Собака по имени Рэм

      ***

      Музыка била по ушам, давила на мозги, заставляла подслеповато щуриться. Нечто модное-стильное-молодежное под мерзким названием «клубняк». Леонид поморщился: «Клубняк, блатняк, говняк, краковяк… Когда же это все закончится, а?»       — Что ты, милый друг, не весел, что головушку повесил?       Из разноцветных вспышек ослепительно-яркого света соткался Марик Лузин: лучший друг, пройдоха и правая рука. Балабол и юморист.       — Не тебя ли чествует нынче весь читающий мир? Не тебе ли поют осанну, Леонид ты наш Тимофеевич? Разве не ради твоего юбилея сей праздник жизни?       Леонид нащупал в кармане пиджака телефон. Тот стоял на беззвучке, но периодически многозначительно вибрировал: сыпались поздравления в мессенджерах, сообщения о пропущенных звонках. Из самих Нидерландов прорезались деловые партнеры. Полтинник, как ни крути, — дело серьезное. Дата. Рубеж.       Леонид сообщения по мере возможности просматривал и знакомым абонентам старался отвечать, даже если для этого приходилось выскакивать на мороз — тихих, укромных уголков в пафосном клубе не водилось.       Разумеется, среди входящих не было ни одного от Рэма.       «Это неудобно, Лёнечка, — прошелестел он и ткнулся губами куда-то около уха — традиционный поцелуй. — Отвлекать тебя буду. Ты веселись. Завтра увидимся. Или послезавтра. Только сразу оттуда сюда не срывайся, в городе переночуй. Знаю я вас, до утра ведь гулять будете. А тебе отдохнуть надо, выспаться. Выспишься и приедешь».       Голос Рэма, когда они прощались, звучал как-то непривычно: глухо и слегка надтреснуто. И губы показались Леониду сухими и холодными.       Уже в машине он подумал: «Не заболел ли Рэмка? Ему бы самому отдохнуть. Пишет и пишет. Вон какой бледный, будто и не на природе вовсе живет. Сводить, что ли, его к врачу? Или сразу на Канары?»       Подумал — и забыл. Навалилось со всех, понимаешь, сторон. Сначала нужно было выбираться в город по образовавшимся за ночь снежным заносам. (Известно, как у нас, в деревнях, дороги чистят! Чай, не столица!)       Потом, торопясь изо всех сил, рвануть на прическу к Алехандро. Нынче весь мужской бомонд наводил красоту на свои шевелюры и бороды исключительно в барбер-шопе у Алехандро, и попасть к нему лично, в его гениальные руки, считалось большой удачей. А уж опоздать на такое важное мероприятие — ни-ни-ни! К счастью, Леонид помнил Алехандро еще с той поры, когда тот, решительный и бледный, вкалывал на своей первой производственной практике в парикмахерской «Весна» и звали его Сашка Дятлов. Так что в силу давнего знакомства, можно сказать, имел у мастера некие льготы. Но старался не злоупотреблять. После Алехандро настал черед массажиста: спина в последнее время что-то побаливала. Руслана пришлось попросить не слишком усердствовать — вечер предстоял долгий. Потом требовалось заехать домой, перекусить, немного полежать, надев на голову наушники, под шум прибоя, влезть в купленный специально для нынешнего торжества костюм, стоивший как половина его издательства, — и в ресторан. Приехать туда надлежало чуть раньше прочих званых, чтобы лично проконтролировать. Если жизнь чему-то его и научила, так это обыденной житейской мудрости: «На бога надейся, а сам не плошай!».       Вот только Рэм…       — Может, все-таки пойдешь?       — Лёнечка, ты же знаешь, не люблю я эти ваши тусовки. Да и тебе неловко будет.       — И чего там неловкого? Скажу: друг. Приятель университетский. Тусовались вместе.       — Не умею я, Лёнечка, смотреть на тебя как на друга. И как на приятеля университетского тоже не умею. За столько лет не научился, а сейчас уже учиться поздно. Ты же знаешь: сделаю что-нибудь не так — тебе стыдно за меня будет.       Леонид поморщился. Насчет «сделать что-нибудь не так» Рэмка был настоящий мастер. Без всякого злого умысла, зато — по полной. Леонида всегда удивляло, как такая большая умница, все-все понимавшая в своих книжках про людей, до самых глубинных тонкостей и нюансов, может столь отчаянно лажать в жизни.       — Лёнечка, что насчет пожарить на ужин камбалу? — нисколько не смущаясь, вопрошал Рэм на весь рыбный отдел огромного универмага. — Или запечем лосося под сыром?       