Собака по имени Рэм

***

      — «Аванта»?.. Какая на хуй «Аванта»?! Какие еще переговоры?! Кто назначил?! Я?! На сегодня?! Слушай… Ты это… без меня. Нет. Нет. Нет! Я занят. Умер. У меня… семейные обстоятельства. Что значит: у меня нет семьи?! Есть! И обстоятельства есть! Да, так им и скажи! Всё. Я не могу больше говорить… нет, не могу. Просрешь — шкуру спущу. Целиком. Всё. Будь.       На него странно косились.       Наверное, не следовало так истошно орать, сидючи в больничном вестибюле. А что делать? Про переговоры с неким монстром отечественной книжной индустрии он, задыхаясь в круглосуточном водовороте больнично-лечебных дел, попросту забыл. В голове находилось место только для Рэмки, остальное шло по известному адресу. А сегодня Рэмке предстояла операция.       — Да ерунда! — беспечно прокомментировал Рэм. — Обычное шунтирование. Мне тут объяснили… Грудную клетку аккуратно вскроют — потом обратно зашьют. Даже сердце останавливать не станут, представляешь? Под общим, что характерно, наркозом. Буду модным шрамом щеголять, нежных вьюношей пленять своим прекрасным и загадочным телом. Конечно, домой не сразу, дней десять — тут, потом недельки три — кардиосанаторий. Зато ты от меня качественно отдохнешь.       Лео скрипнул зубами.       — Наотдыхался уже! В жопу такой отдых!       — Ну-у-у… — Рэмка осторожно погладил его по плечу. — Не будь пессимистом! Лучше развлекись, познакомься там с кем-нибудь, не знаю… Только потом от улик избавиться не забудь. Найду хоть один использованный презерватив или розовые стринги… Сам знаешь, в гневе я страшен!       Леонид достал врачей. Достал младший медицинский персонал. Поднял все имеющиеся в наличии связи. Даже пытался уговорить Рэмку на платную операцию в крутой германской клинике. Тот уперся рогом: нечего зря деньги просаживать, у нас эта процедура давно на потоке. И делают здесь ничуть не хуже, чем там. И вообще «Лёнечка, ты не патриот!».       Лео в сердцах обозвал его старой сукой и получил в ответ:       — Я тебя тоже очень люблю.       На том и завершили дискуссию.       О любви Леонид говорить просто не мог, не имел сил. Это круглосуточно болело внутри, резало по живому, мучительно билось в висках, не давая покоя. Так, что иногда казалось: еще чуть-чуть — и он сам ляжет рядом с Рэмкой. На соседнюю, мать ее, койку. Какая еще, к херам, любовь?!       Чтобы хоть немного отвлечься, он выбрал самый идиотский и на диво действенный способ — затеял ремонт в Рэмкином деревенском домике.       Первая мысль была: снести халупу к чертям и построить на ее месте нормальный коттедж. Можно даже из натуральных бревен. К счастью, вовремя опомнился, не успев наворотить дел. И то: Рэмка свою дурацкую избушку-развалюшку, память о бабушке и детстве, обожал до щенячьих сентиментальных слюней и относился к ней весьма трепетно. Так что ничего рушить в итоге Леонид не стал. На сэкономленные от неслучившегося заграничного лечения деньги нанял хорошо зарекомендовавшую себя на работах по ремонту в их офисе строительную бригаду, пригласил еще тогда показавшегося ему вменяемым молодого, бойкого и довольно креативного дизайнера по имени Марат. Чтобы и дом привести в порядок, и атмосферу сохранить. Так и мотался все предоперационные дни между больницей и деревней — как в детстве говорили: ни вздохнуть, ни пёрнуть. Всю рабочую текучку свалил на Марика Лузина. Тот вывезет. И не такое вывозил! Но на переговорах с «Авантой» клятвенно обещал быть лично, так сказать, во плоти. И забыл. Всё на свете забыл. Еще бы не забыть, когда операцию передвинули на пару дней! Бум! Хрясь! И тихий голос Рэмки в телефоне: «А меня завтра резать будут. У них там… очередь почему-то подвинулась». Почему-то, ага. Будто не ясно, что кто-то из впереди стоящих (или лежащих?) скоропостижно склеил ласты?       Как самого Лео в тот момент инфаркт не хватил — загадка, почище тайны египетских пирамид. Видать, мать-природа выдала ему при рождении просто лошадиную дозу здоровья. А вот с нервами явно пожмотничала. И чего, спрашивается, Рэмка над ним всю жизнь ехидничал: «У тебя нервы, как канаты»? Острослов и юморист!       Накануне операции Рэму пришлось чуть ли не силой выпроваживать его из отделения. Лео все казалось: вот расстанутся они сейчас — и больше уже… никогда. Возле лифта он не выдержал: обнял своего Рэмку, прижал к груди и, наплевав на возможных свидетелей, поцеловал в губы — коротко и отчаянно, будто в последний раз. «А может, и впрямь в последний раз?» — испуганно трепыхнулось в голове, когда он глядел на улыбающегося любовника через щель между медленно закрывающимися дверями лифта. Картинка получалась нечеткой — очевидно что-то попало в глаза.       Не бывает легких и безопасных операций на сердце! Вот не бывает — и всё! А Рэмка, сучий потрох, улыбался, будто ничего страшного и не ожидало их впереди, и впервые за много дней выглядел здоровым и разве что совсем слегка усталым. Чертов Рэм!       На следующий день Лео буквально до крови искусал губы, пока сидел в больничном вестибюле. И ногти обгрыз под корень. Хотя в прошлом никогда не наблюдал за собой подобной поганой привычки. И на «Аванту» с переговорами ему было совершенно насрать. Пока Рэмка лежал на операционном столе — насрать и всё!       «Слушай, ты же все равно ничем не сможешь мне помочь. Занимайся своими делами. А я, как из наркоза выйду, позвоню».       Лео кивал и соглашался. А сам с утра рванул в больницу. Разумеется, в хирургию его не пустили. А после предложенной завотделения взятки едва не вызвали охрану. Пришлось ухватить себя за шкварник и стащить в больничный вестибюль — ждать Рэмкиного звонка. «Аванта»? Какая еще на хрен «Аванта»?! Это все к Марику, к Лузину.       Марик вытянул на себе переговоры, а врачи — Рэмку с того света. Но Лео, что характерно, к нему опять не пустили, сволочи! Реанимация, понимаешь! Он приехал к себе на городскую квартиру, злой и счастливый, и напился до полного положения риз.       Что бы там ни думал себе балбес Рэм, еще месяц без оргий и новых любовников он как-нибудь переживет.              

