Его спасение

В Копенгагене Диана жила у моря. Их дом из светлого песчаника в пригороде Ольборга всегда был наполнен запахами соли, водорослей и ветра. Отец купил разорившийся бар на берегу, пытаясь занять мать хоть каким-нибудь делом. Но в итоге им занимались нанятые люди. Летом приезжая молодёжь устраивала здесь вечеринки, а в остальное время в баре ошивались рыбаки и работяги с местной фабрики. Мать же делала вид, что занимается домом, но на самом деле она занималась бездельем. Когда отец женился на ней, она была похожа на русалку. Но по прошествии многих лет и каждодневных возлияний стала походить на морскую колдунью. Её юная красота перешла к Диане по наследству, и вот уже она стала похожа на рыжеволосую русалку с глубоким синим морем в глазах. То ли зеркало ей бессовестно льстило, то ли море и впрямь было её дальним родственником — сине-зелёные блёстки пигмента казались отблесками волн, а длинные чёрные ресницы были, как влажные камни, вылизанные прибоем. Отец мало разговаривал с семьёй. Всё своё время он проводил в посольстве, и порой Диане казалась, что он просто прячется в своём казённом кабинете от собственной семьи. Порой она забывала, как он выглядит. Став старше, Диана вызвалась помогать в баре разбитной хохотушке Терезе — эмигрантки из Италии. Та здорово говорила по-английски, и Диана, учившаяся, как все дети важных шишек, в языковой школе, быстро нашла с ней общий язык. Отец не одобрял их дружбу, считая, что Тереза, с её хитрой улыбкой и желанием поймать рыбку покрупнее, не ровня его четырнадцатилетней дочери. Но время шло, в бар заплывала лишь мелкая рыбёшка, поэтому Тереза была обречена торчать за стойкой годами, сиять коралловой улыбкой и пританцовывать под CC Catch. Отец был очень красив. В юности он служил на Дальнем Востоке, успел побывать во Вьетнаме в составе советской военной делегации, оказывающей помощь вьетнамским коммунистам. Его глаза, перегруженные смертями, навсегда сохранили в себе отблески пожаров и взрывов. Порой Диана явственно видела, как голубую бездну его прекрасных глаз пересекал алый всполох. Точно в спокойное море разлили кровь. У него было крепкое мускулистое тело, отретушированное золотистым загаром, и когда в редкие дни на пляже он снимал футболку, отдыхающие дамы сворачивали шеи, глядя ему вслед. Отец много плавал и привык ходить пешком на самые дальние расстояния, лишь изредка используя автомобиль с шофёром по назначению. Казалось, ему были в тягость и этот приморский городок, и высокая должность, и шумное море, и собственная семья. Мать же в юности была большой мечтательницей. Родившись в крохотном, затерянном в карельских лесах посёлке, она мечтала вырасти и уехать к морю. Подальше от морозов и той невидимой печати смирения на лицах, которой были отмечены все жители посёлка. Ей, с её чудесными синими глазами и белокурыми локонами боттичеллевской Сепфоры, нечего было делать в краю деревянных туалетов. Но судьба распорядилась так, что её семья была вынуждена переехать в другой посёлок — под Тулой. После школы она сбежала в большой город, каким ей казалась Тула, и встретила там командировочного — хмурого человека в военной форме, красивого, как юный Адонис. И море в его глазах ей стало важнее моря географического. Но со временем он всё же исполнил её мечту и увёз свою жену вместе с семилетней дочерью в далёкий Копенгаген. Словно на другую планету. Поначалу сытая жизнь в капиталистической стране радовала её донельзя. Она покупала себе красивые платьица, украшала дом бесконечными керамическими безделушками и салфеточками, ходила на бесконечные светские