Его спасение

Утро было похоже на мыльный раствор, длинное, как обработанная им верёвка. Неебейше серое, не оставляющее надежды на то, что день пройдёт хорошо. Впрочем, здесь, в морге, где свет холодных ламп делал те немногие живые лица похожими на гротескные маски из фильмов ужасов, стиралось ощущение времени. Воздух в прозекторской был густой, как кисель. Пахло формалином, хлоркой и кровью вперемешку с тяжёлым запахом смерти. Демид невозмутимо зашивал какого-то бедолагу, иголка со скрипом проходила сквозь жировую прослойку, и любому неподготовленному соглядатаю могло показаться, что он попал в фильм ужасов. Хлопнула дверь, и в тишине раздались шаркающие шаги. Демид обречённо вздохнул. Вновь притащился, видать, понравилось убегать от реальности в цветные наркотические сны. — А-а-а, друг мой Алик. Так хочется втереться, что ты с самого утра ко мне пригарцевал? — спросил Демид, не отрываясь от распаханной грудины очередного своего пассажира. — Дашь чё-нибудь? — равнодушно поинтересовался Алик, вытаскивая смятые доллары из нагрудного кармана своей обтрёпанной куртки. — Могу ещё десятку накинуть, не впадлу. Демид отложил инструмент и потянулся к полотенцу, не обращая внимания на замурзанные банкноты, рассыпанные рядом с телом. — Не думал я, что ты с такой лёгкостью свою прошлую жизнь на дозняк променяешь, — сказал он с горечью. — Не надо было тебя жалеть и пытаться облегчить страдания. Сам бы вывез потихоньку. Знал бы, что ты начнёшь перегибать палку и подсядешь, никогда бы ни одного укола не поставил. А сейчас… — Демид бессильно махнул рукой, — был Алик, а стал нарик. — Блять, Демид, лечи своих пассажиров этой болтовнёй. Мне нужна доза, чтобы поспать, понимаешь. Просто поспать. — Говорят, что пуля в лоб — хорошее снотворное. Лучше уж сразу сдохнуть, чем так, как ты, ходя по дерьму. — Мало забашлял, что ли? Так ты скажи, я заплачу сколько надо, — Алика пошатывало, и он прислонился к металлическому столу, ощущая мёртвый холод даже сквозь плотную ткань штанов. — Устанешь оплачивать. Ты хоть помнишь, какой сегодня день? — Херовый? Впрочем, для меня они все такие, — Алик потёр переносицу. — Чё, думаешь, легко с этой дурой жить? — он с отвращением постучал костылём по больной ноге. — Да не в ноге дело, Алик. Ты и сам это знаешь, — вздохнул Демид. — Жалко Эльку, пиздец как жалко, но ты уже ничего не изменишь, дойдёт это до твоей чугунной башки или нет? — Дашь дозу? — Алик смотрел мимо Демида, упираясь отсутствующим взглядом в пустоту. Говорят, от боли спасает полное безразличие. Вот и Алику было безразлично, что он чуть ли не унижался сейчас перед старым товарищем, вымаливая крохотную толику спасения. Ему казалось, что он борется с тьмой, но на самом деле он в ней обживался. И Демид понимал это. — Нет, — твёрдо ответил старый врач, — и не ходи сюда больше. Пока совсем не подсел, всё можно исправить. Алик посмотрел на него тяжёлым, немигающим взглядом. От хитрой усмешки, прежде словно бы приросшей к его лицу, сейчас не осталось и следа. Теперь оно было неподвластно улыбкам, и вряд ли что-то смогло бы размягчить жёсткие черты окаменевшего лица. Ни один подорожник не возьмёт его раны. — Ладно, — он подошёл к шкафчику и выгреб оттуда упаковки шприцев. Благо, все они больше, чем на кубик. — Надеюсь, ты не против. — Земля тебе пухом, — бросил Демид. Алик вышел из морга под свинцово-серое небо. Там, за пределами пустыря, текла обычная городская жизнь. Троллейбусы везли пассажиров на работу. Шумели ёлочные базары. Сновали туда-сюда люди, задёрганные предпраздничной суетой. Только Алику было некуда идти. Нет у него никаких дел, кроме одного — где найти ширево, чтобы дожить до следующего дня. Пока он мог обходиться без дозняка, но не за горами был тот день, когда сделаешь всё, лишь бы избавиться от боли подступающей ломки. Он с силой