Dusk Till Dawn

      Юля не знает, куда ей дальше. Подумать только — ей лишь двадцать шесть, а она чувствует, будто прожила уже слишком много и устала настолько, что ей тошно представлять то, её ожидающее. Она молчит, боится рассказывать о пережитом своим знакомым — об этом размышлять ей тошно не меньше, потому что жалости с их стороны она не выносит. Но ей так же хочется, чтобы кто-нибудь очень понимающий просто выслушал и прижал к себе, подарив ощущение безопасности и хотя бы крупицу уверенности, что всё ещё будет. И если с первым пунктом справится квалифицированный психолог, над поисками которого она уже работает, то второй пункт ставит в ступор. Паршута не хочет обременять кого-то своими проблемами: родители знают лишь верхушку этого огромного айсберга — нетающей глыбы, которая вечным грузом будет давить на её сердце и воспоминания.       В Москве ей намного спокойнее — по крайней мере, она точно знает, что здесь ей ничего не сделают, но подсознание всё равно навязчиво подкидывает картинки, змеёй заползая ей под кожу и вызывая табун мурашек. Юля ёжится от мнимого холода, хотя на улице уже май — пусть и вечер, но если сравнивать с температурой, стоявшей неделю назад, сейчас явно теплее, да и она одета подходяще. Гулять по вечерней Москве спокойно, когда знаешь, что некуда спешить, потому что и идти некуда — её ждёт лишь пустая квартира, в которой будет уютно тогда и только тогда, когда Паршута сама приложит к этому усилия. Юля плюёт на всё и выходит на Тверской, чтобы погулять по Патриаршим, хоть и находится это сравнительно далеко от её дома. Помнит, конечно, что здесь живёт её хороший друг, но встречу с ним она откладывает на потом, обещая себе же позвонить. Она слушает музыку и любуется видами, но потом просто погружается в свои мысли. Юля, продолжая идти в том же темпе, не слышит, как её окликают трижды, называя даже по фамилии, имени и отчеству. Но её размышления были прерваны в долю секунды: чьи-то руки ложатся на её плечи, а перед глазами вмиг проносится всё то, о чём вспоминать она больше не хотела бы никогда. Сердце сжалось от осознания, кто это может быть. Юля вскрикивает и разворачивается, дабы увидеть в лицо предполагаемого обидчика и, оттолкнув, побежать со всех ног, но замирает, увидев до сердца, упавшего в пятки, напугавшего её человека: Марк делает шаг назад и вскидывает руки в примирительном жесте.       — Господи… — выдыхает Паршута, оглядывая друга и понимая, что вся дрожит после испуга, сменившегося радостью встречи.       — Привет, Юль. Ты не слышала, как я тебя звал, но мы так давно не виделись, что я не смог не подойти. Прости, если напугал, — он едва ли успевает договорить: Юля делает шаг и прижимается к его груди, крепко обнимая.       Ладони Тишмана мягко ложатся ей на спину в знак приветствия, но он тут же чувствует лёгкую дрожь подруги. Паршута осторожно выдыхает, ловя себя на мысли, что Марк — первый за эти месяцы после папы и брата мужчина, которому она позволила так к себе прикоснуться. Ему она очень доверяет и на химическом уровне ощущает, неосознанно, что он точно никогда не навредит — настолько хорошо они друг друга узнали за эти семь лет.       — Пройдёмся? — предлагает Юля, отстранившись, слегка потупив взгляд и сделав шаг назад, мысленно давая себе пендаль за такой неожиданный порыв: они не виделись год, если не больше, редко общались, и потому Тишман попросту может быть сильно сбит с толку.       — Конечно, — развеяв все Юлины сомнения, он улыбается и подставляет ей локоть: — Ты чего здесь одна по темноте гуляешь? Ждёшь кого?       — Нет, — она обвивает его руку почти невесомо, — надо было пройтись, с мыслями собраться.       — Понял. Как ты? Опережая тебя, скажу, что у меня всё по-прежнему. А ты… расскажи мне всё, Юль. Мне правда интересно. И очень важно, — они направляются в ту сторону, куда девушка направлялась изначально, а Марк сам удивляется, почему решил убеждать её в необходимости поделиться с ним, хотя она совсем не отказывалась.       