И еще ладонь Леониду на предплечье клал просительно, словно заботливая женушка.       На них косились. Лео колотила дрожь. Приходилось неловко улыбаться и делать Рэму страшные глаза. Тот не понимал.       — Лёнечка, у тебя что-то болит? Ты выглядишь странно. Голова? Живот? Нет? Ну, слава богу! Так что, камбала или лосось?       Дома он, конечно, Рэму высказывал. Вопил и бегал по потолку. «Ты вел себя, как педик из какой-нибудь жалкой социальной рекламы!» Рэм передергивал плечами: «А я и есть педик. Ты разве не знал? Ты не нервничай так, Лёнечка, а то опять давление подскочит. Что ты переживаешь? Мы же этих людей никогда в жизни больше не увидим. Давай принесу тонометр?» Вот и весь сказ.       Очень хотелось заорать в ответ: «Но я-то не педик!» Леонид сдерживался. Все-таки если почти тридцать лет живешь с мужиком, строить из себя стопроцентного натурала… не комильфо, как говорит Рэм. И все же…       «Я будто иностранный шпион. Штирлиц хренов. Про меня можно приключенческий фильм снимать «Двойная жизнь Леонида Дымова». Вон Рэмка же сценарий и напишет».       — Так что ты там, Лёнечка, без меня веселись. А когда вернешься, вдвоем отметим. Как всегда. Я тебе подарок купил. Торт твой любимый испеку.       — У тебя точно все в порядке, Рэм?       — Оки-доки, Лёнечка. Так теперь говорят?       — Ну и жаргончик у тебя, однако!       — Я хотя бы не матерюсь чуть что как сапожник. Езжай давай, опоздаешь.       Леонид уехал.       А сейчас душа была не на месте. Не хотелось ни тостов, ни поздравлений, ни буйных танцев под монотонный «клубняк» с юными полуобнаженными девами. Ни-че-го. Только домой, к Рэму. «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!»       — Лео, да что с тобой? Ты весь вечер словно не в себе. Осознанием накрыло? Так полтинник — это в наши дни практически юность. В крайнем случае, подтяжечку сделаем, жирок откачаем…       — Иди ты! Нету у меня никакого жирка. И на возраст — плевать! Меня Рэм беспокоит.       Он забыл. Он, будто последний дурак, начисто забыл, как все эти годы старательно прятал своего… Рэма от внешнего мира. И что теперь внешний мир понятия не имеет о существовании в жизни Леонида человека со странным именем Рэм.       Светлые брови Марика изумленно поползли вверх.       — Кто есть Рэм? Не помню такого. Не имя, а кличка какая-то. Или ты собакой обзавелся?       — Почему именно собакой? — Мыслями Лео был уже не здесь, и доходило до него туго.       — Рэм, Рекс. Ну, не собакой, псом, значит.       Его назвали в честь погибшего на войне деда. Рэм. Революция, Энгельс, Маркс.       Леонид Рэмку этим иногда подкалывал. Рэмка беззлобно отмахивался.       — Что бы ты понимал! Революция вообще ни при чем. Был такой чувак — Рем. Вместе с Ромулом Рим основал. Волчица и все дела. Ромул и Рем. А наши просто записали безграмотно. Мы с тобой вообще — два сапога, которые пара. Ты вон тоже весь из себя спартанский царь.       Но не объяснять же этого Марику, который знать не знает о существовании у «спартанского царя» тщательно скрываемой позорной тайны. Раньше надо было. Раньше. А теперь… Тридцать лет лжи. Не поймут, сволочи! Никто не поймет. И лучший друг — прежде всех. Не поймет и не простит.       Леонид изобразил легкомысленную улыбку. (Хотя и подозревал, что вышло натужно и криво.)       — Точно! Рэм — это собака. То есть пес. В деревне живет, дедовский дом караулит. Я его навещаю, когда время есть. Когда нет — соседка присматривает. Вчера звонила, сказала, что приболел. Из-за него и дом не продаю.       Марик понимающе покивал. Для него вопрос с таинственным, не дающим другу веселиться Рэмом явно был закрыт, и требовалось срочно накатить по новой. Вечер, если подумать, только начинался.       — А чего собаку в город не перевезешь? Ну, то есть пса? Рэма своего.       — Не привык он к городу. Ему здесь плохо будет. Я целыми днями на работе, а он? Даже соседки, которая присмотрит, рядом нет.       — Хороший ты человек, Лео!       «Дерьмо я, Марик, а не человек…»       

      ***