приёмы, устраиваемые жёнами отцовских коллег. Но постепенно ею овладела скука. Светские морды надоели, прежде любящий муж отдалился, проводя всё время в посольстве, дочь росла нелюдимой и молчаливой, тянулась к такому же молчаливому отцу, совсем не замечая мать. Всё, что ей оставалось — дурацкие шоу по телевизору и бренди из винного магазинчика рядом с домом. Отец никогда не улыбался, но в детстве Диана рисовала его с неизменной улыбкой на лице. На карандашном рисунке он всегда держал её за руку и широко улыбался нарисованной девочке с цветком в рыжих волосах. Мать при этом словно пятилась к краю листа, чувствуя себя лишней в тандеме отца и дочери. Её маленькая Диана не старалась нарисовать похожей — просто набор ломаных линий, складывающихся в фигуру человека. Понять, что это нарисована именно мама, можно было только по жёлтым завитушкам, призванным изобразить кудри. Мать всегда была где-то на периферии — отчуждённая красавица, которой быстро наскучила игра в семью. Она никогда не целовала Диану, не читала книжки на ночь. Но ту не задевало её равнодушие. Она мечтала только о том, чтобы суровый неулыбчивый папа превратился в того папу с альбомного листа. Вот только с годами он всё больше отличался от нарисованного идеала. В детстве он часто водил Диану к морю и рассказывал страшные сказки. Но она совершенно не боялась историй о могильных холмах, чудовищных гномах, живущих в горе, и ведьмах, танцующих в раскалённых туфлях. Ей нравилось слушать глухой и спокойный голос отца, нравилось смотреть, как странно и неуклюже он курит, держа сигарету всей кистью, как изящно двигается, несмотря на могучее телосложение. Мать же бродила по пустому дому, как призрак, держа в одной руке сигарету, а в другой бокал бренди. Все её мечты упёрлись в потолок супружеской спальни, и она страдала от нереализованности и пустоты. Но при этом работать ей не хотелось совершенно. Она мечтала, чтобы отец стал прежним, таким же, каким она его встретила в восемнадцать лет. Вот только тот всё больше отдалялся от жены, окапываясь в своих демонах, терзавших душу ещё со времён службы. Мать же предпочитала орать на него в те редкие дни, когда он появлялся дома и обжигать свои губы чересчур пьяным датским алкоголем. И однажды ей пришла бумага, сообщающая о депортации из страны. Тогда она прокляла отца, послав ко всем чертям заодно и ничего не понимающую Диану. Когда все дела были сделаны, а уроки приготовлены, Диана отправлялась к морю. Их городок был не таким уж курортным, поэтому пляж оставался малолюдным даже в полдень. Вода в море редко прогревалась даже до двадцати градусов, и это совсем не привлекало сюда купальщиков. Тем не менее, старые деревянные лежаки постоянно были кем-то заняты, и Диана по обыкновению устраивалась прямо на прохладном сером песке, расстелив клетчатый плед. С берега море было похоже на мятую картинку. Прибой вылизывал ладони разбросанных по побережью камней, забирал в свои серебристые воды куски стекла и обрывки старых газет, оставленных людьми. Изредка в его воды бросались с неба жирные чайки, вплетая свои крики в шелестящую мелодию волн. Диана вдыхала солёный воздух, насыщенный йодом, и украдкой изучала людей на пляже. За дюнами находились два пустующих отеля, и редкие отдыхающие приходили на пляж погреться под скупыми лучами датского солнца. В основном, это были работяги, которые могли позволить себе самый дешёвый отдых в межсезонье. Обычно они приезжали с семьями. Неугомонные дети носились по песку, слегка оживляя морской пейзаж. Диана любила море. Сбросив туфли, она зарывалась босыми ступнями в мягкий