сжал ненавистный костыль, перенося на него вес своего тела. Никчёмного, опостылевшего, лишённого былой ловкости и силы. Снег падал на его бритую голову, но нисколько не охлаждал кипящих под черепной коробкой мыслей. Алик нашарил в кармане пачку «Мальборо» и закурил. Горький дым окутал серым облаком, и в голове посветлело. Он огляделся: где-то здесь, недалеко от пустыря, было городское кладбище. Зимой на кладбище тихо. Спали кресты, спали покойные, спал бухой сторож. Могилу Эльзы он нашёл с трудом — ни разу Алик не навещал её. Даже не похороны не пришёл, балансируя в это время между жизнью и смертью, корчась от боли в халупе Демида. Мраморный скромный памятник был цвета подвенечного платья, которое Эльза надеть не успела. В пластиковой вазочке стояли замёрзшие цветы, припорошённые снегом. Кроваво-красные гвоздики, которые его девочка терпеть не могла. Она любила ромашки, потому что они были похожи на маленькие солнышки. Как и она сама, лучезарная и светлая, так не сочетающаяся ни с чем кровавым. Он смахнул снег с фотографии. Казённой, чёрно-белой, неживой. Со снимка Эльза смотрела на него без улыбки, пышная копна кудрявых волос была собрана в хвост. Наверняка фото выбирала её мать. В глазах защипало, и Алик до боли стиснул зубы. Холод мрамора обжигал ладони, но он не отнимал их от памятника, схватившись за него, как за спасительную соломинку. Единственное, что отныне соединяло их вместе. Над головой закаркала ворона. Алик стёр непрошеные слёзы и положил на могилу початую пачку сигарет. Эльза курила только «Мальборо», приучив и его к импортному табаку. Он редко дарил ей цветы, предпочитая покупать сладости, шмотки и украшения. Даже сейчас, после её смерти не нашёл ничего лучше, чем принести пачку сигарет. Но пусть будет курево, нежели эти траурные гвоздики. Которые он вынул из вазочки и отнёс на кладбищенскую свалку. На обратном пути Алик зашёл в часовню. Сам не знал, зачем, просто ноги сами потянули его в ту сторону. Внутри мягко горела лампадка, и тлели свечи, поставленные за упокой. Икона неизвестной святой печально взирала на него с одной из стен. Алик взял со столика свечу и зажёг её, подчиняясь какой-то неведомой силе, словно заставившей его совершить этот обряд. Раньше его пальцы могли складываться лишь для удара, а теперь он сложил их в троеперстие. Ни одной молитвы Алик не знал, воспитанный в духе советского атеизма, поэтому молча перекрестился над свечой и отошёл. У иконы были глаза Эльзы, она плакала её слезами. Когда этот город не один год принадлежал тебе, ты знаешь все его теневые стороны, всю его изнанку. Каждая пролетарская окраина — болванка, с записанными на ней адресами перекупщиков, сбытчиков и барыг. В это охуевшее время блеска и ужаса нет ничего проще, чем достать то, что подарит свободу, счастье, возможность не существовать. По-западному звучащее слово «вседозволенность» именовалось по-русски «беспределом» и ассоциировалось с батареями, привязанными к ногам тех, кто не принял рыночной системы ценностей. Пока новая Россия была планово-убыточным хозяйством, находился тот, кто перековал себя из коммунистического альтруизма в капиталистическую расчётливость, и сейчас имел дорогую кожу, золотые цепи и валюту в карманах. И обналичивал миллион долларов в день. Но Алик шёл к тем, кто всегда таился в подполье, не высунувшись наружу и сейчас, в «лихое» время. У кого можно было купить любую наркоту — от разбодяженного марганцовкой и уксусом джефа до ослепительного белого, как свежевыпавший снег, кокаина. Шёл с долларами, пистолетом и призраком былой силы Он не боялся, что кто-то может его узнать. В его нынешнем состоянии бояться чего-то было просто смешно. Когда ты потерял всё — любимую, здоровье, личность и даже собственное тело, оставалось только дезертировать в смерть. Но он продолжал барахтаться, подстёгиваемый