Метаморфозы

      Как только она закричала и послышался рассерженный голос капитана, у архидьякона помутилось в глазах. Со всей силы он выбил плечом дверь в соседней каморке и с ножом в руках вышел к свету. Девушка лежала, свернувшись на сундуке, она пыталась прикрыться, но всё тщетно, священник увидел достаточно, чтобы сделать определённые выводы. Феб, резко протрезвевший, смотрел в немом изумлении на приближающуюся чёрную фигуру. Не давая опомниться капитану, монах метнулся к нему и прижал острое лезвие к белой шее.       — Тихо! — яростно шептал он. — Ты сейчас уйдёшь и никому, ни единой душе не расскажешь о том, что здесь произошло! В противном случае, птенчик из гнезда тётушки Алоизы, я найду способ расстроить твою женитьбу и карьеру!       Капитан прикусил губу и угрюмо кивнул, монах отступил, пропуская его, Феб даже не взглянул на ту, которую не так давно нежно ласкал. Когда за капитаном хлопнула крышка люка, священник повернулся в сторону скорчившейся плясуньи, та смотрела на него своими дивными глазами, на этот раз наполненными слезами и страхом. Священник выронил нож и опустился на колени, он благоговейно сложил руки и прошептал: «Красавица»! Испуг сменился изумлением, девушка словно впервые его увидела, а он чувствовал неудержимый восторг от близости к ней. Его тонкие губы продолжали шептать: «Красавица». Она заплакала.

***

      Осень 1481г. в Париже привнесла одно новшество: желая переждать зиму за толстыми городскими стенами, в тесной теплоте узких улочек, в город въехали цыгане. Немного, всего несколько кибиток, заполненных темнолицыми белозубыми людьми. Египтяне нашли общий язык с обитателями Двора Чудес, которые за оговоренную плату разрешили разбить стан на своей территории, отдельно пришлось улаживать дела с прево Парижа. В результате коротких, но яростных переговоров, опять же за мзду и подношения, цыганам разрешили пребывание в городе. Духовенству во главе с епископом Парижским, Луи де Бомоном, такой расклад был не по душе, прелат призвал под свою руку самых верных пастырей, которым поручил следить за подозрительными безбожниками и по мере сил стараться оградить вверенную паству от пагубного влияния. Собравшиеся на этот почти военный совет в согласии склонили головы, один архидьякон Жозасский не выказывал никакого рвения. Клод Фролло считал, что цыганская угроза сильно раздута, да и было ли что-нибудь на этом свете, что занимало его меньше, чем чумазые оборванцы? Он был поглощён материями куда более тонкими, чем эти цыгане, но из уважения к епископу архидьякон склонил выю.       Горожане же были в восторге, цыгане предлагали всевозможные развлечения от гаданий по руке, тени, следу, до кривляний фигляров и танцев. Имелись в арсенале изобретательных египтян и дрессированные животные, умеющие показывать различные штуки. Но жемчужиной стало появление в погожий октябрьский день на Соборной площади таинственной и прекрасной танцовщицы. Её сопровождала небольшая свита, состоящая из двух крепких парней, вертлявой девчонки лет десяти и лютниста. Девчонка расстелила прямо на площади потрёпанный ковер и стала бубном отбивать задорную мелодию, вскоре к ней присоединился лютнист. Горожане сбились в круг, чтобы не упустить ничего из грядущего выступления, которое обещало быть необыкновенным. Очень стройная девушка в чёрном облегающем платье со свободной широкой юбкой скинула с изящных стоп чёрные туфельки. Её густые волосы блестящим темным водопадом струились по спине, опускаясь ниже пояса. Необыкновенные глаза, сияющие подобно чёрным бриллиантам, были обрамлены густыми длинными ресницами. За один только взгляд этой красавицы можно было продать душу. Словно щадя впечатлительных горожан, девушка носила алую плотную вуаль, скрывающую нижнюю половину лица. Лютнист заиграл бойчее, ему вторил резвый бубен, и красавица принялась плясать — это был танец огня, сжигающий всё вокруг жадной страстью. Её движения были полны жизни, в бешеном темпе мелькали маленькие ножки. Пока она кружила в танце, взметнувшаяся юбка открыла