладывает ладонь на бок, толкает рубашку выше, чуть отстраняется, чтобы увидеть плавную-ладную линию — от талии, по мягкому боку и к ягодице. — У тебя родинка на жопе, — с благоговением тянет Антон, кружась пальцем вокруг ярко-коричневой точки на левой ягодице — прямо под поясницей! — Хн, — невнятно хнычет Арсений, чуть качнув тазом и задев антонов член. Смазка с головки чуть испачкала ягодицу, и Антон клянётся себе, что готов слизать её. Потом поцеловать родинку, пройтись носом по желобу позвоночника, что скрывается за рубашкой, сжать руками бёдра — жилистые, крепкие, но при этом какие-то мягкие, покрыты пухом тёмных волос. Но это потом, сейчас Антон толкается ближе, гортанно раскатав чужое имя на губах, головкой проезжается по промежности — там гладко, как и думал — толкается ещё, прижимаясь пахом к ягодицам. Рука снова нащупывает арсов член, цепляя пальцами яички, проходит по длине крепкой хваткой и смыкается на головке. Арсений ёрзает от обилия ощущений — член течёт от стимуляции, пачкая кулак Антона, а между бёдрами толкается член, вызывая мурашки. Антону дышать тяжело, целовать тяжело, поэтому только лениво лижет шею и за ухом, как собака в жару вывалив язык. Язык сохнет, что приходится постоянно сглатывать — кажись, у Арсения от обилия его слюны покраснеет шея. Кончает Арсений тихо, отдавая всю громкость одеялу, которое так и не отпускает зубами, и Антон не выдерживает намного дольше, изливаясь на арсовы ягодицы почти следом. Оба тяжело дышат, отлепившись друг от друга — Арсений на правом боку, подтянув левую ногу вверх, чтобы упираться коленом — Антон на спине, но держит голову вправо, по курсу на Арсения, залипнув на ягодицы в белёсых потёках своей спермы. — Ты как, Арс? — Антон усмиряет дыхание, касаясь чистой рукой мокрой поясницы. — Хорошо, — выдыхает едва слышно, потираясь лицом об одеяло. — Можешь… Можешь вытереть сперму? Я не могу натянуть штаны, — бурчит Арсений, вызывая у Антона странную слабость. Собственная сперма слишком красиво укрывает его ягодицы — сколько бы Арсений не ворчал на шоколадки и сладкое, из-за которого на лице выскакивают прыщики, задница у него чисто-белая в нежную крошку родинок. Мысль «слизать» гудит в голове, тем более что салфеток рядом нет, а использовать собственную футболку не приходит на ум. Антон сдвигается ниже, лишь надавливая ладонью на поясницу, чтобы Арсений не рыпнулся, поняв к чему идёт. Но он лежит смирно, чуть смыкает бёдра, и Антон без возражений проходит языком по неосторожному следу. На вкус ничего особенного — чуть горько, вроде из-за курева, но тихое пыхтение Арсения сбивает эту неприятность. Язык широкими мазками проходит по коже — семени уже не осталось, но нежно-дикое желание провести кончиком языка по горошине родинки не исчезло, и Антон мягко то целует её, то лижет кожу выше, чуть прикусывает у поясницы — кожа солёная, снова море. — Хватит, — просит Арсений, цепляясь руками за край брюк, что сбились до колен. Антон послушно отстраняется, усаживаясь на кровати, следит, как Арсений тянет брюки и бельё наверх, скрывая задницу под ещё более нелюбимыми штанами. — Всё хорошо? — Антон боится, что переборщил, и Арсений сейчас злится. — Прости, — костерит свою несдержанность, что пошёл на поводу то ли у гормонов, то ли у сердца, которое слишком сильно сжимается при виде Арсения. — Все хорошо, Антон, — Арсений вжикает молнией брюк, стекая в сидячее положение. Трёт ладонями заплывшее лицо — красное, с ярко-обкусанными губами, а на щеке след от одеяла и в волосах вороньи гнёзда. Такой. Такой Арсений. С мягкой улыбкой и глазами вниз, с торчащими прядями и в помятой рубашке. — Всё хорошо, просто много эмоций за раз, — он повторяет ещё раз, поднимаясь с кровати, и Антон тянется за ним — как собака, что уловила уход хозяина. Ужас — пора перестать сравнивать себя с собакой, но Антон по-другому не знает, как оправдать свою привязанность к нему. — Я в ванную, — предупреждает, наклоняясь, чтобы цёмкнуть длинный нос. — А ты не думай — всё хорошо, честное слово. Антон кивает, стоит Арсению отстраниться. Он босиком чешет по паркету, позабыв свои отельные тапочки. Антон порывается что-то сказать, но затихает, не найдя слов. У Арсения на лбу дурацкая складка между бровей — она не даёт полностью успокоиться, но Арсений сказал, что всё хорошо. Антон падает на спину, всё ещё в футболке, что пропахла потом, без штанов и белья, прикрывает глаза, вслушиваясь в шум воды из ванной. Всё будет хорошо, ведь так сказал Арсений.