      Испорченное настроение выправить так и не удалось. А все Рэмка, собака… Точнее, пес.       — Слушай, ну переезжай уже, наконец, в город. Что я все время мотаюсь туда-сюда? Не ближний свет.       — Нет уж, Лёнечка. Лучше ты — ко мне. Здесь хорошо, воздух, ягоды-грибы летом. Тишина. Отдохнешь, здоровье подправишь. А то круги под глазами — как у панды.       — А издательство?       — А что — издательство? Делегируешь все что можно замам, будешь пару раз в неделю наезжать с официальным визитом — шороху наводить. Чай, не потонет твой корабль.       — А если потонет?       — А если потонет… Знаешь, пока мои книжки покупают, с голоду не помрем. Да и у тебя, подозреваю, заначка на черный день имеется. Откроешь еще одно издательство. Или похоронное агентство.       — Типун тебе на язык! Какое еще агентство?!       — Ну, не хочешь похоронное — откроешь брачное. Ты, Лёнечка, такой талантливый организатор, что у тебя даже прачечная — и та взлетит.       Леониду не нравились эти разговоры. От призывов расслабиться, отпустить поводья и перебраться на природу его начинала одолевать натуральное бешенство: «Что я, старик?! Старик, да?! О душе уже пора подумать?!»       Заканчивались подобные разговоры обычно тем, что он яростно втрахивал Рэмку в диван или кровать — до искр в глазах, до сорванного к чертям голоса, кусал доверчиво подставленную шею, метил, доказывал: могу! Еще и не такое могу! Ах ты ж! Похоронное агентство, твою мать!       Рэмка потом ходил довольный, прятал лукавые глаза, нарочито прихрамывал и смолил одну сигарету за другой — верный признак словленного только что роскошного оргазма.       Леонид про себя даже счет вел: «Оргазм на одну сигарету — весьма посредственно, так, пар спустить. На две — неплохо после трудового дня. На три — молодец, Лео, возьми с полки пирожок! На четыре — самэц, как есть самэц! На пять… Лёнечка, ты космос!» В последнем случае Рэмка дымил в постели, не имея сил подняться и выйти на крыльцо. Лео самодовольно не протестовал и про необходимость в их возрасте здорового образа жизни речи не вел.       Рэмка… Рэмушка… Рэм.       

      ***

      Они познакомились в универе. Иногда жизнь не мается туманными намеками и иносказаниями, просто сталкивает — лоб в лоб.       — Привет! Я Рэм.       — Странное имя. А я — Лео.       — Тоже не Иван.       Нужно было обидеться. Фыркнуть презрительно и отойти. Журфак — место разнообразное. Там всяческих «нетаких» с фанабериями — пруд пруди. Обошелся бы, глядишь, без ехидных Рэмов. Но уже зацепило и поволокло, точно упрямого сома — по дну реки на тонкой, но прочной леске. Глаза — серые, прозрачные, волосы — темный каштан, лицо… пожалуй, костистое и умное, нос — как у гасконца д’Артаньяна, рот — решительный и одновременно смешливый, с тонкими губами. Сразу захотелось поцеловать. И не только.       Лео мучительно покраснел. Сколько он ни душил в себе вот это — неправильное и грязное, сколько ни запрещал думать «в эту сторону», ничего не получалось. Ни комсомольская организация не сдюжила перевоспитать, ни армия. Он, может, с тем расчетом в армию и двинул, как ни умоляла мама «поберечься, поискать иных вариантов». Даже в вуз после десятого поступать не стал, потому что… Вдруг бы армия реально помогла справиться с проблемой?       Дождался весеннего призыва — и в путь. Обычная служба — сапоги-портянки-бром. Пехтура. И по первости все у него шло как надо. Когда пытаешься заснуть аж в строю, вытянувшись по стойке смирно, не до дурацких мыслей и больных фантазий о сослуживцах. Да и сослуживцы те… А потом ему шайтан Керима подкинул — тонкого, смуглого, ладного, с глазами-маслинами. Тоже без мужской ласки тоскующего и уж куда более опытного, чем был на тот момент Лео. Керим складом заведовал: сапоги там новые выдать или еще чего. В плане предоставления локаций для тайных свиданий склад оказался местом вполне подходящим и подозрений не вызывающим. Керим и обучил Лео всему, что об устройстве мужского организма знать надо. Сперва словами через рот объяснил, нисколько не стесняясь, слегка коверкая и растягивая слова на загадочный южный, почему-то казавшийся особенно сладким, манер, а уже затем многократно укрепил знания практикой.       