2
10 января 2022 г., 17:28
***
Руки отчаянно тряслись, пальцы мазали мимо цифр, вызывая очередную волну ярости. Черт! Черт! «Соберись, тряпка!» В справочную «скорой» удалось дозвониться чуть ли не с двадцатого раза. Похоже, служба спасения нынче ночью была натурально нарасхват. — Алешин Рэм Львович. Забирали из Тихоново. Инфаркт. Слова приходилось проталкивать сквозь горло, будто отравленные колючки. — Да… Да… Спасибо. Леонид устало потер лоб. Ладно. Теперь звоним в «двадцатку». Это хорошо, что туда отвезли. В «двадцатке» кардиология приличная. У Марика там тещу в прошлом году лечили — всё путем. Думать о том, что Рэма могли попросту не довезти, он себе не позволял. «Пока дышу — надеюсь». — Алешин Рэм Львович. Да… Да? А не подскажете телефон? Большое спасибо. Довезли. Кардиология. Не реанимация. Не реанимация — это ведь хорошо? Рэмку ведь вытащат? У нас здорово вытаскивают! Вон, у Марика тёщу… — Алешин Рэм Львович… Да? Что значит «стабильно тяжелое»? Он поправится? А почему тогда?! Вашу мать! Нет! Нет. Простите. Это… Простите! Конечно… Конечно… Могу я вас попросить позвонить, если… если… Если что-то понадобится. Я буду очень благодарен. Кто? Друг. У него нет… нет семьи. Да. Да. В любое время. Спасибо! Спасибо! Мой телефон… Да. Так точно. Леонид. М-м… Просто Леонид. Еще раз извините. Да. Да. Всего вам доброго. Он опустил лицо на покрытый дурацкой старорежимной клеенкой кухонный стол и долго сидел, пытаясь привести в норму сбившееся дыхание. Пятиминутный разговор вымотал его, как не выматывали многочасовые переговоры с представителями конкурирующих фирм. Что он будет делать, если Рэм… если Рэма?.. «Да не переживай ты так, Лёнечка, это всего лишь аппендицит! Вырезали — и слава богу. Из нас двоих именно ты, а не я в вечной зоне риска. Эти твои срывы, стрессы, накручивание нервов на кулак… А я теперь до ста лет спокойно проживу». Лео вспоминал давний разговор и улыбался. Тогда действительно все обошлось. «Пострадавший отделался легким испугом!» — как шутил Рэм. И сейчас обойдется. Обойдется ведь? «Легкий испуг»… Да. …Наводить порядок в комнате оказалось на удивление приятно, успокаивающе. Влажная тряпка в руках давала ощущение правильности происходящего, ощущение конкретной цели. Пыли становилось все меньше, чистоты — все больше. Иногда, задумавшись, Леонид зачем-то менял местами стоящие на полке возле телевизора диски или машинально собирал в аккуратные стопки разбросанные там и сям Рэмкины книги. Слегка пожелтевший от времени тюль пропускал в комнату косые лучи неяркого зимнего солнца. Во дворе заскрипели ворота, послышались голоса, смех. «Мы кого-то ждем? — мелькнуло в голове. — Странно, Рэмка не предупредил». Кхекнула входная дверь, кто-то застучал ногами в сенках, отряхивая снег с обуви. Потом в комнату вошел Рэм, слегка раскрасневшийся от мороза, в висящем на нем мешком старом Лёнином свитере и вытертых синих джинсах, с аккуратно собранными в хвост седыми волосами. Красивый. Спросил как ни в чем не бывало: — Уборку затеял? — Ага, — откликнулся Леонид, задумчиво изучая черный экран телевизора: мыть или не мыть — вот в чем вопрос! — Коли уж выходной… Кстати, у нас гости? — Да вот, Варвара с семейством выбралась. Ты же не против? Леонид почувствовал, как защипало глаза. Это был Рэм. Рэм! Не глядя отбросив куда-то в сторону мгновенно ставшую ненужной тряпку, он обнял Рэма за плечи, притянул к себе, прижался горячими губами возле ледяного уха. — Блядь, Рэмка! Как же я рад тебя видеть! — Что-то меня все сегодня рады видеть… — смешливо пробурчал ему в плечо Рэм. От него пахло теплом, летом. Пахло домом и счастьем. Очень правильный запах! Очень… Из сна его выдернул звонок телефона. Покосившись на старинные ходики с давным-давно лишившейся от старости голоса кукушкой (пять пятнадцать… вернее, пять семнадцать… кто звонит в такую рань, и какого черта я сплю на кухне?), Леонид схватил телефон. Номер показался незнакомым. — Леонид? — Да. А вот голос… голос он почему-то сразу узнал — и замер, стараясь не дышать. Как будто это могло что-то исправить, что-то отменить… Кто звонит в пять семнадцать утра?! — Вы просили позвонить. Мне очень жаль. Рэм Львович умер. Соболезную вашей утрате. Сухие, казенные слова. Леонид заторможенно кивнул. Потом все-таки заставил