×××

— Ты носишь очки? Антон ёжится от сквозняка с подъезда, удерживая дверь нараспашку, а Арсения на пороге своей квартиры. — Я где-то дома посеял линзы, — бурчит Арсений, и Антон торопливо отходит, пропуская в теплую квартиру. Весна в этом году прохладная и дождливая, заставляет кутаться в куртки и натягивать капюшоны — Арсений весь в мелкую полоску дождя, влажные волосы прилизаны, отчего в своей рубашке, вязаной жилетке и массивных очках выглядит киношным ботаником. — Я принес булочки, — мякнет Арсений, вытаскивая из рюкзака бурый пакет из пекарни. — Голоден? Может что-то сготовить? Бутерброды? Или яишенку? — заваливает вопросами Антон, едва не кружась вокруг Арсения. Воскресным утром Антон просыпается рано — в десять утра! Мама только хлопает дверью, поспешив на работу, а Антон вскакивает с кровати, боясь, что проспал, и Арсений уже пришёл. Впервые Арсений приходит к нему в выходной день после своих воскресных дополнительных по математике — Антон не понимает, как можно тратить драгоценное утро выходного дня на математику, но не спорит. — Можно, — кивает Арсений, ускользая в ванную, чтобы вымыть руки. Антон же идёт на кухню, взбудораженный его приходом — будто Арсений не ходит к нему домой едва не каждый день, но вот воскресенье отдаёт каким-то особым привкусом. Мама вернётся с работы к пяти, и даже её приход не смутит (если всеми непотребствами они займутся в её отсутствие). Мама Арсения если не любит, то точно уважает — умный мальчик, что хоть немного заставляет Антона учиться, хотя сам Антон Арсения любит не за это. На кухне блестят маслянистыми боками оладьи — мама наверняка заморочилась, чтобы Антон мог покормить Арсения. Он улыбается от такой привычной заботы мамы, закидывает их в микроволновку, чтобы подогреть, и внезапно задумывается, что секунду назад подумал о любви. К Арсению. Тот входит на кухню с расстегнутыми манжетами коралловой рубашки, жилетка не обхватывает его торс, и Антон рад, что ничего не будет колоть при объятиях. Очки у него явно старые, с большими стёклами, из-за которых глаза кажутся совсем огромными — как у дикого лемура, смешные и милые. Антон игнорирует писк микроволновки — Арсений что-то говорит, его губы шевелятся словами, рвутся улыбкой, отдаваясь ямочками на щеках, но Антон не слышит. И на кухне стынут оладушки, а в голове одно — «я тебя люблю». — Ты ещё не проснулся? — Арсений пихает его в бок, пробиваясь к пищащей технике, и вытягивает оладки. — Твоя мама просто чудо, ты в курсе? — Ага, — вздыхает Антон. «Я» застревает в пустом желудке. «Тебя» откладывается где-то в каморке сердца, где всегда место для Арсения, но «люблю» чешется на кончике языка — едва не срывается, стоит Арсению поцеловать его в щеку. — Значит, мы планы на сегодня откладываем? — интересуется Арсений, зажевывая пустой оладушек. Антон спохватывается к холодильнику, чтобы вытащить варенье, и Арсений довольно макает кусочек в вишневую сладость. — Я готов, — храбрится Антон, а у самого ноги подкашиваются. Прошли почти полторы недели с неудачной попытки побриться, и Арсений, сказав раз, сказал и два, на днях переспросив, готов ли Антон попробовать ещё раз с его помощью. Антон только кивнул, укрывшись румянцем — чем заработал долгий и терпкий поцелуй — а ночью не мог уснуть, раздумывая и раскручивая варианты, чем это может закончиться. — Окей, можем что-то посмотреть сначала, полежать, — предлагает Арсений, съев несколько оладок, и заглядывает в принесённый пакет, чтобы цапнуть ещё булочку с ванильным кремом. — Если хочешь, — Антон тоже тянется за булочкой, надеясь немного растянуть время. — Я готов уже. В