С новым годом

— Елена, — сказал Гельмут строго. — В оливье нельзя добавлять ни лук, ни яблоки. Суть оливье в однородной структуре, лук и яблоки ее рушат. — Да кому нужна однородная структура? — переспросила Лена. Гельмут хмуро посмотрел на нее и забрал луковицу из ее рук. Лена скривила губы, вздохнула, но спорить по поводу оливье не стала. — Ну а селедка под шубой хоть с луком будет? — Абсолютно исключено. Лена поджала губы и сложила руки на колени, наблюдая, как Гельмут режет колбасу аккуратными кубиками. Наблюдать, как он готовит, было приятно и умиротворяюще. Ножом Гельмут управлялся так, будто вместе с ним родился, и Лена засмотрелась, но потом ей под нос сунули огурцы. — Вот, порежь кубиками, пожалуйста. Лена выпрямилась, взяла нож, стала резать. Потом ей в голову пришла мысль, она остановилась и приподняла брови, посмотрев на Гельмута. — А огурцы однородную структуру не рушат? Гельмут мрачно взглянул на нее. — Это другое. Елена Алексеевна! — укоризненно воскликнул Гельмут, увидев, как неровно Лена режет огурцы. — Гельмут Генрихович, чего пристали? — ответила Лена и хихикнула. В дверь позвонили. Они одновременно замерли, уставились в сторону коридора и синхронно достали пистолеты. Переглянулись, кивнули друг другу, вместе подошли к двери, заняли позиции, и Гельмут посмотрел в глазок. — Это наши, — сказал он и отступил. Они убрали пистолеты. Гельмут открыл дверь. На пороге оказалась раскрасневшаяся от холода улыбчивая Наташа со связкой еловых веток в руках, за ней — Баки и несчастный Джон, оба с огромными пакетами и красными щеками. Только они вошли, как повалило холодом и запахом зимы. Они сняли верхнюю одежду, пакеты, бренчащие бутылками, унесли на кухню, Гельмут потом отправил суперсолдат мыть руки, Наташа же все никак не могла расстаться со своими веточками. — Я не удержалась, — сказала Наташа, вертя связку в пальцах. Иголки неизбежно посыпались на пол. — Новый год, а мы без елки. У тебя игрушки хоть есть? Гельмут покачал головой. — Можем нарядить конфетами. Сейчас найду, куда поставить. Только давайте сначала салаты дорежем, потом уже с елкой. И иди руки помой. Он забрал еловые лапки, поставил их в вазу, которую пока убрал в зал на подоконник, потом поймал Джона и Джеймса, выходящих из ванной комнаты — Джеймс выглядел сонным, спал он сегодня не очень хорошо, и Гельмут погладил его по живой руке вверх-вниз, встав поближе, говоря: — Gentlemen, while we’re in the kitchen, please, arrange the table in the living room. Come, I’ll show you where it is. Большой советский стол-книжка, выкрашенный под темное дерево и неприлично блестящий, хранился на балконе. Места на балконе было мало, так что Джон полез доставать сложенный стол один, а Гельмут тем временем снова повернулся к Джеймсу и погладил его по ладони: — You could get some sleep if you want, — предложил он, — we have enough time till midningt. — I’m good, — Джеймс ему улыбнулся, прихватил его пальцы своими и отпустил, потому что как раз в этот момент Джон вытащил стол с балкона. Гельмут оставил их вдвоем ставить стол и вернулся к девушкам на кухню. Втроем они разобрали продукты для оставшихся салатов, расставили бутылки на подоконник, как раз там, где дуло, чтобы охладить их, и доготовили оставшееся. Как раз к тому моменту, как все нарезали и оставалось только заправить салаты, на кухню заглянул Джон, открыл рот, чтобы что-то сказать, но замер и со сложным лицом пронаблюдал процесс заправки салатов майонезом. — Чего такое? — спросила Наташа, потом чертыхнулась, — в смысле what is it? — Isn’t it too much mayo? — спросил Джон с большим сомнением и чем-то вроде натурального ужаса в глазах. Лена с Гельмутом переглянулись. — It’s a normal mayo, not American one, — ответила Наташа, собрала пальцем большую каплю, оставшуюся на тюбике, и сунула в рот. Джона передернуло. — Чего пришел-то? What do you need? — Bucky… — Don’t call me Bucky! — послышалось из зала. — … asked me to ask you about the tablecloth. — А вот tablecloth тут, наверное, и нету, — сказал Гельмут задумчиво, почесав подбородок. Это была старая квартира в Подмосковье, они завалились сюда, прячась от капитана Америки и позволив себе сделать перерыв в поисках бывших агентов Гидры. Гельмут на этой квартире в последний раз был, наверное, еще до того, как развалилась Соковия. Гельмут поискал и скатерть действительно найти не сумел. Лена предложила взять