Колесо судьбы

Колесо судьбы

      Опустевший цзинши, насильно лишённый тех немногих черт, по которым можно было определить, жилой ли это дом или ещё незаселённый — обладал всего тремя предметами обихода: циновкой и нераскрашенной ширмой, за коей скрывалась бадья для омовений. Только вот невольному обитателю этих стен пользоваться ею пока было не резон: туго затянутые повязки в пять слоёв скрывали месиво, некогда бывшее спиной.       К обладателю рваных ран, едва начавших затягиваться, регулярно заглядывал «целитель». Он неизменно приносил с собой коробку, полную чистых тканевых полос. За ним непременно шла пара рядовых адептов, нагруженных вёдрами с горячей водой — каким бы ни был далёким путь до цзинши, вода оставалась едва не кипящей — налепленные на округлые бока талисманы, не давали ей остыть. Когда юноши завершали приготовления к гигиеническим и целительским процедурам, то откланявшись, покидали дом, но не двор — они должны отслеживать время пребывания «целителя» — ни на фэнь дольше необходимого.       Когда за парой молодых заклинателей закрывалась дверь, из широкого, расшитого серебром и тёмно-синим шёлком рукава доставались снадобья, призванные облегчить боль. Их было совсем немного, и желанное облегчение наступало через раз — назначившие наказание могли насторожиться, от чего преступник так быстро идёт на поправку, тогда как и имени не должен помнить от боли? Извиняющаяся улыбка «целителя» успокаивала — он раз за разом убеждал, что всё дело в сильном совершенствовании, что позволяет даже с запечатанными меридианами пользоваться ци себе во благо. Ложь чистой воды, но если бы преступнику раз за разом открывали доступ к золотому ядру, то любой мало-мальски чувствительный к ци человек ощутил бы отголоски, похожие на морскую бурю, что вот-вот нагрянет, а пока лишь посылает порывистый ветер и солоноватую морось. «Целителю» верят, а он продолжает лгать и втирать в кровоточащее месиво мази и порошки.       — Ох, Лань Чжань… — покачал головой Лань Сичэнь, с великой горечью глядя на младшего брата.       Обозначенный сидел посреди пустой комнаты, бережно прижимая к груди шевелящийся свёрток. Ткань была выцветшей и потёртой — сквозь одни дыры проглядывали другие, а через них — то рука, то нога. Ребёнок. Его брат нарушил своё уединение ради ребёнка. И при том, явно больного, на грани жизни и смерти — настолько глубоко хворь пустила свои корни.       Лань Сичэню бы радоваться, что в глазах младшего брата вновь появилась жизнь, но способ, избранный для этого… Светлые глаза второго Нефрита Гусу Лань горели решимостью оставить дитя себе. Такого от старейшин не утаишь — воспитатели сразу же донесут на лишнего ребёнка, к тому же, с плохим состоянием здоровья, вызванного долгим недоеданием, усугублённым простудой. Его так просто не подкинешь в ясли — дети до пяти-шести лет абсолютно беззащитные. Каким бы великим ни был орден, пока дети не начнут постигать конденсацию ци, они уязвимы перед теми же болезнями, от которых ежедневно умирают тысячи обычных детей. Разумеется, чем богаче орден, тем легче достать лекарства, способные спасти, но и заклинатели знают, что такое поветрие. Особенно страшно, когда взрослые и старики, давно развившие золотые ядра и живущие с током ци по меридианам, как само разумеющееся, видят как будущее в их детях и внуках обрывается.       Лань Сичэнь на мгновение прикрыл веки, воскрешая в памяти ровные, немного выцветшие столбцы летописи — его поколение последнее державшее в руках летописи, чей возраст перешагнул порог в пол тысячелетия — нынешние летописи записаны по памяти, бумага совсем новая, а чернила не успели выцвести — свежие, он сам их разводил.       