***

      — Знаешь, чего я по-настоящему хочу? — мечтательно протянул Рэм, когда сияющий зеркалами и лампами лифт наконец-таки доставил их прямиком к Лёниной квартире.       Лео этим замечательным, пахнущим чем-то морским, свежим, лифтом гордился, как будто одним из самых важных своих жизненных достижений. (Не кошачьей мочой, чай, благовоняет, а морем!) Как и сидевшим внизу консьержем, суровым военным в отставке. Как и огромной лоджией с никогда не увядающим зимним садом и специальным человеком, который приходил за этим садом ухаживать. Как и всей своей так правильно и гармонично сложившейся жизнью. Ну… или почти всей.       — И чего же ты хочешь?       Дверь открылась легко — словно только и ждала, когда Леонид вставит в замочную скважину ключ.       — Душ, тебя, кофе и покурить. Именно в таком порядке, да!       От Рэма пахло больницей. Совершенно неистребимый запах! Даже наличие собственного санузла в одноместной платной палате не спасало. Так что про душ Лео отлично понимал. А вот про все остальное…       — Недельки через две-три, может быть. И я сейчас не про кофе с куревом. Про это забудь на хрен на веки вечные! Мне твой добрый доктор Розенкранц, он же Гильденстерн, башку оторвет за нарушение прописанного режима.       Рэмка стянул с себя обувь и дубленку, бросил на пол прямо в прихожей, туда же уронил шапку и шарф и, счастливо вздохнув, прислонился лбом к плечу Леонида.       — Просто Розин, Лёнечка. Доктор Розин.       — Какой же ты бухтила! — хмыкнул Леонид, обнимая его правой рукой и чувствуя просто запредельное умиротворение и покой. — Розенкранц звучит гораздо лучше.       Рэм тихо фыркнул.       — Так вот, чтоб ты знал, эстет мой ненаглядный, доктор Розин сказал: можно всё. Главное, чтобы шов не разошелся.       — Всё-всё? — недоверчиво переспросил Лео.       Рэмка поиграл седыми кустистыми бровями.       — Вот именно. Свежий воздух и умеренные физические нагрузки. И сигарету. Одну. После.       — Этого доктор Розенкранц не говорил, — упрямо уточнил Лео.       — Это подразумевается. Нельзя просто так, разом, взять и отменить нажитые непосильным трудом за долгие-долгие годы вредные привычки. Слыхал про синдром отмены? Мерзейшая штука!       Пришлось сдаться. Иногда Рэмка становился редкостным занудой. И если честно, сейчас все мысли Лео были вовсе не о вредных привычках. Вернее, о них, родимых, но конкретно — только об одной, как выяснилось, вполне себе разрешенной родным Минздравом. До чего же он соскучился!       — Сильно в душе не зависай. И дверь не закрывай, чтобы я, если что… И на многое сегодня не рассчитывай. Обойдемся облегченным вариантом.       Впрочем, через пару минут он решил, что душ — тоже облегченный вариант.       И Рэм, что характерно, был не против.       Счастье, в конце концов, довольно простая и даже несколько примитивная штука.              

***

      От волос Рэмки пахло травами. Леонида всегда удивляло: покупал Рэмка себе шампунь в местной забегаловке, не то «Травы России», не то «Родники Сибири», а благоухал… благоухал при этом, как целый летний луг. И волосы у него от такой вопиющей безалаберности и совершенно наплевательского отношения отнюдь не выпадали клочьями и не висели сальными сосульками вдоль лица — вились, щекотали нос… напоминали о лете. Хотя Леонид нынче согласился бы и на сальные сосульки — главное, чтобы было во что утыкаться носом. Главное, что Рэмка был жив. И даже относительно здоров. Ну… еще не совсем, но ведь уже дома! Правда, месяц порознь — это, конечно, дофига. Зато сейчас, после трех недель в санатории, выглядел Рэмка просто замечательно: посвежевший, помолодевший, с блестящими глазами. И не скажешь, что пришлось вскрывать ему грудную клетку и вырезать из ноги кусок вены. Бр-р-р! Лео осторожно коснулся Рэмкиной груди. Сразу всплыл в памяти давний проклятый сон.       — Мне приснилось, что ты умер и я тебя похоронил… — глухо пробормотал он.       Определенно, это была не та информация, которую следовало вываливать на человека, только что вернувшегося домой после длительной медицинской реабилитации, но Лео как всегда — сначала трепанул, а потом подумал. А ну как Рэмка примет сказанное чересчур близко… к сердцу? Стоило хотя бы на мгновение представить возможные последствия собственной болтливости, и сразу же противно защипало в носу. С тех пор, как с Рэмкой произошло… это, Леонид обнаружил в своем организме совершенно неприличную для взрослого, солидного мужика склонность к слезопротеканию. Теперь он, наверное, случись с ним такой казус, сумел бы возрыдать даже над «Титаником».       — Жуть какая тебе без меня снилась, — неодобрительно заметил Рэм и, выпростав из-под одеяла руку, погладил Леонида по макушке. — Бедный мой Лёнечка… И много народу пришло?       — Куда?       — На похороны. Или ты меня совсем по классике «в землю закопал, надпись написал» — просто, без всякого прощания?       — Я решил… пусть будет кремация, — вздохнул Леонид, испытывая мучительную неловкость от необходимости обсуждать с Рэмкой такие… дурацкие моменты. — Народу пришло немного.       — Я так и знал! Так и знал! — в Рэмкином голосе прозвучал почти детский восторг. — И кто был? Ну… из тех, о ком я в курсе?       — Да ты обо всех в курсе, — попытался отмахнуться Лео. — Можно сказать, все свои явились.       — «Свои» — понятие сильно растяжимое. Издательские, что ли, подтянулись помянуть?       Хотя Рэмка и жил бирюком-отшельником, в издательство по делам изредка все же хаживал и кое с кем, пусть и шапочно, знакомство водил: с главбухом, например, Петром Петровичем, или с Мариной Евгеньевной, Лёниной секретаршей…       Леонид потряс головой. Нет, этих не было. И слава всем богам!       — Или кого из прошлого занесло? — не унимался Рэм. — Со студенческих времен, скажем? Или… — он сделал какую-то неловкую паузу, — тех, кто уже… того? Бабуля моя заглянула попрощаться? С нее бы сталось.       Лео передернуло.       — Нет. Мне и тебя с приветом «оттуда» вполне хватило. Варька была с мужем. Адель в слезах. Мистер Грин с пафосными речами и воспоминаниями о былом. Фима… с гитарой.       Как однажды, уже будучи во довольно зрелых годах, узнал Леонид, Рэмка с детства мечтал петь. И не просто так, а под гитару. Но «бодливой корове бог рог не дал, — грустно смеялся Рэм. — Ни слуха, ни голоса, ни даже чувства ритма, представляешь? А если уж играть, то не «бряк-бряк», а весело и осмысленно».       «Я приду к тебе по осколкам стекол…»       Веселуха!       Вот чего его теперь-то, интересно, развезло? Опять глаза на мокром месте. Ерунда какая-то! Он не понимал.       Зато Рэм понял. Приподнялся на локте, проигнорировав Лёнину попытку отвернуться, спрятать глаза, пристально вгляделся в лицо. Сказал серьезно:       — Прости меня, Лёнечка. Тяжело тебе пришлось, да?       Леонид сердито хлюпнул носом.       — Не тяжелее, чем тебе.       Рэм покачал головой.       — Тяжелее. Уходить всегда проще. Там ничего нет. Совсем ничего — даже света в конце тоннеля. Я проверял. А вот оставаться и… не знать…       Леонид задохнулся. «Оставаться — и не знать». Рэмка, старый пёс, отлично понимал, о чем речь. Сколько он времени провел один, ожидая (и порой, вероятно, уже не надеясь), что Лео соизволит все-таки вернуться? Сколько, а? Чтобы потерять кого-то, совершенно не обязательно этого человека хоронить.       — Ну… ну… Лёнечка, ты чего?       Губы у Рэма были обветренные, царапучие. И нежные. Скользили по щекам, собирали глупые слезы. Спасали Лёньку от самого себя. Как всегда.       — Рэм, ты не умрешь?       — Я буду очень стараться, родной. У меня же, как у кошки — девять жизней. Ну, теперь, похоже, на одну меньше.       — Ты сам говорил, что не кошка, а собака.       — Правда, говорил? Тогда тем более. Кто их считал — собачьи жизни? Ты лучше мне про Варвару расскажи. И про остальных, кто… прощаться приходил. Эх, жаль, я их не видел. Когда еще встретишь столько знакомых рож вместе?       «Тебе не до рож было, ты в гробу лежал, красивый и бледный», — хотел привычно отшутиться Леонид, но не смог. Шутка или нет, а плоская получилась бы дрянь — будто рыба-камбала.       — Да уж, зрелище вышло еще то! Много добрых слов, кстати, прозвучало. Особенно Дэн расстарался. Красавец! Пафос на пафосе и пафосом погоняет. А акцент!.. А метафоры!.. Ты бы после его слов сам в себя влюбился.       — Дэн… — задумчиво прокатил на языке Рэм. — Какой он?       Леонид улыбнулся, вспоминая. Дэн был вторым из созданных Рэмкой творческих аватаров. Первым — безалаберный Фима, писавший «на тему дня» остросоциальные повести, одну из которых однажды под шумок опубликовали на страницах молодежного журнала «Смена». Но и этот видимый, хотя и временный успех не сподвиг Рэмку печататься под своим собственным именем. «Не-е-ет! — упрямился он. — Ты не понимаешь! Уж если я однажды сяду в лужу со своими писульками, то в самую что ни на есть глубокую. Не хочу, чтобы в меня потом пальцами тыкали и приговаривали презрительно: «А! Это тот самый!» Пусть уж лучше садится кто-нибудь другой. Скажем… Фима. Фима… э-э-э… Колодин». — «Почему именно Фима?» — «Потому что… Вечный студент. С рюкзаком и гитарой. «Мы охотники за удачей — птицей цвета ультрамарин!» Фима. С ушами — вразлет».       Дэн, Дэниэл Грин, американский (или английский?) писатель появился тогда, когда Рэм открыл для себя фэнтези. Для фэнтези с драконами и эльфами Фима Колодин, так и не снискавший своему создателю неувядающую славу, очевидным образом не годился. «Скажи спасибо, что не Мэделайн Симонс, — хмыкнул в ответ на очередное «почему?» Рэмка. — Что, Ленке Хаецкой можно, а мне — ни-ни?»       Странная была эпоха. Потом, вспоминая, Леонид только диву давался: чтобы тебя покупали, нужно было звучать по-иностранному. Вот Рэмка и зазвучал. И неожиданно пришелся ко двору среди всех этих Толкиенов и Желязны. Его первый роман про королевство разумных драконов «На крыльях твоих» издал «Северо-Запад» в невероятно популярной серии с желтыми суперобложками.       Когда времена изменились и стало модно делать ставку на отечественных авторов, Рэмка не кинулся срывать маски и разоблачать себя же. Нет, он просто создал еще одну подставную личность. Только на этот раз — женскую. Так появилась на свет звезда романтических детективов Адель Знаменская, чьи книги мгновенно ворвались в топ и стали раскупаться бешеными тиражами, на полном серьезе соперничая с Устиновой и Поляковой.       Рэмка гордился. Но на контакт с вездесущей прессой так и не шел. Лео прикрывал его как мог: не просто своей широкой грудью, а всем, если можно так выразиться, организмом. К тому времени он уже фактически возглавил издательство, и ресурсы у него имелись немалые.       А когда детективы Рэмке наскучили, на сцене возникла Варвара Грозная — авторша (или, как теперь принято говорить, «авторка»?) жгучего романтического фэнтези. О любви Рэмка писал так, что не только у многочисленных поклонниц творчества мадам Грозной, но и у Лёни во время чтения в особенно душещипательных местах на глаза наворачивались слезы.       — Она тебе понравилась? — как-то неуверенно поинтересовался Рэм.       — Кто?       — Варька.       Леонид посмотрел на него пристально.       — Ну… Она… милая. Если не считать зареванных красных глазок, распухшего носа и огромного носового платка, размером с простыню. Сам понимаешь, случай был… не рядовой. А что?       — Ты бы на ней… женился? Если бы встретил не на моих похоронах, а… вообще?       Рэм на удивление легко произнес слово «похороны» по отношению к самому себе. Лео же до сих пор предпочитал аккуратные эвфемизмы: «когда он ушел», «когда его не стало» и «прощание» вместо похорон. Словно от подобной маленькой, совершенно невинной хитрости мог стать другим конечный результат.       — Ты же знаешь… — Лео мысленно крякнул и постарался не измениться в лице. — Ты знаешь, что я никогда больше не женюсь.       — Но, — продолжал гнуть свою линию Рэм, — это же Варька. Это же почти я.       Лёне словно прилетело по затылку чем-то тяжелым. «Обухом по голове», да?       — Глупости глаголешь. Сиречь полную ерунду. Ахинею. Хрень. Если уж я еще раз соберусь под венец, то точно не с очередной бабой, будь она хоть сто раз умница, красавица и литературный гений.       — А с кем… соберешься? — улыбка на тонких Рэмкиных губах выглядела… кривовато.       — С тобой, — пожал плечами Леонид. — Если ты дашь добро.       Это была шутка. Или нет? Ну, если что-то задумывается как шутка, выглядит как шутка и звучит как шутка, то…       — Я… — голос Рэмки звучал совсем глухо, словно из огромного сугроба, — я… бы дал. Добро. Только… у нас ведь… А тебе зачем?       — «Зачем? Зачем?» — ворчливо передразнил Леонид. — Чтобы тыкать всем интересующимся в нос обручальным кольцом. Чтобы в больнице говорить: «Муж». Чтобы… не чувствовать себя стареющей любовницей и ни на что, кроме постели, не годной содержанкой. Да и постели той нам осталось при таких делах… — Он смутился и замолчал.       С тех пор, как Леонид достиг, по его собственному выражению, «вершин издательского Олимпа местного значения», смутить его не удавалось никому — оброс натурально пуленепробиваемой шкурой, броней. И тут на тебе — смущение! И где? Под одеялом с Рэмкой!       — Учитывая, сколько времени я провалялся по чертовым больницам, да еще и процесс реабилитации после… Боюсь, содержанка в данном случае — это я, а не ты. Одна вип-палата в больнице, поди, стоила, как остров в южном море. Да и супер-пупер-люкс в санатории… Правда, Лёнечка?       Лео фыркнул.       — Ну ты и сказанул! На хрена мне остров в южном море? Что я с ним стану делать? Мне ты, живой и здоровый, куда важнее. А в палате, конечно, можно было и в бесплатной поваляться. На шесть койко-мест. И с туалетом — в конце коридора. Да-с… Так что, куда двинем за семейным счастьем: Португалия али Канада? Говорят, также Бельгия весьма недурна и к лицам нетрадиционно ориентированным благосклонна. Колечки выберем — и вперед. Впрочем, тебе еще костюм приличный придется купить — с твоим-то гардеробом. И паспорт… Загранпаспорт у тебя, интересно, еще действует?       Рэм смотрел на него с тихим восхищением.       — «Что говорит! И говорит — как пишет!» Никак ты, Лёнечка, тут без меня Варькиных опусов начитался и словил передоз? Хотя звучит недурно. Я, можно сказать, чрезвычайно польщен. Только ерунда все это, Лёнечка, на постном масле, как говаривала моя бабка. К жизни никакого отношения не имеющая. В больницу тебя с твоим заграничным штампом все равно не пустят, ибо здесь он у нас не действителен. Кольца… Просто символ, ничего больше. И на кой мне черт еще один костюм? Я пока что предыдущий не сносил.       — Предыдущий ты лет десять тому назад покупал… — попытался спорить Лео, уже отчетливо видя, как рассыпаются в прах все его столь тщательно взлелеенные воздушные замки. И правда, куда его занесло? А главное — зачем? — Он уже морально устарел.       — Классический костюм не может морально устареть… — Рэмка благостно смежил ресницы и устроил еще чуть влажную голову у Леонида на плече. — И разве дело в штампе в паспорте и кольцах? Смешной ты, Лёнечка… Понимаешь, все эти красивые обряды — утеха молодых. А нам с тобой после стольких лет вместе уже поздно прикрываться бумажкой, словно фиговым листком. Либо оно в нас еще живо, либо уже нет.       Лео молча кивнул. Может, и впрямь он не понимал чего-то, что было абсолютно, просто до донышка, понятно Рэму? Глупому, старому Рэму, так и не научившемуся разбираться в модных костюмах.       Пальцы сами заскользили по обнаженной Рэмкиной груди. Мимолетно зацепили сосок, старательно обошли шрам (не навреди!), пересчитали выступающие ребра, двинулись к паху, погладили бедро. Живой! Живой!       Рэмка Лёнину руку перехватил, поднес к губам. Вдумчиво и со знанием дела обласкал впадинку между большим и указательным пальцем. От этих, довольно невинных на первый взгляд, ласк у Леонида снова полыхнуло где-то внутри. Вот ведь засранец!       — Рэм, твою ж мать!       — А?       Лео бы поверил в продемонстрированную невинность, если бы не влажный, умелый рот, в эту самую минуту делающий совершенно непристойный минет его среднему пальцу.       — Я сейчас кончу.       Получилось… м-м-м… жалко.       — Кончи, Лёнечка, кончи для меня! А я тебя еще вот здесь…       — Рэ-э-эм!       Должно быть именно так ревело по ночам, распугивая рыбаков, одинокое Лох-несское чудовище. С другой стороны… Почти месяц воздержания. Взлохмаченный голубь, перебиравший замерзшими лапами снаружи по оконному карнизу, шарахнулся прочь, будто у него над ухом выстрелили из охотничьего ружья. Лети, птичка, лети!       Потом, конечно, пришлось покричать и Рэму.              