себя разлепить слипшиеся губы: — Благодарю. — Ничего нельзя было сделать. До реанимации не довезли. — Да, я понимаю. Его собеседник вздохнул и молча отключился. И в самом деле: кардиология, время перед рассветом. Наверняка у дежурного врача имеются и другие проблемы, кроме как успокаивать скорбящих родственников. А ты ведь, Лео, даже не родственник! Так? От неудобного сна на кухонном столе болела шея, тянуло спину, протестующе ныли мышцы, лицо ощущалось слежавшимся блином недельной давности. Леонид охнул, мучительно-долго выколупывая себя со стула, осторожно разогнулся и поплелся в ванную. Ему предстоял совершенно бесконечный день.***
«Кому везет — тому и счастье». Это была дурацкая Рэмкина присказка — одна из многих. Лео их ненавидел. Что за словесный философский понос, древний, как дерьмо мамонта? А Рэмка смеялся: «Ничего ты не смыслишь в народной мудрости, дурачок!» Ну так вот: кому, стало быть, везет, тот и в похоронном агентстве исхитрится вляпаться в очередь. В очередь. В похоронном агентстве. Агентство посоветовала секретарша Лариса Мефодиевна, которая недавно хоронила через них тетю. Леонид сидел в благостном, выкрашенном глубокой золотисто-бежевой краской, почти полностью заполненном людьми коридоре и от нечего делать разглядывал своих товарищей по несчастью. Справа — дедок с военной выправкой и впечатляющей седой бородой (мог бы без грима играть Деда Мороза), слева — моложавая дама неопределенного возраста, похожая почему-то на учительницу русского языка и литературы с размазанной под глазами тушью, ненакрашенными бледными губами и кошачьей переноской на обтянутых серой юбкой коленях. Сидящий в переноске огромный черный кот презрительно косил на Леонида высокомерным желтым глазом. Странные дела! Кот в похоронном агентстве. Рэмка непременно придумал бы про него какую-нибудь историю. И даже вставил бы ее в одну из своих книжек. Стоп! Не надо о Рэмке. Это просто очередной скучный, но необходимый визит. Леонид, уже намотавшийся с утра по самое не могу, изо всех сил старался думать о происходящем именно так. Иначе… Иначе будет совсем хреново… А срываться… Срываться он сейчас не имеет права. Кто займется Рэмкиными… проблемами, если не он? Поэтому… Поэтому пусть будет кот. Ну, например: усопший был поклонником древнего египетского культа, обожествлявшего кошек. На церемонии прощания обязательно должен присутствовать кот. Кошка. Какая, к хуям, разница! Нет! Покойный был миллионером-мизантропом. Ненавидел людей. И все свое имущество завещал единственному другу — вот этому самому черному коту по имени… м-м-м… Барсик. А дама… Дама была нанята, чтобы присматривать за Барсиком и возить его на массаж и в парикмахерскую, когда хозяина нет дома. И сейчас за дамой и Барсиком начнут охоту недобросовестные конкуренты покойного и его разочарованные дальние родственники, которых столь жестоко обошли с наследством. Или… Точно! Это был не мужик, а женщина. Хозяйка Барсика. И она была… ведьмой. И теперь, дабы почтить ее память, на церемонии прощания сёстры по шабашу желают принести в жертву черного кота. А что? Разве у нас нынче не любой каприз за ваши деньги? Черт! В целом, довольно убого. У Рэмки бы вышло гораздо лучше. — Это Бегемот. — Кто? Леонид так ушел в свои мысли, что среагировал на женщину с переноской, словно на заговорившую статую египетского фараона. — Кота зовут Бегемот. Как у Булгакова. Вы на него так внимательно смотрите… А голос у дамы и вправду был до ужаса… школьный. — У Моти с почками проблема. Мама его еще неделю назад к ветеринару записала. А теперь… Не мучить же животное, правда? Он немолодой уже. Думали, раньше мамы умрет, а вот поди ж ты… Так что мы сейчас договор подпишем, все обсудим, а потом — к ветеринару. Надеюсь, успеем. Там врач прекрасный… А вы любите животных? — Да, — зачем-то соврал Лео. Потом, помолчав, добавил: — Только собак. — Собаки тоже хорошо… — вздохнула женщина. — Собаки… они верные. Хотя и коты… все понимают. Да… — Леонид Тимофеевич? — из приоткрывшейся двери выглянул растрепанный мужчина в сером помятом джемпере и при галстуке. — Проходите, пожалуйста. Леонид кивнул даме с котом, мысленно пожелав им успеть к ветеринару, и прошел в кабинет. — Простите, что пришлось ждать. Очень много смертей. Очень. Говорят, на Солнце какая-то страшная вспышка — впервые за сто лет. Леонид кивнул. Конечно. Раз вспышка на Солнце, можно и подождать. Такое дело. «Кому везет — тому и счастье».***