песок, откидывалась назад и слушала, как набегает на берег пенящаяся волна. Звук моря напоминал ей ласковое урчание дикого зверя. Он был лучше любой музыки, всегда разный, таящий в себе бесконечно чистую мелодию древности. Диана росла одиноким подростком, и шум моря заменил ей радостные крики друзей, звуки вечеринок и первый любовный шёпот. Если прислушаться, в нём можно было различить отзвуки старых отцовских сказок, рассказанных на побережье. В последнее лето перед поступлением она проводила на пляже всё время, с утра до вечера. Отец её не искал, поэтому можно было валяться под тёплым летним солнцем, читая «Вальс на прощание» Кундеры и лениво наблюдать за людьми сквозь солнечные очки, закрывающие пол-лица. Однажды, придя на пляж рано утром, её внимание привлекла парочка русских ребят. Они сидели на песке, спиной к Диане, и ветер с силой трепал тёмные кудри девушки. Короткостриженый парень целовал её так нахально, так бесстыже, что Диана замерла, словно наткнувшись на что-то очень личное, что должно быть скрыто от глаз посторонних. Она знала всех обитателей пляжа, и эти двое не были ей знакомы. Вероятно, они приехали с группой русских туристов, которые до утра пили в отцовском баре. Диана привыкла, что с восьми до десяти утра пляж принадлежал ей безраздельно, поэтому внутренне возмутилась нарушителям её уединения. Причём так бесцеремонно. Ей совсем не хотелось смотреть на то, как они целуются. Скинув сандалии, она прошла босиком к ближайшему лежаку и забралась на него с ногами. Специально, надеясь на то, что увидев её, они выберут другое место. Волны с шумом накатывали на берег и разбивались белой пеной. Диана закрыла глаза и сосредоточилась на шуме волн, но невольно ловила обрывки разговора этих двоих. — Ты — единственная в моей жизни, — говорил парень, перекрикивая волны. В его голосе было столько нежности, что Диане стало неловко быть свидетельницей столь личных слов. Она пожалела, что выбрала именно этот лежак, словно вторгнувшись в их пространство. Но вставать и пересаживаться было глупо. Девушка промолчала в ответ на его откровение. Он сказал ей что-то ещё, но его голос утонул в разбившейся о берег волне. Его спутница засмеялась, и он засмеялся тоже. Их смех звучал одинаково. Диана повернула голову в их сторону, спрятав глаза за тёмными очками. Широкополая шляпа хорошо скрывала лицо, поэтому она чувствовала себя незамеченной. Парень обнимал свою подружку за плечи, а она гладила его скулы, губы, нос. Они не обращали никакого внимания на Диану, словно она не сидела в паре десятков метров, отделённая от них одним-единственным лежаком. — Тебе нравится здесь? — спросил он, крепче обняв девушку за тонкие плечи. — Здесь красиво. Только холодно, — у девушки был чуть хрипловатый голос, словно она простужена. Парень тут же стянул с себя кожаную куртку и укутал её, словно дитя. — Это ерунда, что холодно, — весело сказал он, — главное воздух. Ты чувствуешь, какой он свежий? Я словно дышу всей свежестью этого мира! Без городской вони, без бензиновых выхлопов. И ты дыши, поняла? Тебе полезен морской воздух, вон какая бледная. Она захихикала и поцеловала его в лоб. — Не, Эль, никогда не целуй меня в лоб, — серьёзно сказал парень. — Это поминальный поцелуй, так целуют покойников при отпевании. — Не думала, что ты веришь в приметы, — она шутливо бросила в него песком. Но он не поддержал её шутку. — В эту — верю. Потому что люблю тебя и не хочу, чтобы нас что-то разлучило. Особенно смерть. — Алик, мы всегда будем вместе. Нас ничто не сможет разлучить, — она отряхнула ладони и заглянула ему в глаза. — Конечно, ничто. Привяжу