Последняя эпидемия была ещё во времена их прадеда, никто не хотел повторения трагедии, унёсшей жизни стольких детей, что могли бы прославить свои ордена. Так умер Вэнь Юань — старший брат Вэнь Луна, который дал жизнь Вэнь Шо, а тот, в свою очередь, Вэнь Жоханю, от деяний которого содрогнулась вся Поднебесная. Может, если бы Вэнь Юань смог преодолеть мор, то ладья истории потекла бы по совсем другому руслу, избегая порогов и мелей.       — Почему? — опустившись на пол, всего в паре чи от Лань Чжаня, первый Нефрит и глава ордена протянул руку в его сторону. «Почему ты покинул Облачные глубины ради этого ребёнка?»       Брат, прежде спокойно воспринимавший прикосновения только от него, попятился, не спуская настороженного взгляда, будто в любой момент тот мог достать Шоюэ и атаковать. Ребёнок тихо заплакал, и Лань Сичэнь подозревал, что без слёз, таким слабым он выглядел. Что делать с ребёнком, принесённым в орден? Неужели опять придётся созывать Совет старейшин и вновь назначать Лань Чжаню наказание? Если они вновь пожелают использовать дисциплинарный кнут?       Первый Нефрит Гусу Лань пригляделся к свёртку повнимательнее и побледнел: выцветшее, обветшавшее тряпьё когда-то было бело-красным, а точнее, вышитым узором из языков пламени.       — Лань Чжань?! — воскликнул мужчина, прижав ко рту подрагивающую ладонь. Он не мог поверить своим глазам: дитя было Вэнем! «Лань Чжань?! Ты в своём уме? Принести в наш орден Вэня?! Как ты мог?!»       — Мой. — тяжёлый взгляд, которым он посмотрел на старшего брата, был подобен копью, пронзившему насквозь. «Это мой ребёнок, брат. Мне нет прощения за умалчивание, но другого выбора не было.»       — К-как?! Что ты… — Лань Сичэнь зарылся дрожащими пальцами в волосы, от чего пучок и гуань съехали на бок. Внутренний свет главы Лань, о котором так много говорили люди, словно подёрнулся дымкой. Едва сдерживая слёзы горя и страха, он посмотрел из-за чёрной паутины волос на младшего брата. Тот, расправив плечи, смотрел сверху вниз непоколебимо, нанеся ещё один удар.       — Вэнь Цин. А-Юань.       И грянул шторм, ударяя огромными, в десяток человеческих ростов, волнами-голосами. На берегу из скрижалей-правил неровными рядами стояли цзинши, новые, ещё пахнущие краской, а ощущение, что рыбацкие хижины — гнилые зубы. Они ломались, выдираемые с корнем — полусгнившими сваями. Доски рассыпались трухой, скрижали-правила, в туманные дни скрытые от глаз от адептов, обращались в песок. Широкий холодный язык — пенная волна слизывал всё, унося в бездонные глубины, но белый обелиск, испещрённый выбоинами, стоял, не шелохнувшись. Буйство стихии — старой и одновременно без возраста, хаотичной, но подчинённой высшему замыслу, не трогало его. Напротив, с каждой волной-обвинением, он словно крепче врастал в пустынный берег — пол зала.       Видел ли кто, как кровоточит камень?       В Гусу Лань и не такие «чудеса» возможны.       В тени обелиска, съёжившись, пережидала бурю детская фигурка. Белый монолит не давал и капле из ядовитого моря коснуться ребёнка, глуша все атаки, низводя до лёгкого шелеста ветра, не способного нарушить крепкий сон, навеянный травяными отварами. От себя мальчика лет четырёх-пяти Лань Ванцзы не отпускал ни на шаг, лично готовя снадобья и притирания, призванные изгнать хворь из измученного тела. Он не доверял в своём собственном ордене никому, но понимая, что нужен А-Юаню, позволял старшему брату по-прежнему приходить и менять повязки, приносить такие необходимые отвары и бульоны.       