старые печально выглядящие кухонные шторы, но Гельмут решил, что отсутствие скатерти — это не страшно. Гельмут потом вернулся на кухню, чтобы вместе вымыть освободившуюся посуду, а потом пришел Баки. — Я пойду поспа…плю… блять, — выдохнул Баки. Он неплохо знал русский, но куда хуже, чем его когда-то знал Солдат, в голосе слышался американский акцент, а битва с глагольными формами и падежами то и дело оказывалась проигранной. — Поспать? Посплю? — И так и так можно, — отозвалась Лена, сосредоточенно рисуя на мандаринах тигровые полоски черным маркером. — Конечно, Джеймс, — ответил Гельмут нежно. Джеймс улыбнулся ему — немного украдкой, он все еще часто прятал улыбку, как будто боялся, что ее отберут, потер глаза и ушел. — Такие вы милые, — мурлыкнула Лена. Гельмут вежливо ее проигнорировал. Вместо этого сказал: — Сейчас же не год тигра. — Да какая разница? Я год тигра пропустила, — отозвалась Лена с готовностью. — Ну, рассыпавшись, — она сделала еще пару штрихов и стала втыкать в мандарин зубочистки. — В интернете увидела этих тигров, решила, что хочу их сейчас, — заявила она решительно и поставила тигромандарин на ножки-зубочистки. Когда они с Наташей вымыли посуду, Гельмут заглянул в шкафчик под подоконником, который поддался с большим трудом — он вообще полез туда, чтоб поискать фужеры, но наткнулся на старую бутылку «советского шампанского», невскрытую и возрастом явно больше пятнадцати лет. — У меня есть для тебя кое-что особенное, Наталья, — сказал Гельмут, достав бутылку и несколько фужеров. — Гельмут… — восхищенно сказала Наташа, заглянув ему через плечо, — ты знаешь, чем впечатлить женщину! Он улыбнулся. — Сколько оно там стоит? — спросила Лена с сомнением, оторвавшись от своих мандаринов. — Вы ж не собираетесь это пить? Гельмут без лишних слов откупорил бутылку. — Будете, Елена Алексеевна? — поинтересовался он. Елена Алексеевна скривилась и стала красить уже четвертый мандарин. — Сами пейте. Они разлили шампанское по бокалам, чокнулись, пригубили. — Ну и дрянь, — блаженно сказала Наташа. — Отвратительно, — нежно согласился Гельмут. Когда вылили содержимое бокалов и проклятой бутылки, Наташа сказала: — Не помню, когда в последний раз праздновала новый год. И праздновала ли вообще, — и они разделили печальное молчание, думая о своем. У Гельмута взгляд сделался стеклянным, а лицо — пустым. Лена тогда встряла: — Пойдемте на стол накрывать. Веточки еще нарядить надо! Джон обнаружился в зале, преступно ничем не занятый. Он бесцельно листал каналы на стареньком телевизоре, который представлял собой толстый ящик с отвратительной звукопередачей. Гельмут оперативно пристроил его к делу, заставив таскать большие миски с салатами. Вазу с веточками было решено поставить по центру стола, но наряжали ее на полу: Наташа с Леной сели друг напротив друга, Гельмут организовал им мешок с конфетами и нитки, чтобы сделать петельки, и теперь девушки умиротворенно накручивали эти петельки, поглядывая друг на друга, и обвешивали еловые ветки импровизированными блестящими игрушками. Баки, который полчаса просто пролежал, смотря в потолок, какое-то время только наблюдал за ними, боясь встревать и разрушить им момент, но потом они его сами к себе позвали, и он присел рядом с немножко растерянным выражением лица, как будто боялся, что он тут все еще лишний. Гельмут понаблюдал за ними, впитывая ощущение чего-то теплого, ворочающегося в груди, потом с помощью Джона художественно выставил на стол всю имеющуюся еду и питье. — Не многовато алкоголя набрали? — спросил Гельмут, считая бутылки вина, шампанского и совсем не праздничного пива. Наташа не поскупилась — что неудивительно, ведь деньги она тратила его, а не свои. Впрочем, Гельмута сумма потраченного, конечно, не волновала. — Так это на проводы старого года, на новый год, у Лены день рождение третьего, на рождество, на старый новый год… — Наташа замолкла, вспоминая, какие еще у них могут случиться поводы выпить. — Ты помнишь, когда мой день рождения, — почти удивленно сказала Лена, выпрямившись. — Конечно, я помню, — ответила Наташа мягко. — Это я к тому, что мы вряд ли останемся здесь так надолго, — сказал Гельмут и отвлекся на взгляд Джона: тот несчастно наблюдал за их разговором, понимая в лучшем случае два слова из десяти. Гельмут сжалился: пересказал, о чем они говорили, и у Джона вытянулось лицо: — The old new year? This