На прощание пришло совсем немного народу. Самые, как сказал бы Рэм, верные. Те, что были рядом всегда. Круглолицая зареванная Варька в павловопосадском ярком платке под руку со своим совершенно невозмутимым унылым мужем. Бледная и томная Адель Знаменская с вызывающим «ёжиком» полуседых волос на голове и выразительными — в пол-лица — синяками под глазами. Фима Колодин, вечный студент с вечным потертым рюкзачком за спиной. И, разумеется, заморский гость Дэниэл Грин, в черном элегантном, совсем не по зимнему сезону, пальто, с возрастными залысинами и морщинистой физиономией черепахи Тортиллы. Мраморный постамент утопал в цветах. Никаких гвоздик — Рэмка их терпеть не мог. Огромные чайные розы, круглые желтые хризантемы, изысканные альстремерии. Сам Леонид, зачем-то обегав миллион цветочных магазинов и ларьков, приволок охапку нежных сиреневато-розовых тюльпанов. Рэмка тюльпаны обожал. Когда-то. Когда еще был… Речи звучали глухо и удивительно нескладно. («И не склад, и не лад, полижи у кошки…» Хм…) Словно здесь собрались не мэтры и мастера современной прозы, а какие-то, прости господи, преподаватели физкультуры и военного дела. Лучше всех, хоть и с легким иностранным акцентом, говорил Дэн. Что-то о созданных Рэмкой мирах, куда тот теперь, несомненно, отправился, собрав парусами попутный звездный ветер. Леониду показалось, что при этих словах на мертвых Рэмкиных губах промелькнула глумливая улыбка. В последние годы к неизменному пафосу господина Грина Рэм относился довольно ехидно. Кажется, Леонид тоже пытался что-то сказать, но у него ничего не вышло — только бульканье и хрипы. Из зала прощания он выпал первым: будто навернувшись на ровном месте, рухнул на колени, ткнулся лицом в ближайший, давно несвежий, отмеченный многими псами сугроб. Ему было плевать и на свежесть, и на псов. Голова шла кругом, тошнило. В этой странной коленопреклоненной позе он пробыл несколько мгновений, старательно приходя в себя. Потом встал, отряхнулся, покрутил шеей. Когда показались остальные, махнул рукой: «По коням!» Поминки справляли в небольшом кафе рядом со свороткой на крематорий. Как всегда, кто-то знал кого-то, кто, в свою очередь, тоже знал кого-то из тех, кто когда-то пытался залить свое горе от прощания с близким именно в этом унылом зальчике с неудобными жесткими стульями и шаткими столами. «И ехать никуда не надо». Почему-то Леонид посчитал последнее серьезным аргументом. Не то чтобы ему было жаль потратить деньги на микроавтобус, но… Двигаться не хотелось, суетиться не хотелось. Хотелось… Расставить уже все точки над «i» — и отпустить. Хотя бы так. Напился он вдрызг — и как-то сразу: не то с третьей, не то с четвертой рюмки. Лил отвратительные слезы и бил себя пяткой в грудь. Дескать, «меа кульпа, меа максима кульпа, дорогие товарищи!» Бормотал, путаясь в строчках, какие-то декадентские стихи времен их с Рэмкой бурной юности… То ли из Степанцова, то ли из Пеленягрэ. Под конец Фима, кажется, до сих пор мнящий себя потомком средневековых менестрелей, буквально из воздуха извлек гитару и запел проникновенно и бархатно: Раскаленным солнцем сжигаю кожу, Ветер сушит слезы и ранит веки… Ты героем был, стал теперь ничтожен, Ты ушел в закат, ты ушел навеки… Это оказалось последней каплей. Леонид влил в себя еще один стопарик, покосился на фотографию Рэмки, сделанную на паспорт в сорок пять (более новой не обнаружилось), и, пошатываясь, побрел к выходу. По дороге его перехватила Варька. Зашептала торопливо и страстно: — Ты же понимаешь, что ничего не мог сделать? Ты же понимаешь, что на самом деле не виноват? Он бы не хотел, чтобы ты мучился. Он же тебя… Леонид понял, что еще миг — и он впервые в жизни ударит женщину. Не потому, что та хоть чем-то заслужила мерзкое обращение, а потому что вот именно здесь и сейчас ему совершенно необходимо хоть кого-то ударить. Он тяжело захрипел и отшатнулся к стене. Стена была каменная, твердая и просто роскошно подошла для удара. Руку пробило острой болью, и это наконец-то снова вернуло ему способность дышать. Варька смотрела на происходящее испуганными коровьими глазами и, слава богу, молчала. — Вызови мне такси, — удивляясь собственному благоразумию, попросил Леонид. Впрочем, Рэмка не одобрил бы попытки сесть в таком виде за руль. Рэмка всегда был до отвращения правильным. Рэмка всегда… был… В такси Лео загружали всей кодлой. Из приоткрытых дверей кафе вслед неслось: Расцветает солнце бутоном светлым, Видишь, в небеса улетает сокол. Я приду к тебе по воде и пеплу, Я приду к тебе по осколкам стекол… Кажется, он назвал водителю какой-то адрес и только потом окончательно отрубился. Черт! Рэмка бы точно не одобрил.***