Через полчаса они заходят в его квартиру — он настоял, чтобы Юля выпила тот вкусный кофе, который ему привёз друг из Эфиопии, потому что, по его словам, это «напиток богов, не иначе». Заболтавшись, они просидели до трёх часов ночи — почти утро, если так подумать: пару часов, и они встретят рассвет. Они могли бы, конечно, но у обоих глаза закрывались совсем, поэтому настаивать никто не посмел. Юля старалась делать так, чтобы тишину заполнял именно Марк: она пока не готова делиться всеми подробностями, и ей правда важно слышать, как говорит с ней человек, общение с которым до недавнего времени было для неё сравнимо с табу. Ей так необычайно комфортно наедине с мужчиной, впервые за долгое время, и она не ловит себя ни на каких неприятных мыслях. Марк предлагает довезти её до дома, если она очень туда хочет, уверяет, что ему совсем не сложно, но Паршута в его глазах читает просьбу погостить у него ещё и сама понимает, что это желание — взаимность.       — Я пойду на диване себе постелю, располагайся, — он буквально вылетел из комнаты, ища подушку и одеяло для себя.       — Марк, — Юля хочет позвать громко, но получается как-то хрипло. — Я лягу на диван, ты чего!       Он возвращается в спальню, сжимая две подушки, неловко поправляет очки, — заняты руки, — заставив Юлю заулыбаться, и отдаёт одну ей. От его внимания не ушёл и тот факт, что она стала реже улыбаться и тише смеяться.       — Поздно. Там бельё не очень чистое, — Марк сам себя не узнаёт: он врёт Юле, но делает это для того чтобы ей было как можно лучше. — Так, щётка зубная есть, полотенце я положил, футболку тебе выбрал на свой вкус, если ты не против. Утром я приготовлю завтрак, ты пни меня тогда. Хотя, Юль, это ты как хочешь, потому что я не спец в этом деле, делай как удобно, ты всё тут знаешь. Короче, — он решает закончить этот длинный монолог, — я вот тут, рядышком, буди, если что. И не смей чувствовать неловкость, поняла? Я рад, что ты здесь.       — Спасибо тебе большое, — Юля улыбается, не в силах это контролировать. — Сладких снов тогда.       — Спокойной ночи тебе, Юлёк, — Марк гасит ей свет, оставляя ночник, и, шаркая босиком по паркету, уходит в гостиную.       Юля поверить не может, что снова ощущает заботу, причём её оказывает ей Марк — самый простой, но такой хороший друг. Она вспоминает времена Фабрики и снова улыбается: такие приятные воспоминания.       Ночью Тишман встаёт с целью дойти до туалета, но почему-то не удерживается и заглядывает к Юле. Приглядываться долго не пришлось — даже в темноте видно, что во сне она дёргается, быстро водя глазами из стороны в сторону. Марк слышал, что лучше человека в таком состоянии не трогать, как бы ни хотелось, потому что навредить очень легко — лучше дождаться полного пробуждения. Он поборол в себе порыв обнять её и попытаться вытащить оттуда, поэтому просто двинулся дальше, тихо заходя в уборную. Что-то внутри кричало о том, что она многое умолчала, но давить на неё он не смеет: лучше точно не станет, рассказать её не заставит и только оттолкнёт, потому что это же нечто подсказывало Марку — история для неё тяжёлая.       К удивлению Юли, спалось ей чуть спокойнее обычного. Утром её ожидал омлет и тот самый кофе, который так понравился им обоим. Марк, по его словам, отвык готовить утром, поэтому получиться могло не самое вкусное блюдо. Юля улыбается и снова обнимает его, произнося слова благодарности, но Тишман искренне удивляется, за что: он на самом деле считает, что именно так и выглядит обычное гостеприимство со стороны друга. Юля зовёт его к себе, когда они, закончив небольшую прогулку прямо по центру Москвы, садятся в машину и всё-таки едут в сторону её квартиры. Паршута не забывает сослаться на занятость друга — пусть не жертвует своими планами ради неё ни в коем случае, но Марк, рефлекторно поймав её ладонь, отвечает совершенно неожиданно для Юли, но она знает, что сама сказала бы ему примерно так же:       — Юль, для тебя я буду занят, только если умру, — она смеётся вместе с ним и наблюдает за его руками, пока он включает музыку на фон.       