doesn’t make any fucking sense. — Of course it does! — воскликнула Лена, подозвала его, усадила рядом, заставила наматывать петельки на конфеты и стала рассказывать, что такое старый новый год и с чем его едят. В одиннадцать вечера они, наконец, устроились за столом: Джон на табуретке с кухни, Наташа в кресле, Джеймс (занявший самое приятное место, где можно развалиться), Гельмут и Лена — на угловом диване. Гельмут откупорил бутылку с вином — и с видом смиренного отвращения на лице пронаблюдал, как Джеймс железной рукой вскрывает свое дешевое пиво и льет его себе в фужер. — Извиняться не буду, — сказал Джеймс с карикатурно тяжелым акцентом, заметив его взгляд. Гельмут длинно вздохнул. — О, я тоже пиво хочу, — заявила Лена. — Никакого пива, — отрезал Гельмут и наполнил бокалы. — Ты ему по блату разрешаешь что ли? — возмущенно спросила Лена, но спорить не стала. Они чокнулись за проводы старого года, потом Лена объяснила Джону, зачем старый год провожать. Неизвестно было, помнил ли это Джеймс из своей жизни в качестве Солдата и видел ли вообще Солдат хоть когда-нибудь новый год, но он никаких вопросов не задавал, а выглядел довольным и мягким. Гельмут то и дело поглядывал на него, чтобы убедиться, все ли хорошо, и Джеймс каждый раз отвечал ему маленькой улыбкой. Свое пиво он выхлебал быстро, Гельмут отказался наливать для него вино в тот же самый бокал, так что Джеймсу пришлось сходить обмыть его. До полуночи все занимались тем, что пытались уговорить Джона попробовать все салаты без исключения, и особенно долго он воротил нос от селедки под шубой, пока Наташа с Леной не окружили его и не заставили засунуть ложку в рот. Джеймс же — за что Гельмут был очень им горд — не стал отказываться ни от чего и сосредоточенно поглощал свою полную с горкой тарелку всяческой еды. Телевизор с невыносимо плохим звуком все это время шел фоном. За десять минут до полуночи Лена вскочила — пульт не работал — и переключила на первый канал. Они посмотрели обращение не своего президента только ради курантов. Гельмут подлил всем вина, Лена лениво и очень вольно переводила Джону традиционное обращение. Под бой курантов все оживились, считать не стали, но оживленно чокались, повторяя «с новым годом», Лена — громче всех, и даже Джон в стороне не остался, выдав немного неловко и, казалось, смущенно: «S novim godom», и Лена, пьяненько хихикнув, протянула ему бокал, чтобы чокнуться еще раз. — Вот молодец, уже почти русский выучил! — I have no idea what you’re saying. Начался не менее традиционный новогодний концерт с, традиционно, одними и теми же лицами, так что Наташа встала, чтобы листать каналы. Сначала она наткнулась на «Иронию судьбы», но Лена воспротивилась, так что следующей находкой оказался «Иван Васильевич», на нем и остановились. Джеймс отставил свою тарелку, запил вином и сполз по дивану так, чтобы лечь, и умиротворенно сыто закрыл глаза, быстро задышав ровно и мерно, как если бы начинал засыпать. Гельмут наклонился к нему, погладив его по плечу, и прошептал: — We can turn the volume down. Or you can go to the bedroom if you want. — No, I’m good, — ответил Джеймс и придвинулся поближе, прижавшись лбом к бедру Гельмута, и руку сложил ему на колено. Тот улыбнулся, вплел пальцы в его волосы и стал гладить по голове, чувствуя себя так хорошо и не одиноко. Через десять минут Джону стало скучно и обидно, что он ничего не понимает. Лена тогда предложила достать ноутбук и включить там то же самое, но с субтитрами. Так и сделали. К сожалению, телевизор был настолько старый, что подключиться к экрану и транслировать на него возможности не было никакой. Лена с Джоном устроились в кресле, вернее Джон в кресле, Лена практически на нем, а ноутбук на Лене — она перемотала фильм так, чтобы он совпадал с тем, что происходит в телевизоре. Наташа тогда пересела к Гельмуту и прилегла на него, обняв поперек груди, и он придержал ее рукой под спину. Джеймс дремал. Когда в фильме очень специфически шутили, Лена начинала объяснять Джону, почему это должно быть смешно. — Хорошо все-таки, — сказала Наташа сонно Гельмуту в шею. Он наклонил к ней голову и прижался щекой к рыжим волосам. Окинул взглядом пьяную Лену и трезвого из-за сыворотки Джона, поглощенных фильмом (Шурик пил водку с Иваном Грозным), скосил глаза на уснувшего Джеймса. Вздохнул долго и тихо. Прошептал: — С новым годом, Наташ. — С новым счастьем.