Стараясь как можно осторожнее снимать бинты с искалеченной спины Лань Ванцзы, Лань Сичэнь думал. Думал, как не настроить старейшин против себя, как сберечь без того пошатнувшееся к нему доверие брата. Времени до Совета старейшин оставалось всё меньше и меньше, а компромисса не выходило. Или орден, или брат.       «Один раз ты уже выбрал орден… Теперь Лань Чжань не верит даже тебе.»       — Ох, мой А-Хуань такой острожный! — мягкий женский смех и едва-ощутимый аромат горечавок. Слабый, но хоть какое-то разнообразие среди четырёх стен. — Разве лента Гусу Лань дана, чтобы закрывать ею глаза? Затыкать уши или рот?       Он огляделся по сторонам, но увидел лишь пустые белёные стены и белую, никак не украшенную ширму. А в доме их матери стояла тяжёлая, покрытая чёрным лаком и украшенная фигурками из нефрита и перламутра: музицирующие и танцующие девы, пагоды с причудливо изогнутыми крышами... Вопиющая роскошь в покоях госпожи самого аскетичного ордена. Но до чего же были интересными сказки о каждой из дев, что изображена на деревянных створках. Времени у матери для сочинения новой истории было достаточно: их с Лань Чжанем приводили к ней раз в месяц.       Но это ни цзинши брата, ни цзинши покойной матери, а главный зал, где собирались старейшины. Лань Сичэнь потёр подушечки пальцев — ощущение под ними полотняных полос было как наяву. Настолько он привык врачевать раны от дисциплинарного кнута? Воистину страшная обязанность.       — Зачать ребёнка вне брака?! С Вэнь?! — гневно вопрошали старейшины, готовые презреть правила и кинуться на Лань Ванцзы, что так и не расстался с ребёнком. Атакуемый со всех сторон, второй Нефрит Гусу Лань стоял непоколебимо. Лишь внешне. Лань Сичэнь видел, как ранят его слова тех, кого младший брат некогда считал авторитетом.       Лань Чжань так возмужал. Слишком быстро. И уже стал отцом.       Сколько ещё могла бы длиться пытка словесным ядом? Заворочавшийся на руках брата ребёнок захныкал и заслужил поток презрения в свой адрес. Такого Лань Ванцзы стерпеть не мог — в глазах появилась решимость сделать…       Ноги сами понесли главу Лань к осужденному и под настороженным взглядом, нарочито медленно, он положил ладонь на горячеватый лоб племянника.       — Как глава Лань я признаю право Лань Ванцзы на воспитание своего сына. Лань Юань получит достойное воспитание, полагающееся потомку Лань Аня.       — Но Вэнь у власти?! Мы не для этого с ними покончили! — вскричали старейшины.       Особенно громкими были те, что по милости второго Нефрита лишились рук, когда попытались отбить у Лань Ванцзы старейшину Илина.       В свете случившегося многое становилось понятным: и отлучки второго Нефрита, и его слепая преданность Вэй… нет, это имя даже мысленно произносить крамола. Этот... безумец берёг женщину его брата и их общее чадо. Лань Сичэнь похолодел: а что, если бы отряд Цзиней, пришедший уничтожить остатки ордена Цишань Вэнь, убили бы и ребёнка? Что стало бы с Ванцзы?       «Ты ведь знаешь, что он бы с собой сделал.»       — Имени своей матери не узнает никогда. А ты, за проступок отныне в уединении до конца своих дней. Слушайте моё решение, Старейшины и ты, Ханьгуан-цзюнь, Лань Ванцзы (мой брат), ибо оно такое.       В зале воцарилась тишина. Глава Лань видел, как их дядя прижал ко рту ладонь, с трудом подавив вскрик. Лань Цижэнь помнил день, когда молодой глава в белых одеяниях, испачканных кровью, смотрел на старейшин гордо и непоколебимо, обрекая себя, девушку, прятавшуюся за его спиной и своего младшего брата на жизнь, полную мук. Колесо судьбы, сделав оборот, попало в старую, заросшую горечавками, колею.