ахнувшим горожанам стройные смуглые ножки, лишённые всякой растительности. Их гладкость и манящий блеск кожи пленил чувствительных парижан, даже женщины с интересом посматривали на танцовщицу. Когда оборвалась музыка, девушка застыла, откинув голову назад, послышались аплодисменты. Следующий танец был не в пример первому наполнен негой, лютнист заиграл какую-то протяжную и сладкую мелодию. Девушка стала томно вращать бёдрами и круговыми движениями смуглых ручек чертить в воздухе неведомые спирали. Затесавшийся в толпе грек с негодованием отошёл прочь, он узнал танцы османских нечестивцев, которым те обучали своих жён и наложниц, чтобы ублажить мужской взор. Парижане, неискушённые в искусстве восточного соблазнения, следили, как девушка, извиваясь всем телом, подчинялась заданному ритму. Какой-то простодушный крестьянин невольно тронул себя за чувствительное место и застонал, стоявшая рядом горожанка недобро покосилась на него и отодвинулась.       Окончив плясать, девчонка, всё ещё не снимая вуали, открывающей только большие выразительные глаза, обвела взглядом толпу, затем дала знак лютнисту. Тот заиграл мягкую переливчатую мелодию и неизвестная запела, люди замерли, поражённые, ибо никогда ещё уши честных парижан не слышали подобной красоты. Будто ангелы небесные на время приоткрыли врата райских пределов и до горожан донеслись звуки неземного пения. Девушка между тем медленно передвигалась по кругу, продолжая чаровать людей своим дивным голосом, чистым, как горная река, звонким, как серебряный колокольчик, сладким, как весенний мёд.       Её пение летело над головами, возносясь всё выше, пока слабый его отголосок не достиг окна в одной из башен собора Нотр-Дам. Священник, погружённый в чтение, ранее с неудовольствием отметивший звуки бубна, теперь вскинул голову, как охотничий пёс, услышавший невидимое шевеление скрытой добычи. Он медленно отложил тяжёлый том в сторону и, поднявшись из-за стола, с дурным предчувствием приблизился к окну. Чудесный голос доносился откуда-то снизу, приглядевшись, он увидел толпу, окружавшую фигурку в алой вуали и чёрном платье, та медленно кружилась и, изгибаясь телом, продолжала петь. О чём была эта песня? Он не смог различить ни слова, но мелодия трогала до глубины души, священник вспомнил о покойной матери и младшем брате. С негодованием архидьякон почувствовал слёзы, увлажнившие покрасневшие от чтения глаза. А девушка всё пела, голос набирал силу, он летел, он подчинял, он околдовывал. Повинуясь спасительному инстинкту, Клод Фролло закрыл уши, его трясло, слёзы бесстыдно смочили впалые щеки. На ум пришли сирены, сладким пением заманивающие корабли на острые камни, так и он сейчас был близок к гибели, услышав чарующий голос. Девчонка окончила петь и онемевшая толпа на секунду оторопела, а после взорвалась криками одобрения, честные горожане с готовностью развязывали кошельки. В потёртый бубен полилась медь и серебро, солнечным лучом мелькали даже золотые, люди утирали украдкой глаза. Никто не знал, о чём была песня, но каждый почувствовал, что пели именно о нём, о его горестях и полустёртых светлых воспоминаниях.       Потрясённый священник рухнул на пол, когда он пришёл в сознание, из окна доносились привычные суетные звуки, торговцы зазывали покупателей, кто-то ругался, конный отряд пересекал площадь. Сирена умолкла! Поднявшись на дрожащие ноги, он вновь посмотрел в окно: так и есть, ведьма пропала! Она ушла с площади, он тщетно искал следы её бесовской вуали и чёрного платья. Священник тяжёлым взглядом всматривался в развернувшуюся перед ним панораму — пропала без следа. Он осознал, что произошло что-то непоправимое, пока ещё смутное и не оформившееся, но, подобно тектоническим сдвигам, рушившее самые основы его прошлой жизни. В голове мелькнула мысль, что с бродяжками всегда случаются какие-то несчастья, кто станет искать убийцу, если где-нибудь в грязном переулке найдут тело этой ведьмы со свёрнутой шеей? Священник улыбнулся.       