чувством мести. Хотя прекрасно понимал, как нелепо будет выглядеть, если заявится на своих подгребающих ногах в ресторан к Зурабу. Тяжёлое похмелье смешивалось с застарелой болью ранений и утраты, захватывая всё тело. Зимний город светился, точно ёлочная гирлянда, уже не бедный и жалкий, а красивый и золотой. Красные светофоры, продовольственные витрины, голосующие проститутки. Кажется, в той, прошлой жизни, город был не таким нарядным. Всю советскую символику выскоблили, заменили вывесками чековых фондов, торгово-сырьевых бирж, ночных клубов. И заковали в решётки, как в кандалы. Или это его поюзанное зрение видело то, что не могло слабое человеческое? Багряные фейерверки, солнечных зайцев в глухой ночи, Эльзу на иконе… Он шёл по заледеневшему асфальту, и ему казалось, что он шагал по убитым. Шагал вперёд, через весь город, через всё это гиблое место. А за порогом, как в страшилке про чёрную руку, вставала непроглядная тьма. Необжитые, холодные и полные пустоты стены захламлённой квартиры. Куда его девочка уже не вернётся. Алик спрятал чеки за пазуху, туда, где лежал пистолет, и скрутил пробку с бутылки водки. Алкоголь пился легко, как вода, и залпом опустошил четверть бутылки, закусив пригоршней снега. — Ну чё, за дембель, — хрипло сказал Алик, вновь делая глоток. Проходившая мимо мадам, увешанная пакетами, с подозрением посмотрела на него и ускорила шаг. Прийти на базу к пацанам было очевидно плохой идеей, но алкоголь в крови провоцировал на тупые поступки. Слишком давно не пил, предпочитая глушить чувства травой и герой. Ключ от основного цеха до сих пор лежал в кармане куртки. Алик сжал его в кулаке и толкнул тяжёлую дверь. Здесь всё было, как всегда — столы с хавчиком, бренчанье гитары, довольные бляди и пацаны со своими разговорами за жизнь. Даже пахло так же, как и при нём — машинным маслом, табаком и крепким потом. Девки тут же принялись верещать, но это было ожидаемо. Их хлебом не корми, дай кого-нибудь пожалеть. Ирка, Витина верная подружка, ощупывала его взглядом, как заправская сестра милосердия, и это нервировало. Танька, одна из блядюшек, с которыми он проводил ночи после дембеля, смотрела чуть свысока — не смогла простить ему то, что променял её на Эльзу, приличную да неприступную. Но затем оттаяла, бросила что-то вроде «мне так жаль». Алику тоже было жаль. Зря он сюда припёрся, только душу растравил воспоминаниями. Захотелось немедленно вмазаться, но он сдержался. Нарочито весёлым голосом попросил старого кореша разлить водку по стаканам, даже на тост красноречия насобирал. Рыжеволосая девица в красном свитере смотрела на него с презрением. Не понравилось, что проституткой её окрестил, не разобравшись. Да, эта стерва была совсем не похожа на простушек вроде Ирки, Таньки, Наташки и прочих товарок. И свитерок на ней был фирмовым, и джинсы явно не индийские. «Ливайсы», мать её. Она сидела, положив ногу на ногу, прямая и высокомерная, как чёртова королева. Алик почувствовал необъяснимое раздражение и старался даже не смотреть в её сторону. Но всё же вызвался остаться на базе этой ночью. Не из-за девки, конечно, на её безопасность и комфорт ему было плевать. Всё дело было в кабинете, который закрывался на ключ. Где можно было поставиться дозой, а не терпеть до дома. Руки уже начинали мелко трястись, и Алик знал, что это один из признаков подступающей ломки. Ещё терпимой, но зачем было терпеть, если у него за пазухой лежало спасение? — Давай покажу тебе, где мой кабинет, — Гриша увёл эту Диану, и Алик остался наедине с Витьком. Тот избегал смотреть ему в глаза, словно был в чём-то виноват. — Чё, Витёк, жалеешь, что вытащил меня? — спросил Алик с усмешкой. — Каждый день, небось, очко играет, что Зураб пронюхает о том, что я вовсе не рыб кормлю на дне озера. Ты же у него теперь в