Эпилог

      — …а мы потом с Лань Cюаном вместе ударили по чучелу, и оно развалилось. — закончил рассказ мальчик лет десяти-одиннадцати, терпеливо дожидаясь, пока отец закончит заплетать ему волосы. — Наставник сказал, что совсем скоро мы пойдём на первую ночную охоту, и это произойдёт после дарования нам пу мин. Он советовал уделить больше внимания совместным тренировкам с Лань Сюаном, так как у нас может получиться эм… боевая двойка. Да, он так сказал.       — Мгм. — пальцы сноровисто перевивали смоляные пряди с узкой полосой белого шёлка, расшитого бледно-голубыми облаками.       Закончив формировать пучок на макушке, мужчина наощупь нашёл серебряную гуань и нефритовую цзи, которые уместились на причёске, придавая ей торжественности. Не каждый юный адепт Облачных Глубин мог похвастаться подобным украшением. Точнее, всего два — мальчик, что сидит сейчас на циновке перед отцом, и вышеупомянутый Лань Сюан, своим нравом выбивающийся от стандартов, негласно принятых в отношении ветви Лань. Как бы ни пытались наставники разлучить двух друзей, ничего не выходило: где Лань Сюан, там Лань Юань, и наоборот. Тяжёлые тёплые ладони провели по вискам, едва касаясь клановой ленты — знак, что причёска готова. Мальчик тут же повернулся лицом к родителю.       — Отец… — в рассеянном солнечном свете сверкнули светло-серые глаза. — А Вы… придёте на церемонию?       На неподвижное мужское лицо набежала тень, и плечи мальчика поникли. Он понял, что и в этот раз среди мужчин в белом, пришедших на открытое занятие, не будет отца. Ни разу за все годы, что Лань Юань помнил, он не шёл по облицованным серым камнем тропах Облачных Глубин в сопровождении отца. Или с соучениками, или с Лань Сюаном, или с бофу — но это совсем редко, как глава целого ордена, бофу был очень занятым человеком.       Но детям не положено ходить по территории ордена в одиночку и в подавляющем количестве случаев Лань Юань держался за спиной наставника Ланя — шуфу отца и бофу. Когда-то он звал его «зуфу», но после того, как это услышал один из старейшин и недопустимо повысив голос, сказал ему что наставник Лань ему не зуфу, Лань Юань перестал так делать. Отныне, как и все соученики, он называл шуфу отца «наставником Лань». И раз тот даже наедине, когда учил Лань Юаня дисциплинам, полагающимися наследнику, не попросил вернуть прежнее обращение, то слова того старейшины были истиной. Лань Юань помнил, что когда отец услышал об этом, спросил лишь: «Кто?», но ответа не услышал — восьмилетний Лань Юань хорошо помнил правила, запрещающие жаловаться и обсуждать за спиной.       — Хорошо. — покорно кивнул мальчик, сглатывая горький ком. — Когда бофу приведёт меня к тебе в следующий раз, я расскажу, как прошла церемония. А сейчас… — мальчик прищурился и указал на одну из фигурок, выточенных из перламутра. — Расскажи сказку о танцовщице с красным шарфом! А то потом, я приду это взрослым, а взрослые же не слушают сказки…       — Хорошо, А-Юань. — кивнул Лань Ванцзы, и, притянув к себе мальчика, усадил на колени, слыша, как тот тихонько хихикнул, чувствуя спиной широкую грудь отца, похожую на тёплый камень.       Наступило время их любимой игры — сказок о фигурках музыкантов и танцовщиц, выточенных из нефрита и перламутра на чёрных лаковых створках ширмы, слишком богатой для странно-пустой комнаты. Даже рисунков, которыми Лань Юань старался радовать отца в те редкие встречи, что выпадали раз в месяц, не было. Они пропали со стен в тот день, когда А-Юаня переселили в общие покои адептов. Это было четыре года назад.       — У танцовщицы Бай Сяо был шарф, сотканный из алых нитей судеб…       В открытое окно тёплым ветром принесло слабый медовый запах последних горечавок — скоро вот-вот отцветут.