Помнится, тогда Лео был совершенно покорен тем, что Керим на ведущей роли не настаивает, подставляется легко и весело, отдается целиком и полностью, без лукавых бабских закидонов. Ошеломленный открывшимися перспективами Лео тогда всерьез задумался: а не любовь ли это у них? Пусть неправильная, больная, не одобряемая обществом, но… любовь? Какое-то время натурально не ходил — летал, чувствовал себя то ли горьковским Соколом, познавшим небо, то ли Буревестником, парящим над предрассудками. Настолько увлечен был своим новым виденьем жизни, что ни на имевшуюся в части дедовщину, так пугавшую его мать, ни на придирки командования, ни на перепадавшие то и дело наряды вне очереди особого внимания не обращал и на негативе не зацикливался. Чувствуя себя практически неуязвимым, сдачи давал яростно и от души, промолчать вовремя умел, приятелями обзаводился быстрее, чем врагами, сигаретами делился, не жмотничая. Короче, выжил.       А когда дембель подкрался незаметно, как тот самый пушной зверек, вдруг услышал: «Адреса тебе своего не дам, и твой не нужен. Что было — то сплыло. Из армии приду — женюсь. У меня и невеста дома есть, ждет. Понял?» Пришлось кивнуть.       Вернувшись по окончании службы домой, жестко запил. Никогда за собой особой тяги к алкоголю не замечал, а тут — словно стоп-кран в голове сорвало. Придуманная любовь отходила больно, резала по живому, полосовала внутренности на куски. Мама вздыхала: «Вот что армия с людьми-то делает!» Отец понимающе ворчал: «Девчонку тебе завести надо. Только это… того… предохраняйся, что ли. А то сейчас куда ни погляди — свобода».       Лео губу кусал до крови. Девчонку, как же! Он после Керима на девчонок этих даже смотреть не мог — тошнить начинало. Тело помнило, падла, никак не хотело забывать. А найти Кериму замену в их маленьком провинциальном городишке… Проще уж самому шею под нож подставить. Любавинск — это вам не столица, все на виду. И нравы, как это водится в маленьких, тихих городках, суровые.       От того, чтобы спиться окончательно — быстро и без затей — или примитивно сторчаться под шумок (имелись и такие варианты), спасло, как ни странно, отсутствие денег. Не просить же у папы-мамы на «выпить и закурить»? Стыдно. Так что, промаявшись дурью месяц-другой, Лео себя из запоя буквально за волосы, будто барон Мюнхгаузен, вытащил. А потом отец его на станцию устроил работать — вагоны разгружать. И сразу сделалось не до трагических размышлений о смысле жизни. Приходил домой и падал бревнышком. На все предложения новоявленных «коллег по цеху» раздавить пару пузырей отвечал вежливым отказом. Хотя и давался тот отказ трудно. Спина болела, руки выкручивало. Тут-то Лео окончательно укрепился в мысли, что физическая работа — не для него. Одно дело — спорт для души, качалка там и прочие полезности, и совсем другое — впахивать на чужого дядю, каждодневно гробя свое драгоценное здоровье. Ничуть не лучше алкоголя или травки. А следовательно, что?.. Правильно! Надо искать возможность зарабатывать на жизнь интеллектом, сиречь — мозгами.       Кстати, в наличии у себя мозгов Лео никогда, особенно пребывая в трезвом состоянии, не сомневался. Школу с серебряной медалью окончил, в районной библиотеке, почитай, половину художественного фонда освоил, школьную стенгазету редактировал, на олимпиады областные случалось ездить… Все это, в целом, и навело на мысль о журфаке. Почему бы и нет? Газет, журналов и прочей печатной продукции нынче выходило много, радио и телевиденье расцветали новыми передачами. Лео про себя без ложной скромности понимал, что и звучать, и смотреться будет весьма неплохо — не только тексты писать. На Москву с Питером не замахивался, трезво оценивая свои шансы относительно столичных, наверняка завышенных, требований, а вот в город поменьше, миллиона, скажем, на полтора, можно было и рискнуть.       О том, что в большом городе появится возможность разобраться с собственной личной жизнью, он старался не думать. Ну ее, эту личную жизнь — к растакой-то матери! Как там нам завещал великий Ленин? «Учиться, учиться и еще раз учиться!»       