душе был как проснулся, — неловко добавляет и запихивает в рот булочку с одного прикуса — пережевывать тяжело, пудра покрывает щеки и губы, а крем, кажись, через уши льётся. — Ты куда так торопишься, — смеётся Арсений, вытирая пальцем краешек губы. Антон жутко смешной с надутыми щеками, давит улыбку и выламывает брови от нежных прикосновений. — Всё ж нормально, Антон? — тот только кивает. — Ты ж помнишь, что это не обязательно? — Антон только глаза закатывает. — Ладно, — растягивает гласные, поцеловав припудренные губы. — Дожуй, буржуй. Арсений смеётся и уходит из кухни, оставляя Антона наедине с сердцем, катающимся в груди. Антон дёргается, вплетая пальцы в смятые после душа кудри — почему-то ему кажется, что вся внезапная любовь к Арсению сейчас проклюнется робкими бутонами каких-то красивых цветов, ведь любовь к Арсению достойна только таких. Но макушка пустая, и Антон немного тухнет, наивно надеясь, что зацветут «вотпрямщас». — Антон! Ты там ещё одну хомячишь? Я жду! Весёлый голос Арсения доносится из ванной, и Антон немного опускает узелок волнения, вытерев грязные руки о штаны. В конце концов, даже если они не истинные… Плевать, Антон думает, что не сможет никого полюбить сильнее и никакие цветы не смогут заменить даже малейшую родинку. Голова гудит от мыслей, что волнами выкидывают на берег сознания одну и ту же мысль — без Арсения всё будет не так. До ванной он доходит в странной прострации, будто герой дешевого боевика, который попал под обстрел, и весь мир вокруг замедлился, уши залились свинцом, а ноги стали ватными-мягкими. Высокий Антон в дверном проёме помещается тютелька в тютельку — мама причитает, что растёт на дрожжах быстрее праздничных пышек, даже Арсения за учебный год немного перерос. — Готов? — переспрашивает Арсений — он педантично разложил на стиралке бритву, баллончик с пеной, несколько полотенец и какую-то коробочку, закатал рукава — Антон чуть вскидывает брови, заметив, что руки до локтя тоже с вкраплениями родинок. — Угу, — кивает Антон, чувствуя мягкое, расплывающееся тепло — самая маленькая улыбка Арсения отпускает тетиву, прицеливаясь стрелой прямо в сердце. В груди рана совершенно осознанная, Антон сам подставился под чужое оружие, напоролся в самое сердце на стрелу, которую так легко натягивает Арсений: своими касаниями, своими улыбками, своим отношением — особенным. Антон не уверен, но всё вокруг кричит, что к нему Арсений относится особенно, Антон хочет верить в это больше всего в мире — что Арсений чувствует то же самое, то же волнение, то же желание быть рядом. Антон отмирает, цепляясь за край футболки, стягивает через голову, бросая на пол. Штаны падают следом, Антон чуть мешкается, но собирается с духом, снимая бельё — интересно, сколько ещё он будет чувствовать смущение. Длинные руки свисают вдоль туловища, и Антон давит желание прикрыться от внимательного взгляда. — Ты очень красивый, — так просто — как «бэ-один» в морском бою, в который они играли на неделе, и Арсений с лёгкостью топил его «однушки». Арсений подходит ближе, не давая ничего сказать в ответ, только легко целует в щеку, в уголок губ, что отдают сладкой пудрой, в подбородок, и Антона потряхивает от тёплых ладоней на боках. Его целуют осторожно, касаются мягко, и все кирпичики воздушного замка, построенного Антоном, каменеют — ничего не сможет разрушить его. Даже жгут вокруг желудка без сил соскальзывает, и глупое, ненужное волнение сметает плавной волной какой-то странной решимости. — Давай, — Арсений обхватывает запястья. — Садись на бортик, — Антон послушно кивает, ведомый чужими указаниями-просьбами, усаживается на край, бережно застелённый коротким полотенцем. — Нужно немного распарить кожу, — объясняет Арсений, раскручивая кран умывальника. — Полотенцем? — спрашивает Антон, наблюдая, как Арсений выжимает мокрое полотенце. — Ну, у тебя волосы тонкие, будет легко, — хмыкает Арсений, усаживаясь на колени перед ним — снова ёкает в сердце. — Не то, что у меня. — Зато у тебя красивая причёска, — пожимает плечами Антон, ведомо