Исправить

Они улыбаются. Они все улыбаются. Ходят вокруг него, пытаются поднять настроение. И улыбаются. Совершенно одинаково и пусто. Не этого ли ты хотел? Он хотел видеть их счастливыми. Это то, чего ты ждал? Все эти люди находятся рядом. Маленькая кукольная коллекция, пламя вместо мозгов и розовая жижа вместо воли. Они были такими интересными. Необычными. Разве это плохо - захотеть? Не тогда, когда это уничтожает их. Не тогда, когда чужое пламя делает их однородной массой припевал. Это так странно для них. Он хотел, чтобы они были рядом. Такие яркие огоньки и чудовища. Люди с большим будущим и насыщенным настоящим. Тсунаеши смотрит на Хаято. И не узнает. Там вечный восторг - слишком сильная обработка, легшая на податливый разум. Раньше там было хоть что-то от него. Он видит Реборна. И там ни грамма садизма. И это пугает. Потому что он не должен быть таким. Хибари Кея смотрит на него добро, ласково. ГДК никогда так не смотрит. Ни на кого. Так ненормально для него. Разве кто-то видел в нем большее одобрение, чем расслабленное лицо? Такеши просто находится рядом. Словно греется. Ничего практически не говорит. У него от самого себя лишь странная пустота и надломленность да привычка неловко взлахмачивать волосы. И с остальными так же. Со всем городом. Но это обошло лишь одного человека, что смотрит на него невидящим взглядом. Рокудо Мукуро не считается - он сбежал, как только понял с чем имеет дело. Предпочел окончательно двинуться, но не терять себя. И теперь Тсунаеши сидит в центре этого кукольного театра. Улыбается так же пусто и бессмысленно. И сам он тоже песок, прах сыпучий. Непонятно только на чем еще форму держит. И он смотрит вокруг, на себя в зеркале. И все становится лишь хуже. Потому что какой смысл? Зачем ему было встречаться со всем этими людьми? Для того, чтобы искалечить? И из отражения на него смотрит брат. С неодобрением, ненавистью. Он точно знает, кого во всем винить. Лицо его кажется живым. Руки без шрамов и порезов. Все это кажется неправильным. Иетсуна был не таким. Глаза вспыхивают, наливаются огнем чистым. И он становится похож на Примо. Того, кто судил всю Италию, того, кто статус королевский подтверждал твердой рукой и кровью. Яркий оранжевый говорит об осуждении. О том, что он не достоин. Жить. Использовать. Желать. И Тсунаеши хочет улыбнуться согласно, но лишь видит оскал кровожадный. За ним придут и это неизбежно. А потом он вспоминает, что брат умер давно и незаслуженно, что сам подвел его к краю. И спина неприятно влажная от холодного пота. В дверь стучат. Зовут по имени голоса “друзей”. А он смотрит в зеркало ванной. Снова в отражении лишь брат. И вид кажется ему неправильным. Где кровь, где шрамы, гематомы и порезы? Где отверстие от пули? В дверь уже бьют со всей силы. Тсунаеши не слушает. Ему нужно срочно исправить. Тайников у Иетсуны много. Или это Реборна? Неважно. Отражение лишь ухмыляется, когда видит пистолет у виска. Брат отзеркаливает его действия. И шепчет лишь губами - искусанными, каких у него прежде не наблюдалось. “Давай со мной” За дверью стуки-крики. Ему кажется, что за ним уже пришли из ада. Они говорят голосами его друзей. Тсуна не верит. Убедится позже. Сейчас ему нужно исправить маленькое несоответствие. Они нажимают на курок синхронно. И на секунду он видит в брате себя. Тсунаеши знает, что иллюзии здесь нет. Но брат тоже стрелял, так что он все исправил. За дверью тихо или его оглушило? Он не знает. Его руки в чем-то темном, красном. Тсунаеши хочет отдохнуть. А затем его голова - простреленная и ныне бесполезная - касается кафеля. Он лежит и смотрит стеклянными глазами в потолок. Интересно, что же теперь будет делать Ноно? Что будет делать Иемицу? Оба молодых неба безуспешно перекрашивали ванную в красный с периодичностью в несколько месяцев. На кухне напевала что-то Нана. -Тсу-кун, иди кушать! А там ванная. Бесполезно красная. Труп ее сына - это становится дурной приметой. И тела-пустышки его дорогих кукол, что никогда не отойдут окончательно от того дерьма, в которое превратили их мозги.