Спал он без снов. Тяжело и муторно — но без снов, спасибо всем высшим силам! Из вязкого серого киселя его выдернул телефонный звонок. Леонид вздрогнул. «Нет-нет-нет-нет! Идите на хер! Просто… идите…» Телефон продолжал надрываться. Не даст ведь поспать, сука! Ведь не даст! — Да? — Леонид? Это из больницы. Вы просили позвонить. — Я… просил? Вчерашний день помнился смутно. Крематорий. Прощание. Поминки. Чьи-то вроде бы знакомые рожи со скорбным выражением в глазах. Фимка, сученыш, зачем-то приволок гитару, менестрель недоделанный. При чем тут больница? — Да. Вы звонили по поводу Рэма Львовича. «День сурка!» — ошарашенно подумал Лео, пытаясь одновременно потереть двумя руками слипшиеся во сне глаза и не уронить телефон. — Да? Что… с ним? — С ним все относительно хорошо. Состояние мы стабилизировали. Было бы неплохо, если бы вы приехали с вещами. Вчера, когда его привезла «скорая», при нем были только документы. Вы знаете, что нужно везти в больницу? Леонид?.. Леонид?.. Простите, но у меня закончилось дежурство, и я… — Так он… что?.. Рэмка жив, что ли? «Если это сон, — думал он, отчаянно цепляясь за телефонную трубку, — то пусть никогда не кончается!» — Леонид? У вас все в порядке? — в голосе его собеседника, несмотря на очевидную усталость, послышалось профессиональное беспокойство. — У меня… да. Рэм… Рэмка… он… жив?! — Ну, конечно, понадобится серьезная операция, но… Да, на сегодняшний момент жив. И вы можете его увидеть. — Я… — Лео неприлично шваркнул носом, пытаясь удержать внутри рвущиеся наружу слезы. Только бы не проснуться! — Спасибо! Спасибо вам огромное, доктор! Я… Я приеду! Ко скольки можно? — Пускают с одиннадцати до часу, а вечером — с пяти до семи. Но я бы на вашем месте… — С одиннадцати? Спасибо! Я… да… к одиннадцати. Непременно! А сколько сейчас? — Ну, учитывая, что мое дежурство заканчивается в восемь… До Леонида наконец дошел довольно прозрачный намек, заставивший его вежливо свернуть общение и посмотреть на часы. Кухонные ходики с никогда не куковавшей на его памяти кукушкой показывали пять часов пятнадцать… нет, все-таки семнадцать!.. минут. Мистика какая-то… Старчески кряхтя и стараясь особенно не тревожить занемевшую за ночь спину, он добрался до ванной и долго разглядывал в зеркале собственную помятую физиономию с отпечатавшимся на правой щеке следом от древней кухонной клеенки. Выглядело все вполне жизненно. А уж опорожнение кишечника после вчерашнего обжорства и усиленной алкоголизации организма и вовсе придавало происходящему практически болезненную достоверность. Разве во сне… такое бывает? «Или, может, я опять проснусь на проклятой кухне, с головы до ног в собственном дерьме, а на проклятых часах снова будет пять… семнадцать?» И тут он вдруг вспомнил: эти часы уже лет сто показывали пять семнадцать. Точно! Они сломались еще при Рэмкиной бабке — да так и висели. «Для красоты и уюта», — говорил Рэм. «Они же ни черта не показывают!» — возмущался Лео. «Почему? Они два раза в сутки показывают самое точное время». Шутка успела обрасти бородой еще в эпоху их голозадого детства, но Рэмка повторял ее с неизменным удовольствием первооткрывателя. «Выкинуть нахер!» — «Выкинуть всегда успеем. Лучше починить…» До «починить» дело за столько лет так и не дошло. Рэмка, словно Чацкий, «навеки поселился» в своей деревне и так и не сподобился сдать на права, а Леониду вечно было не до того. «Давай просто отправим их на помойку? Что ты за это барахло цепляешься? Мастера еще искать — не всякий возьмется. А ведь это даже не антиквариат. Ну хочешь, купим новые? Вон в Германии в прошлом году того добра было — хоть жопой ешь». — «Что ты, Лёнечка, это же память!» Память… Леонид не очень понимал все