***

      — Лёнечка, я хочу домой.       — Ты и так дома. Мой дом — твой дом.       — Нет, Лёнечка. Мне в городе — не климат. Когда там уже твоя бригада свернется? Не сочти меня неблагодарной тварью…       Бригада свернулась пять дней назад, идеально уложившись в оговоренные сроки и получив за то щедрую премию. Креативный дизайнер Марат не подвел. Леонид остался вполне доволен проделанной работой, но Рэмке ничего не сказал — самым паскудным образом тянул время. В деревню на проживание он не хотел, а Рэмку бросить одного попросту не мог. Тут же… Родная квартира, до работы — пятнадцать минут на машине и сорок — пешком, если заморочиться здоровым образом жизни. Практически вернувшийся в бодрое доинфарктное состояние Рэмка — под боком, стучит по клавиатуре компьютера, будто по клавишам старинной пишущей машинки, близоруко щурится в экран, пишет. Чего еще нужно для счастья? А в деревню… В деревню они обязательно выберутся. На выходные. Или на праздники. Какие там у нас ближайшие праздники? Чуждый русскому духу День святого Валентина? Или Двадцать третье февраля? В крайнем случае, на Восьмое марта. Заодно и соседку тетю Олю поблагодарят-поздравят.       — В городе ведь тоже можно гулять. Вон, в пяти минутах ходьбы — неплохой парк.       — Парк — это не лес, Лёнечка. Ты не думай, я все понимаю. Просто отвези меня домой. Даже если там еще развал, я как-нибудь переживу. Может, помогу чем…       — Тебе в твоем состоянии только ремонтом заниматься! — Давно Леонид не чувствовал себя настолько беспомощным. Леонид Тимофеевич Дымов — «владелец заводов, газет, пароходов», как, смеясь, именовал его Рэм. Собственная внезапная неспособность принять однозначное правильное решение просто несказанно бесила. — Сиди себе и пиши.       — Не пишется, Лёнечка.       — Еще чего! Целыми днями стучишь как дятел.       — Так это очередной Варькин рОман. Я такое, даже стоя на голове и с закрытыми глазами, писать могу. А мне другого хочется.       — Чего?       Лео вдруг понял, что они уже давным-давно не говорили вот так, всерьез, про Рэмкино творчество. Ну, сидит человек сутками за компьютером — и пусть себе сидит. Рукописи в издательство сдает регулярно. С читателями по соцсетям разговоры ведет, вполне профессионально поддерживая фанатский интерес. Художники обложки клепают. «Мир фантастики» недавно интервью взял у знаменитой писательницы и назвал Варькины работы «блестящими образцами жанра». Что-то даже о свежести подачи и незаезженности сюжетов там было. Короче, живи да радуйся! А Рэмка, дурак, грустит.       — Я, когда в больнице валялся и за край одним глазом поглядывал, понял, что хочу к своему первому роману вернуться, а потом опубликовать — под своим именем. У меня ведь был первый роман, помнишь? Целая куча дурацких тетрадок. Про историю семьи, бабкину юность: революция, гражданская война, раскулачивание, Великая Отечественная…       — Тетрадки помню, роман — нет. Ты же шифровался тогда, как советский разведчик Штирлиц в ставке врага.       Рэмка вздохнул и глубоко затянулся, старательно выдыхая сигаретный дым в форточку. Сколько бы хозяин дома ни убеждал его, что навороченная кухонная вытяжка отлично справляется с ликвидацией любых запахов, Рэм его не слушал: курение в форточку казалось ему куда более экологичным и правильным, а Лео безбожно мерз.       — Вот ведь я трус! Так бы и помер непризнанным гением. Хорошо еще, если бы ты после моей смерти рукописи перебирать взялся, а не сжег все чохом в бочке на заднем дворе. Славный погребальный костер получился бы!       Сердце толкнулось в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу. «А ведь я и сжег бы… — как-то отстраненно подумал Леонид. — И как бы не вместе с домом». И с собой? Снова вспомнилось, как он зарывался мордой в обоссанный псами сугроб в том окаянном сне. Что там говорит Рэм?       — Знаешь, ничто так не напоминает о конечности собственного бытия, как реальная близость смерти. Мне очень нужно дописать эту историю, Лёнечка. Очень нужно. А здесь я ее не допишу. Прости меня, родной. Ты, если хочешь, можешь в городе остаться и наезжать ко мне, как выдастся свободная минутка. Я все понимаю, честно. Привык уже. Но…       Всё он понимает, старый пес! Лео помотал головой и потянулся к Рэмкиной сигаретной пачке. А ведь не курил уже… сколько? Десять лет? Для здоровья, говорят, это дело чрезвычайно неполезно.       — Поедем завтра. Я на работе предупрежу, вещи кое-какие соберу — на первое время. Если не поубиваем друг друга в ближайшие дни… Тогда и подумаем о дальнейших радужных перспективах.       — Лёнечка, я…       Рэмка сиял так, что больно было смотреть. Срочно требовалось надеть солнечные очки. Или выпить чего-нибудь покрепче. Но не подавать же товарищу выздоравливающему дурной пример?       — Почитать-то хоть дашь свое бессмертное творение? Шантажист хренов.       — Все, что захочешь, Лёнечка. Всё, что захочешь.              