На экзамены его провожали, будто в очередную армию — со слезами. Даже отец всплакнул. Чувствовали, похоже, что расстаются надолго, если не навсегда. Говорят же: «Родительское сердце — вещун». Нет, Лео их и после периодически проведывал и деньгами не обижал, но родной город как-то разом и вдруг оставил далеко за кормой. Большому кораблю — большое плавание!       В университет он поступил. И даже с небольшим запасом по проходному баллу. В общагу вселился. Короче говоря, шел буквально семимильными шагами к сбыче мечт. На журфаке ему нравилось, город поражал своими размерами и количеством людей на улицах, жизнь била ключом. А тут этот… С узкими губами, которые сразу потянуло попробовать на вкус. «Привет! Я Рэм».       — Откуда такое имя странное?       — В честь деда.       Потом он часто думал, вспоминая их первый разговор: можно ли было как-то… переиграть? Соскочить? Пересесть на другую парту? Поступить на другой факультет? Сбежать в Москву? В другую Вселенную?       Все суета, все прах.       Рэм смотрел на него своими светлыми добрыми глазами и улыбался. А Лео еще ничего не знал — ни про него, ни про себя, но уже знал все про неизбежность. Наверное, как-то так и ощущали себя герои античных трагедий, про которых им тогда на паре Яков Михайлович Симаков, доктор наук и весь из себя профессор, вещал. Берет тебя рок за руку и, не торопясь, ведет к обрыву. Подходишь к краю — и прыгаешь. Иногда даже на мгновение удается убедить себя, что летишь.       

      ***

      Сначала они честно дружили. Долго. Почти целый год. В самодеятельности факультетской вместе участвовали, стенгазеты клепали в пустой аудитории, к сессии готовились, подтягивая друг у друга конспекты. У Рэмки был ужасный, совершенно нечитаемый почерк. Преподаватели ругались, говорили: «Обзаведитесь машинкой!» А на какие, спрашивается, шиши? Они и так оба в свободное время подрабатывали, где только могли: Лео, по старой памяти, ночами таскался вагоны разгружать, а потом дремал на парах. Рэм, попав, что называется, «в струю», писал для местного радио какую-то рекламную чушь. «Доброе утро, мадемуазель «Хонда»!» — «Доброе утро, мистер «Мерседес-Бенц»!» — «Какие на вас прекрасные шины!» — «Это потому, что мой хозяин покупает их в магазине «Мир авто»!» Платили неплохо, но и уходили деньги не на одну лишь еду. То куртка старая износилась вконец, то на книжном лотке возле универа появился первый том из четырехтомного собрания сочинений Бродского. И как тут пройти мимо?       Насчет книг Рэмка был совершенно чокнутый. У него в общажной комнате не только Бродского можно было обнаружить, но и купленного на «развале» потрепанного Саймака, и убойной силы дамский роман с алой розой на обложке, и подарочное издание «Винни-Пуха» с картинками, и какой-то зачитанный до полной неузнаваемости детектив. А уж про Камю, Сартра и «Дегуманизацию искусства» Хосе Ортеги-и-Гассета и говорить нечего. Рэм мог не купить себе чего-нибудь пожрать на ужин, но пройти равнодушно мимо книг у него никак не получалось. Он и сам уже тогда писал — в любой подвернувшейся тетради или даже детском альбоме для рисования. Задумчиво грыз ручку, чесал бровь, ругался сквозь зубы — и снова писал. Потом складывал исписанную тетрадь в специально добытую для этой цели картонную коробку и задвигал под кровать. Лео та коробка почему-то представлялась таинственным пиратским кладом, покуситься на который без разрешения хозяина — значит навлечь на себя самое черное, несмываемое, смертельное проклятие.       — Что ты пишешь все время? Поделись!       — Да так, фигню всякую.       Когда Рэмка смущался, у него слегка розовели скулы. У Лео от этого зрелища в животе взрывался огненный шар.       — Не доверяешь?       — Лёнечка, да ты что!.. — Он уже тогда звал Лео — Лёнечкой. Ему так нравилось. Чертов Рэмка! — Просто… Потом как-нибудь. Ладно?       Лео не напирал. Он вообще в компании Рэма чувствовал себя странно: так спокойно и уютно, будто они знакомы уже сто лет. Будто там, где Рэм, и есть его настоящий дом. И рушить это все из-за простого любопытства? Нет уж, увольте! Он и с выяснением отношений на их общий счет именно поэтому не торопился. Вдруг… ему только кажется? Вдруг он ошибся, принимая за взаимный интерес то, что плещется в Рэмкиных прозрачных глазах?       