Они, как в старые добрые, наслаждаются обществом друг друга уже около месяца, и Юля даже знакомит Тишмана со своей подругой Ксюшей — они сдружились в школе актёрского мастерства, и Паршута нашла в ней некую родственную душу. Девушка, в свою очередь, представляет им Артёма, с которым встретилась совершенно случайно при, по их словам, дурацких обстоятельствах, которые оба не раскрывают. Марк за это время кое-что понял: он нужен подруге, и не важно, насколько она признаёт это или наоборот отрицает. Она же, конечно, не сказала ему ещё, что сама не справилась бы — рано или поздно цунами эмоций и тяжесть бремени молчания добили бы её окончательно.       Они все вместе идут в студию звукозаписи, следуя за Марком по пятам весь день, и в один момент Артём отводит Юлю в сторону, увлечённо о чём-то рассказывая, а девушка, в свою очередь, внимательно слушала и улыбалась, что-то с энтузиазмом ему отвечая. Тишман не ожидал уличить себя в ревности — он резко почувствовал этот укол и следующее за ним неприятное, словно липкое чувство в груди, которое заставило его неотрывно смотреть в сторону этих двоих пару минут. От внимания Ксюши это не ушло, но она ничего не стала говорить новому приятелю, отвлекая его лишь не касающимся этой темы разговором, чтобы это не выглядело абсурдно. Марк не знал, что Артём расспрашивал у Юли о Ксюше и искал поддержки в желании с ней сблизиться, потому что зацепила она его почти сразу. Об этом он узнаёт вечером, провожая Юлю до дома, и сам над собой внутренне смеётся, но Паршута, скрывая смущённую улыбку, хихикает и подкалывает его:       — Ревнуешь, дружок? — за этими словами скрывался трепет сердца от человека, безграничное доверие к которому оправдывалось даже больше, чем полностью.       — Конечно, — спокойно и твёрдо отвечает Тишман и поднимает глаза: — Ты не можешь забрать у меня Артёма.       Юля удивлённо ловит его ясный взгляд и сгибается пополам, начиная звонко смеяться. Мужчина подхватывает этот заразительный хохот и тянет её за плечи, заставляя разогнуться. Паршута, восстановив дыхание и открыв дверь подъезда, жестом приглашает Марка пройти следом, не надеясь, если честно, на согласие: они в последнее время зачастили посещать друг друга, и поэтому, по мнению Юли, кто-то должен начать давать заднюю. Но он словно ждал приглашения войти — уверенной походкой он оказался рядом, придерживая дверь и производя впечатление хозяина и этой квартиры.       На кухне они провели много времени: Паршута старалась приготовить им двоим что-то особенное, поэтому долго выбирала, искала имеющиеся ингредиенты и сопоставляла со своими идеями. Марк наблюдал за ней, время от времени чему-то улыбаясь, слушал её бормотание под звуки, доносящиеся из телевизора, и понимал, что именно для неё хочет быть опорой всегда — что бы ни случилось, он готов быть первым, кто окажется рядом. Если понадобится, то он совсем не против в любое время суток приехать или же наоборот встретить гостью. Он давно догадался, что именно произошло у Юли, как проходила её жизнь и через что она примерно прошла, но ему было важно услышать это из её уст. Паршута обернулась, чтобы спросить, хочет ли Марк сейчас острое, но, встретившись с его пронзительным взглядом серо-голубых глаз, поняла, что он словно обо всём уже знает. Юля решила для себя, что пришло время — она тысячу раз поведала о постоянных ссорах, но никогда не говорила самого главного. Она, увидев утвердительный кивок в ответ на свой вопрос, вернулась к готовке и рвано выдохнула, позволяя воспоминаниям вернуться. Марк словно почувствовал и это:       — Юль, ножик справа от тебя, — он встаёт, тянется за предметом и протягивает ей. — Давай помогу? — он вкладывает нож ей в руку.       Паршута принимает помощь и раздаёт указания, которым Марк, пусть и с расспросами, следует. Тишман старается отвлечь её от не самых приятных мыслей, пытается смешить, но, заметив, что у него не очень хорошо получается, оставляет эту затею: Юле, видимо, необходимо сейчас что-то пропустить через себя, поэтому заканчивают они молча. Ожидают приготовления тоже практически в полной тишине — Юля смотрит в сторону телевизора и замирает на длительное время. Марк берёт пульт и выключает его, наблюдая за реакцией, которая происходит не сразу.       — Рассказывай, — он ставит точку в этом молчаливом Юлином внутреннем монологе. — Хватит мучить себя молча. Пожалуйста, Юля.       Она оборачивается, оглядывает его лицо и просто выдаёт всё так, будто разговор действительно обыденный:       — Он бил меня. Постоянно.       Марк замирает, едва дыша: самые страшные опасения подтвердились. Паршута рассказывает о тех вещах, которые терзали её даже по ночам, но слёз Тишман не видит — видимо, настолько привыкла уже к этому, что радость и облегчение от отсутствия этого кошмара в реальной жизни перебивает эмоции от пережитого. Он молча, не смея вставить слово, слушает, не отрывая взгляда от Юли. На некоторых моментах он кивает, подтверждая свою вовлечённость в разговор, а где-то сжимает ладони и потупляет взгляд, устремляя глаза куда-то в сторону — не может смотреть на Юлю с гневом. Она заканчивает рассказ, нервно теребя ткань футболки и сжимая губы в ожидании его реакции. Марк, заметив это, мысленно ругает себя за торможение, придвигается к ней ближе, громко громыхнув стулом, чем заставляет девушку вздрогнуть. Он прижимает её к себе, целуя в макушку, и оглаживает спину в том месте, где, по словам Юли, чаще всего оставались следы. Он восхищён её стойкостью и не знает, почему она не рассказала ему раньше: доводов о стрессе и неготовности снова вскрывать эту рану ему кажется недостаточно, но Марк точно не спросит об этом сейчас и в ближайшее время — он знает, что полностью ему не понять никогда. Зайдя в тупик в своих мыслях, он замечает, что его футболка прилипает к телу от влаги: всё-таки плачет. Он придвигает Юлю к себе ещё ближе, кладёт голову поверх её и надеется, что от его объятий ей хоть немного легче. Он готов кричать о том, что не позволит никому и никогда сделать ей больно, сам себя не простит, если станет причиной такого её состояния хотя бы отчасти, но вместо этого молча целует её висок, позволяя всем эмоциям выйти наружу и найти пристанище в ткани его одежды через Юлины слёзы. Звон духовки заставляет обоих резко развернуться в сторону источника шума, и они только тогда вспоминают, что по дороге сюда жаловались друг другу на сильнейшее чувство голода и готовность съесть весь холодильник. Юля, заглянув Марку в глаза, своим кивком заверяет его, что всё более чем нормально, поэтому Тишман убирает руки с её спины, отпуская, и продолжает наблюдать за ней, пока она раскладывает блюдо по тарелкам.       Юля молчит, ковыряя еду вилкой, ожидая возвращение аппетита. Марк же поедает всё слишком быстро, успевая про себя коротко отметить качество приготовленного, и, сложив руки перед тарелкой, всё же нарушает тишину:       — Очень вкусно. Спасибо, — он надеется вызвать этим желание подруги попробовать лежащее на тарелке, и ему это удаётся.       Юля доедает чуть медленнее, но они никуда не торопятся. Тишман забирает у неё тарелку и сам моет посуду, прося Юлю лишь выглянуть в окно и посмотреть, ничего ли не случилось с машиной: пару минут назад он слышал сигнализацию. Они идут в спальню, чтобы с комфортом посмотреть что-нибудь и отвлечься, но, включив первое, что обычно доставляло удовольствие — «Сверхъестественное», — оба поняли: ничего не выйдет. Юля придвигается к нему ближе, садясь совсем рядом и кладя голову на плечо, а Марк, не сразу решаясь, всё-таки обнимает её, ловя себя на мысли, что из него выходит какой-то странный друг. Паршута успокаивается, чувствуя тепло, такое ей необходимое, и слышит учащённое биение сердца Марка.       — Ты чего? — она поднимает голову, чтобы заглянуть в его глаза.       — За тебя переживаю, — Тишман оглаживает её предплечье. — Хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, а это больше никогда тебя не тревожило.       — Сейчас, — Юля делает паузу, отводя взгляд от его глаз и неосознанно опуская его на губы, но осекается и смотрит в сторону, — всё уже хорошо. Благодаря тебе, Марик. Я не знаю слов благодарности, которые бы передали то, что ты должен услышать.       