***

      Переезд занял неделю.       Сколько бы Леонид ни пыжился, изображая из себя схимника-бессеребренника, одной дорожной сумкой и парой чемоданов обойтись при переезде не удалось. Пришлось составлять километровые списки забытых в предотъездной суете вещей и долго думать, где найти им приют на новом месте. А ведь вроде бы у Рэмки в деревне он всегда чувствовал себя как дома. Ключевое слово «как», верно? Помнится, была у них в студенческие времена присказка: «Чувствуй себя, как дома, но не забывай, что ты в гостях». Вот Лео, оказывается, и не забывал. А теперь… Теперь, очевидно, придется прорастать, приживаться, учиться говорить «у нас». Хватит уже этого «гостевого брака», достало. Разберитесь, многоуважаемый Леонид Тимофеевич, со своей сраной системой приоритетов.       Кстати, машину, наверное, тоже нужно менять. По здешним ебеням требуется что-то более основательное. Неужели все-таки джип? Впереди как-никак родная отечественная весна, даже в городе выглядящая до отвращения непривлекательно, а уж на деревенских, далеко не всегда асфальтированных проселках…       Словно всей душой ощутив, что ее, честную трудяжку, собираются подло сменять на самодовольного пришлеца, «ауди» чихнула и заглохла на первом же городском светофоре. Причем заглохла, несмотря на все хозяйские «ужимки и прыжки», всерьез и надолго. Лео выдал в адрес Мироздания матерную тираду в три боцманских загиба и принялся искать на телефоне контакты своего автосервиса. Там сказали просто: «Везите». Пришлось изматывающе долго ждать эвакуатор, потом — такси. Потом…       День в результате получился длинный, мерзкий, суетливый и очень — очень! — холодный.       Когда Леонид, опять же на такси, добрался в Тихоново, ему хотелось забраться с головой под теплое одеяло и попросту сдохнуть.       Одеяло Рэм ему обеспечил (и даже не одно, а целую гору одеял, а еще наполненную кипятком ванну, стакан водки с перцем, толстый слой горчицы — на ноги и колючие, но ужасно теплые носки из собачьей шерсти), а вот помереть спокойно не дал, гад. Хотя Лео и старался изо всех сил. Несмотря на принятые накануне меры предосторожности, к ночи организм ушел «в глухую несознанку», как определил его состояние испуганный Рэмка, и выдал температуру под тридцать восемь. А еще — многозначительное шебуршание в горле и копошение в носу. Стало понятно: утром накроет с концами.       Лео обреченно вздохнул. Если сам не сдохнет, Лузин его убьет. Завтра — очередной тур переговоров с «Авантой», а он тут, как назло…       — У тебя антигриппин есть? И «Арбидол»? — спросил он у озабоченного Рэма.       — Парацетамол есть — от температуры, «Гербион» — от кашля. Капли какие-то — в нос. Телефон местного участкового терапевта — на быстром наборе, — старательно, будто отличник на уроке в школе, перечислил Рэм. Разве что пальцы на память загибать не стал. — А вот этой гадости бесполезной, про которую ты тут баешь, извиняйте, нема.       — Жаль… — вздохнул Лео. — Мне обычно помогает: закинулся с утра — и на работу. Ну, парацетамол, ежели что, тоже сойдет, наверное.       — Сойдет — для чего? Чтобы в таком состоянии — и вкалывать, как раб на галерах? Даже и не мысли! Хрен я тебя в таком состоянии в город отпущу.       — А я тебя спрашиваю? — тут же сверкнул глазами, заводясь с полоборота, Лео. — У меня там переговоры важные горят.       — Погорят-погорят — и потухнут.       Когда ему это было нужно, Рэм становился подобен скале. Но — мать твою перемать! — как же не вовремя-то!       Лео попробовал «пойти конем».       — У меня все бумаги с собой. Вон — в портфеле. Без них — никак. С печатями и подписями. Оригиналы.       — Пусть секретарша твоя за ними приедет. Оплати ей такси. Или давай я отвезу.       — Еще чего! — Лео закашлялся. Горло уже не намекало, а открыто декларировало грядущие неприятности. — В свете последних событий… Короче, нет. И секретарша — нет. Марина Евгеньевна — женщина немолодая, куда ей в такую даль? И вообще, я домой поеду болеть, чтобы тебя не обчихивать. Тебе ни к чему.       Рэм посмотрел пристально. Вот буквально только что был привычный и домашний, а стал — мрачнее грозовой тучи. Точно: не Рэм, а Рем, которого вскормила волчица, и сам — седой матерый волчище. Леонид поёжился — по спине пробежали мурашки, словно в предчувствии какой-то внезапной жопы. Или это опять температура скакнула?       — Лёнечка, — голос Рэма был слаще башкирского мёда, который иногда привозили Леониду из отпусков коллеги, — скажи честно: ты про Нидерланды с Бельгией и кольца обручальные всерьез говорил или пиздел, как всегда, от души? Мне важно, понимаешь, знать.       Леонид громадным усилием воли выкопал себя из-под груды одеял и сел, опираясь спиной о подушки. Чего это Рэмка, а?       — Всерьез, само собой. И предложение, кстати, до сих пор в силе.       Рэм закусил губу, задумчиво пожевал ее пару мгновений, сложив пальцы рук «домиком», а потом выдал:       — А мне думается, пиздел. Потому что… У меня, конечно, нет твоего богатого опыта семейной жизни, но мне всегда казалось… Всегда казалось, что семья — это нечто большее, чем «я хочу» и «мне надо». Что вторая половина тоже имеет право голоса. Потому что семья — это… когда двое. Въезжаешь?       