Так бы и тянул еще невесть сколько, несмотря на зачастившие в последнее время непристойные сны с ними обоими в главных ролях, если бы ближе к лету (и итоговой летней сессии) Рэмка не сказал:       — Может, в следующий раз в одну комнату попросимся? Говорят, новую общагу все-таки достроят. И второкурсникам там двухместные комнаты будут давать. С холодильником.       Лео аж зажмурился, представив сводящую с ума картину: он и Рэмка — вместе. В одной комнате. Вдвоем. Наедине.       — Лёнечка?       — Ты… действительно этого… хочешь?       — Даже не представляешь, как хочу!       Лео подумал, что умер — и попал в рай. И губы Рэма на его собственных губах, определенно, имели вкус райских яблок. И все было правильно-правильно, точно во сне.       Правда, до кровати они в тот раз не дошли. С охапкой чужих конспектов и батоном под мышкой приперся Рэмкин сосед по комнате Филя Черных, представлявшийся при знакомстве как Фил Черный. Сразу запахло лапшой быстрого приготовления и маринованными огурчиками, которые Филе буквально в промышленных масштабах присылала из дома мама. Рэм зачем-то бросился мыть чашки, суетливо рылся в покосившемся шкафчике в поисках заварки и сахара и категорически отказывался смотреть Лео в глаза. Глупый Рэмка! Как будто он теперь имел хоть малейший шанс выпнуть Лео из своей жизни. Теперь, когда они, как в загсе, скрепили связавший их судьбы договор поцелуем!       Кстати, до Рэмки он и не подозревал, что существует столько видов поцелуев! И что от этого занятия может настолько серьезно сносить крышу — куда там алкоголю!       Близки они стали в последний день сессии, когда соседи Рэма по комнате уже разъехались по домам, а соседи Лео еще только вовсю отмечали. Сдавали средневековую литературу, едва ее не завалив, потому что вместо того, чтобы готовиться, накануне до потрескавшихся губ и занемевших шей целовались в темном уголке неухоженного, заросшего парка, рискуя быть застигнутыми на месте преступления чересчур любопытными школьниками или выгуливающими своих брехливых мосек старушками. И дальше, если честно, не зашли только потому, что в какой-то момент Рэмка отвел руку Лео от своей ширинки и упрямо пробормотал:       — Не здесь.       И Лео смирился.       Зато на следующий день, сдав, улыбаясь при этом, как последние дебилы, зачетки с трояками в деканат, они ввалились в Рэмкину комнату, закрыли дверь на два оборота ключа и наконец сделали все как надо.       Уронив свою добычу на противно скрипящую пружинной сеткой кровать, Лео неторопливо, словно распаковывая долгожданный деньрожденный подарок, потянул вверх с плоского живота Рэма синюю линялую футболку, обнажил бледную, несмотря на конец июня, кожу и ямку пупка, прихватил губами яркий розовый сосок, затем — второй, чувствуя, что имеет — имеет, черт возьми! — право, едва не зарычав от восторга, ткнулся носом во впадину возле ключицы. Рэмка под ним дышал тяжело и глядел слегка безумными глазами, вцепившись пальцами в замурзанное от времени покрывало. Лео, чувствуя, что терпение уже совсем на исходе и вот-вот может случиться непоправимое — тормоза откажут напрочь, быстро закончил с раздеванием любовника и избавился от одежды сам. Когда-нибудь он научится смаковать и действовать изысканно-неторопливо, а пока…       Рэм развел колени, приглашая, — прекрасный! совершенный! — и Лео отпустил себя, впервые признав: проклятый шайтан, подсунувший ему когда-то Керима, знал, сука, что делал. Не случись тогда в армии этого опыта, не выучи Лео, будто таблицу умножения, священные правила анального секса, и Рэмке пришлось бы худо. Потому что дорвавшийся до желанного тела Леонид не только берегов не видел, но и категорически отказывался думать о чем-то, кроме собственного удовольствия. Но… Вот же и вазелин в кармане джинсов обнаружился, и презервативы, заботливо прикупленные за бешеные деньги накануне в коммерческом киоске. И пальцы, оказывается, помнят. Так что вскоре уже Рэмка откровенно стонал, выгибался и насаживался, демонстрируя при этом видимые невооруженным глазом признаки своего мужского удовольствия. Которые — к великой гордости Лео — слегка ослабли, но не исчезли вовсе, когда настал момент заменить пальцы на кое-что более существенное. А потом… Потом Лео уже не смотрел и не отслеживал — просто несся вперед, будто лыжник с крутой горы по накатанной трассе. И молился (совершенно нецензурно и про себя), чтобы не встретить на пути какую-нибудь дурацкую ель. Или, например, обрыв.       