Он искренне и мягко улыбается, понимая, что слов ему никаких не нужно. Юля отворачивается и смотрит на экран, Марк повторяет этот жест, но совсем не вникает в сюжет. Все его мысли занимает она — та, что сидит сейчас рядом, которой он действительно нужен. Он столько гнался за разными людьми, в любые отношения, будь то дружеские или романтические, вкладывал и оставлял частичку своей души, но так редко получал в ответ то же самое. Смотря на Паршуту, он во всём видит готовность делать для него то же, что делает он. Марк улыбается, понимая, что она тоже не станет задумываться и окажется рядом, если это понадобится.       — Юль, — он зовёт её вполголоса.       Она тут же обращает внимание на него, будто бы и не думала ни о чём другом, и оказывается на очень коротком расстоянии от его лица. Они застывают в таком положении на неопределённый промежуток времени, и Марк целует первый, но на ответ совсем не надеется. Мягкое касание губ заканчивается очень быстро, и Тишман боится открыть глаза — больше всего на свете он не желает видеть её испуганный взгляд, а потом остаться в её постели в полном одиночестве. Он готов принять любую её реакцию, но самый нехороший для него исход яркими красками уже нарисован в подсознании. Марк всё же открывает глаза, когда чувствует касание пальцев на своём подбородке. Юля возвращает ему поцелуй, прижимается к нему ещё ближе, и Тишман отвечает ей, подаваясь вперёд и перехватывая инициативу. Он отстраняется на мгновение, давая им возможность набрать воздуха, и не знает, что следует сделать дальше. При других обстоятельствах он бы ни за что не нарушал момент лишними словами и вопросами, но он так же ни разу не был для кого-то спасательным кругом — единственным человеком, впервые за долгое время давшим ощущение и возможность кому-то почувствовать себя целым; ему никогда не была так важна девушка, которую он целует. Марк чувствует ответное и такое же сильное желание вернуться к прерванному, но решение принимает очень быстро:       — Ты уверена?       Юля улыбается ему в ответ, зарывается рукой в его волосы, поглаживая, и, коснувшись своим носом его, шепчет прямо в губы:       — Да, Марк. А теперь молчи.       Она целует снова, и Марк, больше не боясь оказаться отвергнутым и неправильно понятым, смело углубляет поцелуй. Они не считают и не очень-то замечают, сколько прошло времени, но отрываются друг от друга только по окончании серии, услышав звуки титров. Марк поворачивает голову, чтобы взглянуть на часы, возвращается в прежнее положение и видит Юлин красноречивый взгляд, говорящий больше слов. Он дразнит её, наклонившись вплотную, но не касаясь губ, однако сам не выдерживает долго. Позже Юля просит его остаться, если завтра ему никуда не надо, но Марк смеётся и повторяет свои слова о занятости.       — В конце концов, я давно хотел предложить тебе… почаще время вместе проводить. Ну, если ты хочешь, — добавляет он, решая не уточнять, что имеет в виду не только какие-либо поездки.       — А ты, оказывается, ещё и мысли читаешь, — Юля перебирает пальцы на его руке. — Я ведь то же самое сказать хотела.       — То есть ты соглашаешься? — Марк неотрывно смотрит на их руки и сжимает её ладонь в своей.       — Конечно. Только давай сегодня уже никуда не пойдём? — она поворачивает голову и ставит свой подбородок на его плечо.       — А на кухню?       — Это не в счёт.       — Ладно, а на балкон? Рассвет встречать, — Тишман очень надеется на одобрение с её стороны, потому что каждое июньское утро — произведение искусства в чистом виде.       — Тогда и закат завтра посмотрим откуда-нибудь, — Юля смотрит в окно и прикидывает, что будет видно отсюда.       Марк целует её в висок, чуть крепче прижимает к себе и шепчет, что не оставит её одну, совершенно будто бы забыв, что она слышит. Юля, когда Марк рядом, снова с улыбкой представляет себе всё то, что может ожидать её впереди. Она обнимает его в ответ и целует в уголок губ, кладёт голову на плечо и прикрывает глаза, впервые за долгое время не видя своих воспоминаний.