Лео помотал головой и потер пальцами виски.       Наверное, у него было какое-то странное выражение лица, потому что Рэм посмотрел с жалостью.       — Ты можешь вызвать сейчас такси и уехать. А можешь уехать с утра — и прямо на работу. Хотя, с моей непросвещенной точки зрения, система отечественного книгоиздательства не рухнет, если ты раз в жизни просто и примитивно посидишь на больничном.       Лео хмыкнул. Система, может, и не рухнет. А вот договор на межиздательский проект с «Авантой»… Там такие деньжищи и перспективы, что жуть берет!       — За все это время, что мы были вместе, я никогда тебя ни о чем не просил. Но это не значит, что мне было плевать, как ты там. На самом деле, штука не в том, пустят ли тебя ко мне в больницу. А в том… пустишь ли ты меня в свою жизнь. Имеет ли значение мое мнение в решении важных вопросов.       Леонид почувствовал, как по вискам и шее потекли капельки пота — должно быть, начал действовать парацетамол. Почему-то вспомнилась женщина, держащая на коленях переноску с котом и длинный-длинный, наполненный людьми коридор. «Собаки… они верные. Хотя и коты… все понимают». А ты, Лёнечка, понимаешь? Похоже, пришло время решать.       Что-то внутри (или вовне?) болезненно дрожало, как натянутая струна. «Ты действительно этого хочешь?» — «Да. А ты?»       — И что мы вечно из-за ерунды спорим? — наконец сдался он. — Как дети, ей-богу! Ладно, кинь в меня моим мобильником. Марику позвоню. Заедет завтра с утра — бумаги заберет. И в «Аванте» его уже знают.       — И врача — тоже с утра, — непреклонным тоном добавил Рэм.       — Какая же ты зануда! Ладно, и врача.       В уголках Рэмкиных глаз плясали солнечные зайцы. Или золотые черти. (Лео все же поставил бы на чертей.) А на лбу крупными буквами проступало «СЧАСТЬЕ».       Лео откинулся на подушки с полным ощущением, что только что выиграл самую главную битву в своей жизни. Правда, завтра придется всерьез объясняться с Лузиным, и там тоже скорее всего обернется Ледовым побоищем, но… Это завтра. А как известно, утро вечера мудренее.       Он посмотрел на Рэмку и строго прохрипел:       — А теперь — брысь спать на диван!              

***

      Утром он уже не казался себе могучим героем и победителем. Тело болело, суставы выкручивало, сбитая с вечера температура опять подбиралась к тридцати восьми, а неприятно подтекающий нос явно планировал в самом ближайшем будущем разразиться настоящим тропическим ливнем. И голова… Голову вообще хотелось открутить к хуям — и запнуть под кровать до лучших времен.       И веселенький звонок в дверь грянул по ней, родимой, как кувалдой. Твою же ж мать! Марик — собственной персоной.       Лео Рэмку к дверям не пустил. Еще чего! Не к Рэмке, чай, пришли. Завернулся в старый, местами выношенный почти до дыр Рэмкин махровый халат в бело-синюю полоску и поплелся открывать. Слегка покачивало, а порой даже отчего-то прижимало к стенам. «Хорош бы я был сейчас в такси! Или на работе, — самокритично подумал он. — На важных переговорах. И чего вчера так рвался? Чуть Рэмку не довел до цугундера. А ему нервничать нельзя…» Мысли болтались в голове, словно крохотный желток в огромном до безобразия, полупустом яйце.       Почему-то казалось, что Марик с порога примется орать. Лео на его месте совершенно точно бы не испытывал ровно никаких положительных эмоций от необходимости по утреннему зимнему сумраку тащиться в какую-то жопу мира из-за очередных капризов начальника.       Но Марик орать не стал. Сначала долго и пристально (и не без сдержанного, надо заметить ехидства) разглядывал Леонида — с распухшим носом и в халате, а потом меланхолично обронил:       — Хреново выглядишь.       Леонид только пожал в ответ плечами: а чего тут комментировать? Против истины не попрешь.       — Пойдем на кухню.       В доме имелись всего две комнаты: провонявшая болезнью спальня, в которой Лео провел нынче не слишком спокойную ночь, и столовая со все еще расправленным Рэмкиным диваном. И с самим Рэмом.       А кухня после ремонта сделалась очень даже ничего — в этаком выразительном деревенском стиле: тяжелый стол, мягкие стулья-кресла с цветными подушками и начищенный до блеска самовар с трубой. Не стыдно, как говорится, гостей пригласить.       Разве только старинные часы Рэмкиной бабки по-прежнему отчаянно нуждались в ремонте, привычно два раза в сутки показывая самое точное время. Пять — так их растак! — пятнадцать. Вернее, семнадцать.       — Миленько тут у тебя, — оценил обстановку глазастый Лузин. — Я думал, совсем уж развалюха, ан нет, ничего. Ремонт сделал?       Лео кивнул. Голова болела все отчаяннее, и сил на светские расшаркивания напрочь не осталось. Он извлек все, что там было, из фарфоровой подставки для бумажных салфеток и смачно высморкался. Марик поморщился. Ничего, переживет, ему и не такое видать приходилось!       