эти чем-то таким, особо таинственным, ценные штуки: сломанные часы, пожелтевшие фотографии, запылившиеся свечи, дурацкий хрусталь в покосившейся от времени «стенке»… Плюшевый, тошнотного рыжего цвета, медведь с оторванной лапой и кем-то старательно пожеванным ухом. Студенческие тетради с конспектами. В жизни Леонида никакие «сувениры» не задерживались. Себя на фотографиях он не выносил, иных пылесборников категорически не признавал, и переставшая быть нужной вещь мгновенно изгонялась из его дома раз и навсегда. Что за дурацкие сантименты! Он и квартиры менял так же: появились деньги — купил побольше. В лучшем районе, в престижном доме. Квартиры и жён. Что-то не срослось? Пошла вон! Чего там склеивать? Женат был трижды, не по каким-то романтическим соображениям или безумной страсти, а чтобы как у всех. Детей, слава богу, не народил. Каждый раз «связывая себя священными узами», говорил Рэму: «Ну, ты же понимаешь…» Рэм понимал. Он слишком много понимал. Сейчас подумалось: а сколько в этом Рэмкином инфаркте было его, Леонидовых, заслуг? Каждый брак — рубец на сердце, как после не очень точного выстрела? Жить дальше можно, но как долго — большой-большой вопрос. Когда, если подумать, Рэмка седеть-то основательно начал? После первой Лёничкиной свадьбы, да? Лео ему даже завидовал: Рэмке вот эта глубокая, звучная седина страшно шла. Ему вообще многое шло: и морщины, и возраст, и шейный остеохондроз (у Леонида, когда Рэм, устало потягиваясь после целого дня работы за компьютером, растирал шею и крутил головой, внутренности узлом от желания завязывались). И все же… Все же… Леонид сейчас никак не мог объяснить даже себе самому: на кой ему сдались однажды эти бабы, чьи имена он вспоминал нынче с изрядным трудом? Лада, Светлана и… как ее там?.. Карина! Точно, Карина. Вот ведь угораздило! Первой была Лада. Она училась с ними вместе на журфаке и тогда казалась просто ужасающе прекрасной и недоступной. Не то чтобы Лёня, окучивавший совсем иные грядки, страдал и мечтал, но… И его порой шарахало так, что не мог оторвать взгляд, когда она шла по универу. Вроде бы шла и шла: попа, бедра, грудь. Глаза с поволокой. Язык, острый, как бритва. Что-то из этого «набора» цепляло. Цепляло, притягивало. Лео, пожалуй, попытался бы ухлестнуть за ней, если бы не Рэм. Так что… Потанцевали разок на выпускном (Лео танцевал напропалую со всеми девчонками с их курса, даже с самыми страшненькими, а Рэмка сидел в углу с одной банкой пива и что-то черкал в очередном блокноте) — и разошлись. Потом жизнь столкнула в стенах родного издательства: Лада пришла устраиваться… кажется, корректором. Лео, уже добравшийся к тому моменту от уличного продавца книг до помощника главного редактора, по старой дружбе, так сказать, поспособствовал. Ладка была все такая же яркая, манкая, и когда они вместе двигались по длинному-длинному коридору административного этажа, на Лео поглядывали с откровенной завистью. Наверное, тогда он и подумал: почему бы и нет? Отличная… ширма. И впервые, кстати, задумался о необходимости этой самой… ширмы. О том, что Рэм — совсем не тот, кого следует демонстрировать окружающим в качестве своей официальной «второй половинки». Леонид и раньше-то его не слишком демонстрировал, но и особо не скрывал. Друзья и друзья. Подумаешь, живут вместе! Известное дело: снимать квартиру проще вдвоем. А тут с полгода назад Лео наконец решился: влез в кредиты и купил собственную двушку в старой панельке. И даже ремонт они с Рэмкой в четыре руки вполне сносный смастрячили. Как теперь говорили, «евроремонт». Ну и… началось: «А когда новоселье? А когда женишься? Жилье-то уже есть. Пора, пора!» Хорошо хоть про «тикающие часики» не поминали — чай, не баба. Лео по первости отбрёхивался, шутки шутил, говорил, что не нагулялся. Куда там! Общественное мнение — сила пострашнее античного рока. И они же не со зла — исключительно по дружбе! А тут Ладка… Красивая и разведенная, жаждущая тепла и ласки. И собственной жилплощади, само собой. Он повелся. Подумал: «Это же ничего не меняет? Рэмка уже давно намекает, что ему в городе делать нечего. У него в деревне бабкин дом простаивает. Рэмка — это Рэмка, он был, есть и будет. А Лада… Красивый фасад еще ни одному предприятию хуже не сделал». Имелась у Лео в ту