авторитете, дружище. — Блять, Алик, харэ на меня говниться! — Витёк нервно зашагал туда-сюда. Затем остановился и посмотрел на него в упор. — Не я в тебя стрелял, могу чем хочешь поклясться. А на Зураба пашу, потому что долг на мне висит. Знаешь же, что я погорел на «видаках» этих сраных. — Ну так не надо было тебе в бизнес соваться, не зная законов рынка, — хмыкнул Алик. — Теперь будешь жопу свою по первому требованию подставлять. За пару миллионов, чё. — Иди нахер, — огрызнулся Витёк. — И вообще, посмотри на себя, командир. Бичи с городской свалки приличнее выглядят. — Похуй. Перед кем форсить? Зеркало меня и таким принимает, а на остальных насрать. — Сеструху бы свою пожалел. Загнёшься однажды от наркоты и будешь гнить в квартире, пока соседи участкового не позовут. Ей потом твою тушку разложившуюся хоронить да поминки устраивать. — Слышь, Витёк, ты в духовной семинарии не учился? Грузишь, бля, как поп. — Дело твоё, командир. Хочешь убивать себя — пожалуйста. Эльза определённо хотела бы для тебя такой судьбы. — Заткнись, Витёк. Об Эле ни слова, — злобно сказал Алик, сжав кулаки. — А то не посмотрю, что ты мой друг. — Витёк! Ты идёшь? — крикнул Гриша. Витя вздохнул и пошёл к выходу. У самой двери обернулся, словно что-то хотел сказать, но затем тряхнул головой и вышел, оставив Алика одного. Диана выключила свет в крошечной каморке, прикидывающей кабинетом, и подошла к окну. Оно наполовину было заклеено картоном, но сквозь мутное стекло было видно, что метель усилилась. Город за окном заносило снегом, и она чувствовала себя отрезанной от мира. Здесь стоял продавленный диван, накрытый клетчатым пледом. Диана бросила на него свою сумку и прошлась, словно измеряя шагами длину помещения. Спать совершенно не хотелось. Она включила телефон, но батарейка жалобно пикнула, требуя подзарядки. Диана засунула бесполезный кусок пластмассы в задний карман джинсов, подошла к письменному столу. Какие-то свои бумаги Гриша предусмотрительно запер в сейф, когда показывал ей помещение, поэтому на столе лежала только стопка старых газет и пустая картонная папка с надписью «Дело». Она вышла из кабинета, прикрыв дверь, и отправилась на поиски раковины. Хотелось умыть лицо, чтобы стереть с него сегодняшний день. В полумраке она почти на ощупь отыскала старые душевые, где вдоль стен тянулся ряд помятых шкафчиков с открытыми дверцами. Первая попавшаяся раковина оказалась рабочей, но горячей воды здесь не было. Кое-как она умылась холодной водой и вышла из не очень-то приятного помещения. В длинном коридоре завода можно было заблудиться, поэтому Диана поспешно пошла назад, пока не забыла направление. Из-под одной из дверей пробивалась полоска света, и Диана поняла, что за ней кабинет Алика. Этого странного хама, который выглядел ожившим мертвецом. При воспоминании о нём в душе поднялась волна отвращения. Ей никогда не нравились подобные парни — прямые и наглые, считавшие, что все женщины лишь расходный материал. Дверь неожиданно распахнулась, и из неё вышел Алик. Диана отпрянула к стене. — Ты чё тут трёшься? — мрачно спросил Алик. В одной руке у него был бумажный кулёчек, другой он опирался на костыль. — Тебе какое дело? Я что, мешаю? — вскинулась Диана. — Не. Но переломаешься ещё в потёмках, и мне придётся тебя вытаскивать. Но, как ты успела заметить, я не очень-то мобильный. — Обойдусь без твоей помощи. — Ну и иди, куда шла, — досадливо бросил Алик. В полумраке черты его лица словно смягчились. Он выглядел не таким мёртвым, и Диана даже задержала на нём взгляд. Что-то знакомое мелькнуло в его пронзительно-светлых глазах, в выступающих надбровных дугах и губах, искривлённых злой усмешкой. — Я тебя знаю! — вырвалось у Дианы. — Нет. Не знаешь, — равнодушно сказал Алик, даже не глядя на неё. И, оттерев её плечом, пошёл дальше по коридору, припадая на одну ногу.