А потом все-таки рухнул. Это что, он, дурак, раньше думал, что у него с Керимом — любовь?!       Дур-р-рак!       Рэмка…       Безвольно лежащая вдоль тела рука потянулась доласкать, довести до финала начатое и торопливо отдернулась, вляпавшись в теплую липкую лужицу на Рэмкином животе.       — Ты… тоже?       — А ты не слышал? — улыбнулся, довольно жмурясь, Рэм. — По-моему, уже вся общага в курсе, что некто сделал мне хорошо. Неужто и впрямь не слышал?       — Не слышал… — покаянно вздохнул Лео. — Вот в следующий раз…       — А ты оптимист!       Оптимист или нет, а следующий раз он поклялся себе не проворонить — и обещание свое сдержал, поймав восхитительный Рэмкин крик губами. Рэмка вообще оказался на удивление открыт и раскован в постели. А уж то, как он кончал без дополнительной стимуляции, нужно было снимать на видео, чтобы пересматривать и любоваться, точно натуральным шедевром Каннского фестиваля. Лео даже пытался ревновать: и где набрался подобного опыта? — пока ему не прилетело обиженное: «Ну, так-то ты у меня первый». И он поверил. И принялся просить прощения — долго и нежно, выцеловывая каждый сантиметр, буквально поклоняясь любимому телу.       Потом было два месяца летней разлуки, когда они чуть с ума не сошли — порознь, а потом — заселение в общую, одну на двоих, комнату. И счастье, счастье, счастье.       Им, молодым, тогда было море по колено. Подумаешь! Друзья… или больше, чем друзья? Кому какое дело! Времена настали шумные, яркие. Союз рухнул, на его руинах воздвиглись новые государства. Экономику штормило, одна попытка переворота следовала за другой. На улицах то грохотали танки, то бушевали митинги. Рэм с Лео ходили на все. И на танки смотреть — тоже. Было жутко и весело. Мир менялся на глазах. В девяносто третьем убрали из законодательства статью за мужеложество. Рэм сказал:       — А слабо написать об этом в университетской газете?       И они написали. Правда, никто их писанину не опубликовал, а с деканом состоялась долгая и проникновенная беседа на тему «Свобода прессы — великое достижение наших дней, но не стоит ею злоупотреблять».       Летом они собирали рюкзаки и ехали, куда еще пускали: на озера Таджикистана, в Карпаты, в Казахстан. К родителям удавалось заглядывать редко и ненадолго. Да Лео особенно и не рвался. В самом деле: Рэм стал настолько значимой частью его жизни, что скрывать его и то, что их связывало, от семьи казалось настоящим предательством. А Лео не желал чувствовать себя мерзавцем.       Рэм его ругал.       — Родители — это святое. Тебе повезло, что они у тебя есть. У меня вон — одна бабка, и та своих гусей и коз любит больше, чем родного внука. Был бы я, например, щенком… О! Придумал! Можешь, рассказывая обо мне, говорить, что я — твой пес. А что? Добрый, верный. Гулять со мной можно. Тапочки умею приносить. Яичницу жарить.       Лео такие шутки не очень нравились. Какие еще тапочки?! Но обижаться всерьез на Рэмку он не умел, пытался отшучиваться:       — Кто мне доверит собаку? У меня и дома своего нет.       — Придется построить! И дерево посадить, — смеялся Рэм. — А потом и до собаки дело дойдет.       Если подумать, в Рэмке и вправду было что-то от собаки: в юности — от веселого, жизнерадостного щенка, позже — от доброго, чуть потрепанного судьбой пса. Худого, беспородного, с седым подпалом.       Седеть Рэм начал рано — после тридцати. Огорчался, глядя на себя в зеркало:       — Куда я, старый пень, рядом с тобой — молодым, цветущим? Стыдоба и позор.       Лео его седина нравилась. И морщинки возле глаз — тоже ранние — нравились. И коленки, мосластые, крупные. И щиколотки узкие. И весь Рэм.       Всегда.       Вначале, сразу после универа, была даже дурацкая романтическая идея: уехать отсюда в какой-нибудь далекий зарубеж и оформить всем назло свои отношения. «Это Рэм, мой муж», — звучало правильно. А потом завертелось: бизнес, книги, деловые партнеры. Пришлось выбирать.       