пору некая честолюбивая мыслишка. Еще не бизнес-план, но почти, почти… Приблизительно как-то так он все это Рэмке и изложил. Тот посмотрел пристально, а потом вздохнул: «Давно пора. Я все ждал, когда тебя накроет. Конечно, Лёнечка, так будет правильно». И отдавался в тот вечер самозабвенно, будто в последний раз. А утром собрал свои небогатые пожитки и четыре коробки с рукописями, вызвал такси — и уехал. И Лео впервые не рванул за ним следом. Жизнь — она такая: что-то приходит, что-то остается в прошлом. С Ладой они продержались долго — почти пять лет. Она оказалась, в сущности, неплохой бабой: умной, щедрой, понимающей. Любви не требовала, в постели была хороша. Не сравнить, конечно, с Рэмкой, но… Вполне, вполне. На официальных мероприятиях блистала, потенциальным партнерам головы кружила только так. В суровую мужскую дружбу не лезла, к Рэмке относилась чуть снисходительно. Говорила, смеясь: «Вы там, на даче, много не пейте. А то, знаешь ли, Рэмочка у нас — существо, к алкоголю не стойкое, опять будешь его потом несколько дней в чувство приводить». Лео клялся, что они — ни-ни, только и исключительно за встречу, а вообще — «русский меру знает». Разумеется, тем, чем они на самом деле занимались два выходных подряд у Рэмки в деревне, Лео с супругой не делился. Зачем? «Во многой мудрости много печали». «Лёничкиным» визитам Рэмка каждый раз радовался совершенно по-детски: светлел лицом, забрасывал свой допотопный компьютер, что-то готовил, болтал, намолчавшись за неделю, не затыкаясь, был весь сладкий, горячий и ласковый, свой — такой, что Лео ни о чем, кроме плотских удовольствий, в эти два дня думать не мог. Обратно домой приезжал выжатый, точно лимон, покорно выслушивал Ладкин нагоняй: «Я же просила не нажираться!», пару дней приходил в себя и о выполнении супружеского долга не помышлял: душой, сердцем и прочим ливером был там, в Тихонове, и даже выть хотелось от острого ощущения неправильности происходящего. Потом жизнь входила обратно в привычную колею. Но, очевидно, не до конца, потому что однажды Ладка сказала: «Я жду ребенка. Не от тебя. А еще… Я с тобой развожусь, Лёня. И выхожу замуж». И он не почувствовал ничего, кроме облегчения. Было, на удивление, совершенно не обидно, что его променяли на смешливого шофера Валеру. Развод оформили быстро, имущество поделили ненапряжно: Ладка в стремлении урвать кусок совместно нажитого не перебарщивала, Лео не жмотничал. После развода предложил Рэмке: — Возвращайся! На что получил лаконичный ответ: — Нет уж, лучше вы к нам. С тех пор он начал жить на два дома: свой и Рэмкин. И чем дальше, тем чаще навещала шальная мысль, что тот, который Рэмкин, и есть по-настоящему свой. А потом… Потом шеф решил отправиться на покой — лечить внезапно ставшим модным дауншифтингом расшатавшиеся нервы — и как бы между прочим спросил: — Нужна тебе эта корова, а, Лёнчик? Подумай хорошенько! «Лёнчик» думал недолго. «Корова», то есть издательство «Город N», к тому моменту находилась в глубокой жопе, хоть и пыталась строить из себя резвую золотую антилопу. И шла она (оно? издательство?) относительно недорого. Если взять кредит под вменяемые проценты… У «Лёнчика» имелись на сей счет кое-какие идеи. Рэмка его отговаривал. Психовал, стучал кулаком по столу и вертел пальцем у виска. Леонид упрямо пёр вперед как танк. Именно тогда в его жизни нарисовалась Светлана. И не одна, а с папой-банкиром. Это было банально, будто в плохом романе. (Рэмке бы такое помешала написать гордость.) Но… Кредит Лео получил. А вместе с ним — и красавицу-жену. Надо отдать должное суке-судьбе: все бабы, с которыми она сталкивала Лео, были исключительно хороши собой. Но вот что касается характера, тут Светка оказалась тем еще подарочком… Лео пришлось долго и нудно изображать самого лучшего мужа в мире (о воскресных встречах с другом не могло быть даже речи — все в дом, все в семью), а потом его все-таки бросили, объявив, что он — «скучный». В день развода он напился до невменяемого состояния и абсолютно голым танцевал на огромном овальном, стоящем в гостиной, столе ламбаду. А на следующий день, протрезвев, направился к Рэму — каяться. После всех этих редких, страшно тайных свиданий, телефонных разговоров — урывками и почти всегда шёпотом — и прочих «прелестей» семейной жизни он был готов не только стоять перед Рэмкой на коленях, но и униженно ползать за ним по всему дому (включая уборную), вымаливая позволения вернуться. А Рэмка только спросил буднично: — Ужинать будешь? Вот так вот — просто и без затей. «Ужинать будешь?» Зато потом, уже в постели, когда окончательно разомлевший от выпитой за обретенную, наконец, свободу водки и близости такого родного, любимого и невероятно желанного голого тела Лео потянулся поцелуем к узким, потрескавшимся губам, то получил серьезное: — Дашь? — Что?.. — Дашь мне сегодня? Хочу. Лео чуть с кровати не свалился. Нет, ну надо же! Больше пятнадцати лет вместе — и вдруг! С чего бы это? Ему всегда (еще с того, самого первого раза) казалось, что Рэмка однозначно предпочитает быть снизу. Да что там «казалось»! Он в этом уверен был — процентов этак на сто пятьдесят. И вдруг… Выходит, что нет? Выходит, Рэмка тоже… хотел? Все это время — хотел его, Леонида, под себя подмять и… э-э-э… вставить? И… молчал? Стало как-то стрёмно. Сам себя Лео нижним никогда, даже в самом страшном сне, не видел и экспериментировать, однозначно, не планировал. Не в этой, как говорится, жизни. Но после того, что он учудил, женившись — пусть и исключительно по расчету — на Светочке-Светлане, после того, как Рэмка годами ждал его в этом своем крохотном, занесенном всеми российскими, будь они прокляты, снегами деревенском доме… Кажется, Лёня не имел права сказать: «Нет!» А значит… Значит следует заткнуться и идти готовиться к расставанию с анальной девственностью. И надеяться, очень сильно надеяться, что Рэмка окажется нежным. Потому что если бы не Рэмка, а он сам ждал настолько долго… Нежность была бы последним, о чем он думал бы, дорвавшись до запретного. — Я… эм-м-м… Мне бы тогда… еще раз в душ. Более… подробно. Прозвучало жалко. Прямо не Леонид Тимофеевич Дымов, владелец цельного издательства и Большой Босс, а глупый первоклашка Лёнчик, за каким-то чертом расколотивший в классе окно. Глаза Рэмки в темноте блеснули расплавленным золотом, как у какого-нибудь… тигра. Или дракона. Или Лео это просто показалось, поскольку в данный момент он был абсолютно не в себе. — Не надо душа, Лёнечка! Я… У меня резинки есть. Резинками они не пользовались уже… лет сто, однажды и навсегда утвердив в своем союзе абсолютную и честную моногамию. Только когда Лео падал в бездну очередного матримониального загула. «Потому что в тебе я уверен, а в твоей… спутнице жизни, извини, нет». Лео даже не обижался, чуть что — бежал сдавать анализы. После Ладкиного шофера и рожденных от этого шофера близнецов женщины и ему не казались свидетелями, заслуживающими хоть какого-нибудь доверия. Так что нынче он тоже не поленился предъявить почти что на входе соответствующую бумажку: дескать, не только свободен как ветер, но еще и абсолютно здоров и благополучен с точки зрения ЗППП и ИППП. Вот и печать имеется! Резинки Лео не любил, всегда считал, что они крадут добрую половину удовольствия, но сейчас вынужден был согласиться: либо долгие и унизительные, с его точки зрения, санитарные процедуры перед и без того пугающим делом, либо… вот. Пусть уж лучше резинки. Вообще, он приготовился стиснуть зубы и терпеть, стоически принося свое бренное тело (читай: зад) в жертву суровой мужской любви, но… Ничего с жертвой не вышло. Похоже, за минувшие годы и долгие одинокие ночи проклятый Рэмка столько себе надумал-нафантазировал, что теперь под его ловкими пальцами и бесстыдным языком Лео мог только охать, ахать и стонать в голос, едва сдерживаясь, чтобы не заскулить тоненько, точно щенок. Да и боль, когда Рэмка входить начал, тоже оказалась… вполне терпимой. И потом… Потом было неловко и странно, и… и… охуенно. По-настоящему охуенно. И Рэмкин счастливый выдох уже после: «Лёнечка мой!» — искупал действительно все. С тех пор они стали меняться. Не сказать, чтобы вдруг грянуло полное, стопроцентное равноправие из серии «пятьдесят на пятьдесят», но сердце Лео уже не сжималось от ужаса, когда Рэм, полыхая лицом, мурлыкал: «Лёнечка, дашь?» Лео иногда и сам предлагал от своих барских щедрот: «Хочешь?» Однако, очевидно, где-то глубоко внутри на фоне этого радикального сдвига приоритетов все-таки росли и множились сомнения в собственной мужественности, потому