раздвигая ноги, чтобы Арсений мог бережно приложить влажное и горячее полотенце. — Не как у меня — неконтролируемый макаронный завод. — Зато ты похож на одуванчик, — усмехается Арсений, сосредоточенно промокая полотенцем пах, отчего в солнечном сплетении немного горит. — Когда я буду старым, ты подуешь, и все волосы улетят за ветром, — шутит Антон, чтобы Арсений смеялся — он смеётся, но складка снова торкает его любимый лоб. Глупая деталь, которая заставляет думать. Настроение резко падает, что хочется отпихнуть Арсения от себя, натянуть штаны и залечь в кровать с телефоном. Антон медленно отгоняет тучи — чтобы не смотреть на дурацкую складку, Антон закидывает голову назад, упираясь взглядом в потолок — обычный, скучный, чисто-белый. Полотенце исчезает с паха, и холодок проходится по распаренной коже, на слух Антон улавливает чужие движения — вот баллончик стукнулся о край стиралки, щёлкнула крышечка и характерным звуком выдавилась пена. Арсений касается очень осторожно, почти щекотно, и Антон пару раз порывается рассмеяться, но сдерживается, оставив смех в желудке. — Может тебе что-то выбрить на лобке? — предлагает Арсений, распределяя пену. — Сердечко, например, — откровенно издевается, посмеиваясь между слов. — Стрелку вниз, — в отместку бурчит Антон, продолжая палить в потолок, потому что боится, что картина внизу будет слишком-слишком. — А маркером дописать «шастова писька где-то здесь», — Антон не сдерживается, коротко хохочет. Невозможно злиться — Антон сомневается, что к Арсению вообще можно чувствовать злость. Он упирается рукой о колено, чтобы раскрутить кран ванной, поворачивает его ближе к краю, оставляя воду течь тонкой струйкой. — Эй, — Арсений чуть сжимает коленку, побуждая взглянуть вниз. — Антон, — собственное имя размывается, Арсений его проговаривает так особенно, и Антон сдаётся, опуская голову вниз — шея ноет и покалывает. Внизу пиздец — на коленях, в смешных очках, с закатанными рукавами и пенными ладошками. С носом-кнопкой, виноватой улыбкой, так что мелкие клычки чуть выглядывают в этой улыбке. — Ты лучшее, что со мной случилось, — в небольшой ванной гулкое эхо, отбивается голос от стен и живёт дальше, зацепившись за сознание Антона — кажется, эти слова навечно поселились в его ушах. — И дело не в том, что я измазал тебе член пеной для бритья, — хмыкает он, пытаясь скрыть смущение, хватает полотенце с пола, вытирая руки. — Даже не знаю, в чём дело, просто ты есть лучшее. И берёт бритву со стиралки, будто ничего не случилось, снимает крышечку, подставив лезвие под струю воды. У Антона мир переворачивается с ног на голову, а Арсений просто мягко укладывает ладонь на живот, покалывает касанием, оттягивая кожу, чтобы легко, за ростом волос провести бритвой. Антон тяжело выдыхает — ощущения странные, Арсений легко порхает над пахом, то отпуская, то натягивая кожу под разными углами, периодически смывая пену со станка. — Нормально? — спрашивает он, не поднимая глаза — зато Антон упрямо смотрит на него, надеясь выцепить хоть крошечный взгляд. Всё, что ему достаётся, это смотреть на ресницы сквозь край оправы, на густые волоски бровей, мелкие точки на лбу и на щеках. Как от усердия рвутся вздохами губы — жаль, что тёплый воздух не долетает до паха, но зато там его нежные руки. Не бархатные, не женские — мальчишечьи, стёртые и шершавые от мелких мозолей после баскетбола, с узкими пальцами и плетением синих вен. Арсовы руки, что ещё. — Хорошо, — отвечает Антон, на миг глянув на лобок — непривычно гладкий, хотя ему плевать как-то. Арсений лишь кивает, продолжая работать. Мягко подхватывает в сгибе колена, молча прося вытянуть ногу вбок, чтобы осторожно вымазать остатками пены паховую складку. Больше не говорят, чувствуя странную нужность этого молчания — вместо слов касания, уверенно-осторожные направления, и Антон послушно ведётся на любое, закидывая ногу на бортик, вытягивая ноги. Арсений движет им настолько легко, что Антон в какой-то момент теряет контроль над собственным телом — оно отдаётся Арсению, тянется за его