тебя к себе, и только попробуй куда-то от меня сбежать! — он повалил её на песок и жадно поцеловал. Её руки обхватили его шею и притянули ближе. Диана почувствовала лёгкий укол зависти. Они лежали на песке, целуясь, не замечая ни накатывающих волн, ни невольной свидетельницы их чувств. Она отвернулась. — Давай искать ракушки! — крикнула девушка, поднимаясь. — Твоё желание — закон! — он обернулся, и Диана увидела его лицо. В смеющихся глазах было столько тепла и жизни, что даже при самой заурядной внешности парень казался безумно обаятельным. За ухо была хулигански заткнута сигарета, и весь его вид говорил о том, что он простой и свойский. А открытая улыбка только добавляла ему привлекательности. Девушка же была настоящей красавицей, и вместе они смотрелись так гармонично, что не было никаких сомнений — эти двое нашли друг друга. Они пошли вдоль берега, а Диана зачем-то смотрела им вслед. У парня была походка хищника, а девушка наоборот, двигалась расслабленно и медленно, словно в полусне. Но он был рядом, всегда готовый поддержать свою подружку. Это читалось в каждом его жесте. Он как будто ждал, что ей потребуется его помощь. Они уже превратились в пульсирующую точку на горизонте, а Диана всё смотрела им вслед, не в силах понять, чем её привлекли их заурядные спины… Диана подавила в себе порыв побежать за ним, рассказать о том августовском утре на пляже. Её поразил контраст между тем жизнерадостным парнем, который с нежностью объяснялся в любви своей подружке и этим призраком с потухшим взглядом. Наверное, ему было очень больно. Тонкая игла сочувствия впилась в сердце, и девушка судорожно вздохнула. Ему точно не требовалось ни её сочувствие, ни её помощь. Она вернулась в кабинет, легла на диван и закрыла глаза. Под веками кололо, словно туда насыпали песка — сказывались усталость и недосып. Но сон всё не шёл. Диана думала о матери — как она встретит её после стольких лет? Они ведь никогда не были близки. Пачка долларов, лежащая на дне сумки, это её входной билет, которому мать точно будет рада. Отец словно знал это, знал и покупал материнское расположение за зелёные бумажки, ещё пахнущие новизной обменного пункта. Диана поднялась, подошла к окну и закурила. За окном по-прежнему стояла непроглядная темнота, хотя наручные часики показывали пятый час утра. Скорее бы рассвет. Скорее бы уехать из этой чёртовой дыры в Москву, к приятелям и новогодней вечеринке, которую устраивали на факультете первого января. Она всего несколько часов в этом городке, а уже успела смертельно устать от всего, что с ним связано. Где-то в глубине завода что-то упало с гулким грохотом. От неожиданности Диана подскочила, уронив пепел на свитер. Чертыхнувшись, погасила сигарету и решила пойти на шум. Скорее всего, это был Алик, но проверить не мешало. Страха не было, только желание вымотать себя, как следует, чтобы поспать хотя бы пару часов. Она спустилась на первый этаж, в тот самый цех, где ещё недавно шумело застолье. Свет был выключен, и в темноте всё выглядело зловещим. Раздался скрип, и она подскочила. Сердце гулко застучало о рёбра. Она сделала пару шагов вперёд и замерла, услышав голос. — Эля… — прошептал Алик хрипло. — Ты пришла… Он сидел в углу, сжавшись в комок. Даже в темноте цеха было видно, как лихорадочно блестят его глаза, с каким напряжением он скалится, пытаясь ещё раз выговорить имя мёртвой невесты. Диане стало страшно. Она повернулась и хотела уйти, но голос Алика её остановил. — Не уходи… — и она была не уверена, что он обращается именно к ней. Диана подошла к нему и сказала самое нелепое, что можно