что спустя полгода их с Рэмкой безоблачного счастья на горизонте появилась Карина. Карина Ленская, молодая и перспективная писательница, кропавшая вполне недурные детективы с мистической и амурной составляющей, где главный герой был вампиром, а его возлюбленная — ведьмой, пришлась раненому Лёниному эго весьма по вкусу: юная, прелестная, хрупкая. Такая не станет командовать и пытаться подмять под себя. Ее хотелось обнять, укрыть и обогреть. И затащить в постель, чего уж там! Лео и оглянуться не успел, как оказался связан по рукам и ногам святыми узами брака — вплоть до венчания в церкви, под грозным взглядом всевидящего бога, в которого он никогда не верил. Рядом, укутанная облаком белоснежной фаты, улыбалась совершенно счастливая Карина. Зато в постели… В постели все было именно так, как он мечтал: юная, хрупкая, покорная. И пресная, точно сырое пельменное тесто. Через пару месяцев Лео смертельно затосковал и совсем уже было хотел рвануть на деревню к Рэмке, но… Вовремя остановился. В этот раз Рэмка сказал ему, пряча покрасневшие глаза: — Не приходи, Лёня, хватит. Ты попрыгаешь на воле, наберешься сил, а у меня потом сердце болит. Леонид тогда обиделся: и на отказ (Рэм всегда казался ему человеком напрочь безотказным), и на шантаж с сердцем, который счел всего лишь затертой литературной метафорой. Рэмка выглядел на удивление здоровым мужиком. Ведь правда? Но… Без того, чтобы «попрыгать на воле», а точнее «хоть чуть-чуть побыть самим собой и глотнуть свежего воздуха», его третий брак продержался совсем недолго: всего-то семь месяцев. На этот раз предложение о разводе выдвинул сам Лео. Жена только меланхолично пожала плечами и назвала сумму отступных. Лео спорить не стал: сумма была вполне умеренной, а желание бежать прочь однозначно перевешивало все возможные финансовые сложности. — Никогда больше! Никаких чертовых баб! Рэмушка, ты веришь? Никогда! Рэмка пообижался — и поверил. Потому что и сам соскучился. За минувшие годы Лео научился читать его, словно открытую книгу: крупные буквы, как для детсадовцев, самый простой шрифт. — Может, все-таки переедешь ко мне, в город? — Нет, Лёнечка, мне там душно. Леонид никак не мог понять: с чего вдруг Рэмке душно в просторной «трешке»? А потом до него дошло: пахло там… не очень. Чужими бабами и изменой пахло. Короче, больше он этот разговор не поднимал. Или поднимал, но… не всерьез. Издательство «Город N» окрепло и оперилось. Квартиры Лео с каждым переездом становились все статуснее и комфортабельнее, а ответ Рэмки звучал неизменно: — Лучше ты ко мне, Лёнечка. В самом деле, за такие деньжищи мог бы и загородный коттедж отгрохать. Хотя бы здесь, в Тихонове. — Хочешь крутой коттедж? Рэмка качал головой. Мол, дурак ты, Лёнечка. Я тебя, дурака, хочу, а не коттедж! Но вслух не озвучивал. Потому что… Леонид старался не думать, почему. Просто… Не любил Рэмка город. *** В больницу он ворвался ровно в тот момент, когда открыли двери для посетителей. Взял штурмом будочку с пропусками и сердитую вахтершу, неодобрительно отнесшуюся к отсутствию у него халата, проигнорировал попавшуюся на дороге хмурую немолодую медсестру и, кажется, парочку врачей. Больные лежали в коридорах. «Вспышка на Солнце, — вспомнилось ему. — Впервые за последние сто лет…» На этом фоне палата на шестерых смотрелась почти нормально. Рэмка обнаружился в самом дальнем углу, бледный-бледный — под цвет застиранной больничной наволочки. Открыл глаза, когда Леонид остановился у постели. — Старый ты пес! — тщетно стараясь растянуть в улыбке непослушные губы, шепотом рявкнул Лео. — Как ты мог такое устроить?! — Вот такая я собака… — прошелестел в ответ Рэм. — Прости меня, Лёнечка… Испортил тебе юбилей. Леонид сморгнул. Черт-те что! Так и разрыдаться недолго. Тяжело опустился на край постели — в ногах. Живой. Живой. Все эти годы… Никого, ёперный театр! Никого, кроме тебя. Собака ты, собака! Собаня моя ненаглядная! Чтобы снова заговорить, пришлось сглотнуть колючий, намертво застрявший в горле комок. Леонид хотел сказать какие-то важные, самые главные слова, каких никогда раньше не говорил (хотя оконченный журфак вроде бы обязывал дружить со словами), но вместо этого почему-то промямлил: — А я тут тебе трусы принес. Чистые. И еще… зубную щетку.