руками. Его ладони натягивают кожу на задней части бедра — для этого Антон обхватывает ногу под коленом, раскрываясь перед Арсением до ужаса слишком. Ему бы отказаться, но нет — лишь смущается, сердце волнуется, кровь заливает, бурля под тонкой кожей, и дышит чаще, стоит Арсению осторожно выбривать мошонку и промежность. — У меня есть ещё крем, чтобы легче убрать волоски возле ануса, — бормочет Арсений — кажется, не менее залитый смущением. — Если хочешь и там, — он заканчивает с бритьём, осторожными мазками стерев остатки пены влажным полотенцем. — Давай, — преувеличенно бодро отвечает Антон, хотя и хочется побыстрее всё закончить, смыть позор, и обнять Арсения — тесно, прямо тут. — Тогда… Тогда повернись… Лицом к стене, — просит Арсений, блуждая глазами то к лицу, то к стене. Антон как-то слишком резко падает вниз, чуть шипя от ноющих ощущений в натянутых мышцах, поворачивается к Арсению спиной и несмело наклоняется, упираясь рукой о бортик. Неловкость ситуации зашкаливает, Антон укладывает голову на руку, чуть прогибаясь в пояснице, и ждёт, пока Арсений шуршит чем-то за его спиной. Рядом продолжает течь вода, Антон следит за тем, как закручивается возле слива, и эта размеренность отвлекает, что первое прикосновение холодного крема сопровождается содроганием. — Тиш-тиш-тиш, — шепчет Арсений, укладывая руку на поясницу. — Я пытался согреть, чтобы не было так неприятно, — оправдывается он, размазывая прохладную жижу вокруг ануса. — Нет, — бормочет Антон, и от того, что говорит в ванную, звук получается низким. — Приятно, — не врёт — пальцы Арсения ненавязчиво гладят кожу вокруг, иногда случается так, что подушечка пальца задевает прямо-таки вход, и это короткое касание пробирает Антона до покалывания в паху. — Нужно немного подождать, — просит Арсений, убирая руку, и Антон невольно подаётся назад, потеряв приятную ласку. Арсений это точно заметил. Его вторая рука, всё так же на пояснице, отмирает, чуть проходясь короткими ногтями по вспотевшей коже. Тянется выше, чтобы скользнуть по рёбрам, возвращается ниже, чтобы сжаться на ягодице. И от любого прикосновения Антона плавит, растапливает нежностью и желанием одновременно, хочется, чтобы Арсений был везде — целовал губы, зарывался пальцами в волосы, легко оттягивая. Чтобы его рот сомкнулся на члене, пальцы ещё и ещё дразнили анус, а потом, может, и потёрся членом об гладкую кожу промежности — как он в тот раз. Арсения хочется много — чтобы на каждый день, и не кусочками коротких встреч, а долгими днями. Чтобы захотеть — и тут же увидеть: на кухне с оладушками в тонких пальцах, за столом и стеной учебников, в ванной с щёткой во рту. Сонного утром, уставшего вечером, чтобы кутать в одеяло злобного и пытаться поднять на руки счастливого. Всего целиком — от первой буквы имени и до самого потаённого «я». — Тебе нравится, когда я делаю так? — он спрашивает, возвращая касания на щуплых ягодицах. Мягко мнёт, чуть щипает, отчего кожа едва краснеет — Антон лишь мычит, зарываясь глубже лицом в изгиб локтя. И Арсений смелеет, опускаясь ниже, продавливая кожу промежности — Антон дёргается сильнее, заходясь тихим стоном на грани скулежа. — Тут хорошо? — допрашивает Арсений, смелее проходясь пальцами по мягкой коже, задевает мошонку и возвращается выше к анусу, щекоча вокруг. Антону плохо от того, как хорошо — Арсений своими вопросами только раззадоривает, нашептывает, какой гладкий, какой мягкий, и член крепчает, кажись, от одних слов. — Я сейчас вытру крем, слышишь? — Антон слышит слабо, коротко угукает, позволяя вытереть остатки крема вместе с волосками. — Умница, — зачем-то хвалит Арсений, но короткое слово задевает сердце, и Антон тихо скулит — Арсений думает, что это от прохладного полотенца, которым он старательно вытирает ягодицы и промежность. Всё закончилось — Антон ужасно сожалеет, чувствуя, что просто так не поднимется. Член стоит крепко, ноги сводит лёгкими судорогами, а Арсений, отложив полотенце и стянув очки, возвращает руку на ягодицу, легко сжимая. — Тебе помочь? — ласково спрашивает, и