сказать в таких случаях. — Всё хорошо… Алик, — она с трудом выговорила его имя. Оно, такое легкомысленное и весёлое, совершенно не подходило этому человеку на грани, судорожно сжимавшему и разжимавшему кулаки. — Я никуда не уйду, — Диана сглотнула ставшую горькой слюну. Он потянул её за рукав свитера, словно приглашая сесть рядом. Диана подчинилась. Её захлёстывала слегка брезгливая жалость, мешающаяся с неприязнью. Но у него был вид, как у тяжелобольного, и Диана посчитала себя не вправе оставить его одного. Алик погладил дрожащей рукой её ледяную руку. Она не отстранилась, не отодвинулась, словно оцепенев. От Алика пахло крепким табаком, алкоголем, бензиновой гарью и чем-то тяжёлым, больничным. — Холодная. Как у покойницы, — он слегка сжал её ладонь. — Прости меня, Эль. Я не хотел, чтобы так вышло. Мне хотелось защитить тебя, — пробормотал он. Его лицо выражало страдание. — Это я виноват, во всём и кругом виноват. Пиздец. Не надо было просить тебя вернуться тогда. Перетерпел бы. Зато ты жива осталась. Он говорил так, словно ему было больно. Алик продолжал держать её ледяные пальцы, а Диана боялась пошевелиться, чтобы не помешать ему разговаривать с мёртвой Эльзой. Это было жутко, но она и сама словно находилась в полубреду. — Ты не исчезнешь? — прошептал он. — Почему ты раньше не приходила ко мне? Я так давно не видел тебя. Так давно, — его лицо исказилось от боли. Диана молчала. Она не могла заставить себя ни подняться, чтобы уйти от этого страшного зрелища, ни протянуть руку, чтобы хотя бы прикосновением утешить его. — Тебе надо поспать, — наконец выдавила она. — Поспи и будет легче, вот увидишь. Алик невесело засмеялся и выпустил её пальцы. — Херня. Не будет легче. Я, блять, жить без тебя не могу, а ты говоришь, поспать. Она слегка дотронулась до его горячей руки. Он дёрнулся, словно от удара током. Диана сделала попытку подняться, но он её удержал. — Нет, не оставляй меня, — в его голосе звучала мука. — Я здесь, — она вздохнула и устроилась поудобнее. Алик свернулся на грязном полу, точно младенец в материнской утробе, и положил голову на её колени. Она растерянно огляделась по сторонам, точно прикидывая пути отхода. Он обхватил руками свои колени, притянув их к груди. — Не уходи, — вновь повторил он, еле слышно. — Не уйду, — обречённо сказала Диана, проводя рукой по его бритой голове. Вся её неприязнь к нему куда-то улетучилась. В цеху было холодно, но от Алика исходил такой жар, что она приложила ладонь к его лбу, думая, что у него температура. Но лоб был прохладный и липкий от пота. Она посмотрела на его лицо. Глаза были закрыты, но под веками, кажется, шла настоящая бойня. Алик впал в забытье, то и дело непроизвольно дёргаясь. С губ срывались короткие стоны. Диана смотрела на него, думая то о матери, то о море, мечтая, чтобы эта ночь поскорее закончилась. Кажется, она ненадолго задремала. Потому что когда открыла глаза, Алик сидел рядом, повернувшись спиной. Куртку он снял, накрыв ею Диану. За окнами пробивался серый декабрьский рассвет, а часы показывали начало восьмого. Она поморщилась: шея затекла от неудобной позы, а голова немного побаливала то ли от выпитого шампанского, то ли от бессонной ночи. — Ты как? — хрипло спросила Диана. — Нормально, — ответил Алик, не обернувшись. Голос его был нейтрален. — Ты чё, всю ночь здесь со мной просидела? — Ну да. Ты сам попросил. — Пиздец. Он встал и, пошатываясь, побрёл к столу. Погремел посудой. Диана тоже встала, аккуратно пристроив куртку на первом попавшемся стуле. Её потряхивало от холода, но она решила всё-таки надеть свою шубку, а не пользоваться