      ***

      — Лео, да что с тобой сегодня? Все о своей собаке беспокоишься? — Марик был уже достаточно пьян, чтобы лезть под кожу к другу и начальнику и не опасаться за последствия. В трезвом состоянии он обычно куда более корректно держал границы.       «О ней», — мысленно признался себе самому Леонид, а вслух сказал:       — Устал я что-то… Домой пора. Старость, понимаешь ли, не радость.       — Да ё-моё! — искренне огорчился друг. — Как так-то?! Еще двенадцати нет! Гребаная карета не успела превратиться в тыкву!       — Все оплачено до утра. Только в шампанском девиц не купайте и с коллекционным алкоголем поаккуратнее. Гуляйте, дети мои! — махнул рукой Леонид и поспешил на улицу, по дороге внимательно изучая на телефоне сообщения о входящих. Рэмка не звонил. И не писал. Черт! Ну Лео ему устроит!       Водитель вызванного такси, услышав адрес загородного дачного поселка, посмотрел на Леонида хмуро и назвал цену совершенно космическую. «Обратно пустому придется пилить». Лео, не моргнув глазом, согласился. Все равно, если останется в городе, не уснет.       — Рэм, встречай именинника!       Свет в доме не горел — и это настораживало. Обычно Рэмка, старая сова, раньше трех не ложился — ему по ночам хорошо писалось. Леонид, матюкнувшись, нашарил рукой выключатель — и обмер. По дому словно ураган прошел: опрокинутый стул на кухне, разбитая чашка — на полу, разбросанная обувь в коридоре. И Рэмкин телефон — на столе. Телефон! Чертов Рэм даже в туалет с ним таскался, даже ночью под подушку прятал — вдруг идея для очередного шедевра невзначай осенит, а он ее — раз! — и в «Заметки». То есть: мы говорим «телефон» — подразумеваем «Рэмка».       Леонид почувствовал, как его замутило. Страх стиснул сердце в ледяной горсти. Комнаты были пусты. Туалет, ванная…       Стараясь сохранять хоть какую-то ясность ума, он метнулся на улицу. Свидетели. Это же чертово Тихоново! Три улицы — по полтора дома. Если собака гавкнет — на другом конце слышно. Не мог здесь человек исчезнуть совершенно бесследно!       Соседку тетю Олю он вытащил из постели. Та сначала не хотела открывать, а когда узнала того, кто ночью ломился к ней в дверь, запричитала:       — Ой, Лёнечка, как хорошо, что вы приехали! — В поселке все обитатели старше сорока с легкой руки Рэма звали его «Лёнечкой». — А у нас тут…       Нервы Леонида не выдержали, и он рявкнул:       — Где, мать вашу, Рэм?!       Тетя Оля посмотрела на него неодобрительно, поправила махровый халат на пышной груди, но до объяснений снизошла:       — Так его на «скорой» увезли.       — Что?!       — Говорят, инфаркт. Я к нему около шести зашла, значит, сигарет попросить — у меня кончились. Он меня в дом впустил, а сам — на кухню. За сигаретами, значит. Там и упал. Я «скорую» вызвала. Он все шептал: «Лёнечке не говорите…» А у самого губы синие… — и она заплакала.       — В какую больницу увезли?       — Да почем же я знаю? Они не сказали. «Скорая»-то в нашу глушь почитай час добиралась.       Леонид поблагодарил и вышел. Когда Рэмка вернется, нужно будет благодарность повещественнее смастрячить. А пока… Пока он пошел домой. В их с Рэмкой общий дом. Язык-то, говорят, до Киева доведет. А уж до больницы при нынешнем уровне мобильной связи… Ты только держись, Рэмка! Ты только держись.