Антон не сдерживает стон — второй рукой Арсений касается члена, оттягивая на себя. — Хочешь… Хочешь, я вылижу. Арсений совсем теряет вопросительные интонации, просто констатируя факт, и Антон не понимает, зачем спрашивать — если ладонь при этом крепко смыкается на головке, пачкаясь предэякулятом, а пальцы второй без протеста дразнят распухший анус. — Давай, — всё, на что хватает Антона — у того уже голова переполнилась кровью от позы, сознание пухнет сжатыми в комок мыслями и яркими вспышками, и держится кучи только благодаря Арсению. Тот, огладив ладонью щуплую ягодицу, отводит её в сторону, улавливая вздох уткнувшегося лицом в руку Антона. Кожа под его пальцами в лёгком пушку волос, которые не взялись на крем, мягкая и тёплая, а ещё от неё приятно пахнет сладкой отдушкой. Коснувшись губами бедра прямо под ягодицей, Арсений влажно лижет, ощущая лёгкий запах смазки с члена. Он чертовски обожает антоновы бёдра: пусть тот и прячет ноги под мешковатыми спортивками, максимум подворачивая до колен, но они у него крепкие, жилистые, смуглые — к ним так и хочется прикоснуться губами, облизать горячую кожу, оставить на ней свои следы, чтобы Антон потом мог гладить их пальцами и вспоминать. Член в руке дёргается, и Арсений время от времени проводит вдоль, мягко сжимая, но всё внимание уделяет языком — прикусывает кожу в изгибе под ягодицами, захватывает губами, широко лижет промежность от мошонки к анусу — от этого Антон особо громко скулит и с болью в собственном члене представляет, как его широкий, едва не собачий язык будет вылизывать Арсения так же. Шастун подаётся назад, толкаясь в лицо задницей — стыд уже вытеснило жуткое желание кончить — намекает, и Арсений поддаётся ему, безбожно и легко проходясь языком по входу. — А-арс, — тяжко раскатывает Антон, и стон в ванной отдаётся гулким эхо. Антон не знал, что Арсений может так — лично, быть настолько близким. Сводит с ума мысль, что на завтрашней тренировке они будут делать вид, что просто друзья, но на самом деле Антон будет вспоминать, с какой силой Арсений оттягивает его ягодицу в сторону, прорываясь языком к распухшему анусу. Ему осталось не долго — Арсений чувствует это, переключаясь на член, надрачивает сильнее, припадая губами к мошонке, коротко лижет яички. — Ты уже? — спрашивает Арсений, кусая бедро. Антон только мычит, слабо подмахивая в ладонь, и Арсений отстраняется, чтобы навалиться на Антона, обхватив поперёк живота. Антон не любит поцелуи у шеи — там щекотно, но не более, и Арсений толкает носом в щеку, намекая поднять голову. Член в руке уже истекает, подрагивая, и Антон слабо поднимает голову, чтобы слабо обхватить губы — которые только что целовали его задницу. Не целуются — Арсений легко лижет губы, хватает язык, что мелькает между губ, и рукой доводит до конца. Антон кончает сильно, пачкая бёдра и штаны Арсения, кусает за губу, и Арсений прижимается теснее, пытаясь унять и своё, и чужое сердце. Несколько минут они просто не шевелятся — приходят в себя, моргают часто, пытаясь избавиться от ярких вспышек перед глазами. Антону так хорошо — слишком, до боли в межрёбрах и саднящих губ, и Арсений давит на спину так правильно, укладываясь в каждый его изгиб. — Антон, — зовёт Арсений — едва видит Антона без очков. — Антон. — Арс, я пиздец. Едва сображаю, — хрипит Антон, но улыбается. — Советую тебе прятаться, потому что я сейчас очнусь и задавлю тебя обниманиями, — угрожает Антон — так же угрожают маленькие котята. — А ты как? — спохватывается Антон, пытаясь сфокусировать взгляд на Арсении. — Ты… — приплыли, смущается сказать «кончил». — Ты тоже всё? — Угу, — бурчит Арсений, кусая за нос — явно хочет, чтобы Антон ходил с таким же носом-кнопкой. — Мне нужна замена штанов, — сознаётся, выдыхая смешком в губы. — Будут тебе штаны. И всё, что захочешь, — обещает Антон. Он всё готов отдать. Арсений всё примет, у них впереди счастье: арсово поступление в местный универ и, возможно, совместная жизнь в какой-то квартире. Антон всё готов отдать за это, в конце концов, уже отдал себя.