любезно предоставленной курткой Алика. Тот, кажется, ничего не помнил о том, что было каких-то пару часов назад. — Чай будешь? — грубовато спросил он. — Спасибо, нет. — Да не выёбывайся. Ты вон синяя вся от холода. Щас я обогреватель включу, а ты пей, — он подошёл ближе и всучил ей жестяную кружку, от которой шёл пар. Диана молча приняла кружку. Алик поковылял куда-то вглубь цеха. Очевидно, что он избегал встречаться взглядом с Дианой. Она присела краешек стола и отхлебнула крепкий и сладкий чай, приятно греющий окоченевшие руки. — Ну вот, быстро нагреется, — Алик щёлкнул зажигалкой и закурил. — А чё я ночью сильно гнал? — Не очень, — покривила душой Диана. — Ты это, извини, если чё лишнего брякнул. Пьяный был, не соображал. — Ага. Он поднёс сигарету к губам, и Диана невольно бросила взгляд на его руку. На бледной коже с синеватыми линиями вен, ближе к локтевому сгибу, темнели красноречивые точки. — Пьяный, говоришь? Ну-ну, — язвительно сказала она. — Давно торчишь? Алик невозмутимо выпустил дым. — Твоё какое дело? Думаешь, если ночь вместе провели, я теперь тебе чё-то должен? — Да пошёл ты! Диана грохнула кружкой об стол и стремительным шагом вышла из цеха. Поднялась в кабинет и бросилась на диван, накрыв голову подушкой. В груди тлело какое-то тёмное и гадкое чувство, вызванное взглядом на Аликовы руки. Конечно, Диана не раз сталкивалась с торчками — в их разношёрстной компании какие только люди не появлялись. Но тут свою роль сыграл контраст, наверное. У неё до сих пор перед глазами стоял Алик из прошлой жизни — смеющийся, влюблённый и счастливый. А этого Алика, с героиновым приходом и костылём, было уже не столько жаль, сколько он вызывал раздражение. Наркотики — удел слабых. Так считал отец, так считала и сама Диана. Дверь распахнулась, и на пороге появился бодрый Гриша. — Пора, красавица, проснись! Починили твой металлолом, можешь смело ехать. — Спасибо! — Диана просияла. — Сколько я вам должна? — Блять, вот чё ты начинаешь? Вчера сказал же, что мне твои деньги не нужны. Всё, вали отсюда, Христа ради, — проворчал Гриша. Диана засмеялась. Теперь, когда машина была на ходу, все её треволнения казались смешными. Она достала из сумки расчёску, заплела непослушные волосы в подобие косы. Веки, конечно, были слегка припухшие, но Диана умело нанесла тени и тушь, так что бессонная ночь оказалась почти не заметна. Она пощипала себя за щёки, чтобы появился естественный румянец, взяла со стола сигареты и пудреницу и спустилась вниз. Алика не было. За столом, быстро-быстро подъедая остатки салатов, сидел Витёк. — Доброе утро, — весело поздоровался он. — Гришка уже сказал про тачку? — Угу. Спасибо вам, ребята. Очень признательна. — Фигня! Ты обращайся, если вновь сломается, мы в помощи не откажем. Завтракала? — Нет, спасибо, я не голодна. Мне пора, — она перекинула ремень сумки через плечо. — Может, номерами обменяемся? — хитро прищурился Витёк. — Не, не подумай, я без левых мыслей. Так, чисто если помощь понадобится. — Конечно, пиши, — Диана с готовностью продиктовала свой номер. Витёк, за неимением бумаги, записал его прямо на руке. — Ну вот, теперь мой записывай. Диана послушно записала. Помахав рукой, она вышла из здания завода и вдохнула полной грудью морозный воздух. Её «Вольво» стоял прямо у входа, почти даже не занесённый снегом. Она любовно огладила капот, стряхивая налипший снег. Затем села в холодный салон, включила зажигание и печку. Мотор ровно заурчал, словно приветствуя хозяйку. Она расстегнула шубку и надавила на педаль, оставляя за спиной и завод, и странную ночь, проведённую с Аликом.