Для архидьякона потянулись странные дни, наполненные непрекращающимся преследованием и беспокойством. Пение этой ведьмы стало его насущной потребностью, он должен был вновь и вновь слушать сладкие песни на неведомом языке, священник догадывался, что это был цыганский. Танцы её странным образом волновали кровь, разжигали огонь в застывших венах, Клоду казалось, что он истаивал, находясь рядом с тем пламенем, что исходил от этой девушки. Она так и не открыла лицо, но необыкновенной красоты глаза обещали, что и прочее, сокрытое от взгляда, исполнено совершенства. Девица меняла цвета нарядов, но неизменной оставалась алая вуаль, за которой она скрывала свою красоту. Но от кого? Неужели от него или от сотен тех мужчин, что каждый день глазеют на неё? Неукротимая злость опаляла сознание, заставляя судорожно сжиматься кулаки. Он ненавидел её, он жаждал её смерти, лишь бы прекратилась сладкая мука, лишь бы освободиться от рабского подчинения восхитительному голосу. Он преследовал её, следил, жадно ловил обрывки разговоров.       Девчонку звали Эсмеральда, лет ей было около шестнадцати, дочь цыганского барона, за ней всегда следовали два рослых и сильных парня для охраны, плюс симпатичная вертлявая цыганка по имени Джали. Эсмеральда танцевала на грани бесстыдства, её движения были исполнены сладострастия и призыва. При этом девушка выступала о закрытых нарядах, обычно чёрных или синих, оживлённых только блестящим бисером по подолу. Её движения, плавные и гибкие, обещали неземное блаженство тому, кто сможет заключить этот тонкий стан в объятья. Клод клокотал, он хотел бы уничтожить всех, кто смеет смотреть на неё с нечистыми мыслями, он хотел бы приручить это пламя, скрыть его ото всех. После танцев она начинала петь и священник умирал от переполняющей сердце тоски, от щемящей грусти, заполняющей сознание. После того, как она заканчивала петь, он почти против своей воли расставался с мелочью, припасённой для этого случая. Она никак его не выделяла, просто обходила толпу с бубном, он едва успевал бросить медяки. Священник всё надеялся когда-нибудь подкараулить её одну, для этого он всегда носил с собой острый нож в кожаном чехле. Она должна была умолкнуть, эта сирена, или он вонзит нож в себя самого.       Её помощница Джали казалась совершенно бестолковым существом, она показывала различные фокусы и иногда вместо Эсмеральды собирала плату. Священник решил проследить и за ней, он выяснил, что егоза более свободна в перемещениях, её можно было застать на любых из площадей или мостов города. Казалось, она успевала бывать в разных местах одновременно, тогда он заподозрил колдовство, но потом понял, что она дружила со всеми извозчиками, которые с удовольствием подвозили её. Несмотря на свою болтливость, девчонка ни разу не сказала ничего про хозяйку. Вскоре Клод отстал от неё, он вновь сосредоточился на Эсмеральде. Ворожея, владычица всех его беспокойных снов, она каждый день спасала себя пением. Его решимость разделаться с ней меркла, как только она начинала петь. Унимались в груди ревность и злость. Он становился мягким и нежным, как расплавленный воск, всё, что он хотел в такие минуты — это прижать её к груди, вдохнуть запах чёрных, как крыло ворона, волос. Священник лишился покоя, он всё больше худел и прибавилось седины в волосах.       Квазимодо, всегда чуткий к настроениям приёмного отца, бесхитростно допытывался, что его беспокоит, но священник, бледный и отрешённый, хранил молчание. Тогда горбун пристальнее стал наблюдать за поведением хозяина, от Квазимодо не укрылось, как преображалось лицо Клода, стоило только послышаться бубну и лютне. Тогда священник стремительно покидал свою келью и вскоре оказывался в толпе глазеющих на задрапированную красавицу. Квазимодо следил с высоты за мэтром, он понял, что того гнетёт, в один из вечеров, когда они вдвоём сидели в келье священника, звонарь решился заговорить:       — Мэтр, давайте украдём девушку? — сказал он, еле выговаривая слова. Девка ему была безразлична, но если она может порадовать Клода Фролло, то Квазимодо её добудет.