Словно джинн в сказке про Алладина, на кухне явился Рэм с охапкой лекарств: уже, в отличие от самого Леонида, умытый и причесанный, в древних драных джинсах с вытянутыми коленями и вылинявшей практически до белизны некогда голубой рубашке. (Когда-то Лео подарил ему эту рубашку на день рождения, и с тех пор Рэмка испытывал к ней просто нездоровую привязанность.) Кстати о привязанностях… Двум смертям не бывать, а одной не миновать?       — Марик, это Рэм. Рэм, это Марк Лузин, мой лучший друг и правая рука.       — Очень приятно! — Рэм доброжелательно пожал протянутую явно недоумевающим Мариком руку (правую) и, бросив через плечо Леониду: — Лекарства не пей, на голодный желудок вредно. Сейчас завтрак сварганю, — сосредоточился на готовке у плиты.       С минуту Лео зачарованно следил, как двигаются под тонкой, вытертой тканью его лопатки, пока из прострации его не выдернул голос Марика:       — Я думал, Рэм — это твой пёс.       Лео вздрогнул, будто поверх уже почти привычного температурного жара по нему плеснули еще одной порцией свежайшего кипятка. Сейчас даже вспоминать оказалось противно, какую трусливую чушь он нес тогда, на собственном юбилее…       Рэм как ни в чем не бывало продолжал помешивать в ковшике полезную для здоровья овсянку. Наверное, если бы Леонид в эту самую минуту не напоминал сам себе оголенный провод с пропущенным по нему электрическим током, он бы не заметил, как внезапно напряглась узкая Рэмкина спина. И, наверное, если бы не сопутствующая начальной стадии болезни слабость, он бы попытался как-то осторожно разрулить неловкую ситуацию. А тут решил: ну и хрен с ней! Что ни делается — все к лучшему.       — Нет, это я пошутил по-дурацки с пьяных глаз. Рэм — не собака. Рэм — мой…       Он хотел сказать «партнер» (это выглядело в его глазах достаточно солидно и не слишком… скользко), но его опередили:       — Муж. Я его муж… — сказал от плиты Рэм и посмотрел на Лузина своими ясными светлыми глазами.       У Лео вырвался вздох облегчения. Вот и всё.       Брови Марика стремительно взлетели вверх и затормозили только у самой кромки волос.       — Муж? Мне показалось…       — Муж, — улыбаясь во весь рот и качая головой, как фарфоровый китайский болванчик, подтвердил Лео. — Тебе не показалось. Тридцать лет вместе — это вам не хухры-мухры!       Невозмутимый Рэм поставил перед ним тарелку с овсянкой и стакан чая с лимоном, мимоходом коснувшись ладонью лба, и сказал озабоченно:       — Лёнечка, тебе бы в постель. Заканчивай уже со своими делами. Скоро врач придет — я вызвал.       Марик выглядел, словно Красная Шапочка, перед которой внезапно вместо вполне понятного и ожидаемого в лесу серого волка выскочил на тропинку дровосек без штанов, тряся своими обнаженными гениталиями.       — И ты все это время мне врал?       — Я всем врал, — пожал плечами Леонид. Овсянка у Рэмки всегда получалась на диво вкусная. Сегодня, например, он добавил туда пахнущей солнцем кураги. — Тебе, ему, женщинам, с которыми спал. Хочешь мне врезать?       — Хочу, — скрипнул зубами Лузин. — Но в таком состоянии ты, пожалуй, копыта отбросишь на глазах у изумленной публики. Да и Рэм… твой, подозреваю, будет сильно против.       — Буду, — серьезно кивнул Рэм, заправив за ухо выбившуюся из «хвоста» седую прядь. — И обязательно врежу в ответ.       — Понял, принял. Значит, разборки полетов откладываются, пока босс не выйдет из комы.       — А нельзя ли решить спор мирным путем? — В этом был весь Рэм. «Ребята, давайте жить дружно!»       — Это вы — его семья? — вопросом на вопрос откликнулся Марик. — Та, из-за которой он чуть не сорвал важнейшие переговоры в своей жизни?       Теперь пришел черед Рэмки изумляться и поднимать брови.       — Лёнечка, ты сорвал переговоры?       — Ничего я не сорвал! У тебя была операция, и я не мог… Лузин переговоры вытянул. И сегодня… — он злобно зыркнул на Марика, — вытянет. Если, конечно, найдет в себе силы и дальше работать на лживого мудака и… — он мысленно покопался в формулировках, но из-за больной головы ничего умного придумать не мог и сказал как есть: — Старого пидора.       — Об этом мы тоже потом поговорим, — с притворной кротостью кивнул Марик. — А пока давай сюда чертовы бумаги. «Аванта» ждать не станет.       Леонид сунул ему в руки папку.       Действительно. Если славящийся довольно взрывным характером Лузин не бросился бить ему морду прямо здесь, невзирая на обстоятельства, и не шабаркнул после этого на стол заявление об уходе, то все еще вполне могло обойтись.       Леонид откинулся на спинку стула и обессиленно закрыл глаза. Потом. Всё потом.       — Лёнечка, сиди, я провожу нашего гостя.       «Не стоит оставлять их одних… Марик — натуральная змея. Скажет Рэмке какую-нибудь гадость… — вяло подумал он. А потом сам же и добавил: — Хотя… Рэм — тот еще крепкий орешек…»       Из коридора не доносилось ни громких воплей, ни звуков драки. Потом послышалось: «Я позвоню!» — и хлопок двери, а еще через какое-то время под окнами взревел мотором Лузинский «крузак».       Вернувшийся на кухню Рэм с чувством чмокнул Лео в макушку.       — Все хорошо?       — Ты мне скажи… — пробормотал Леонид.       Рэм пожал плечами:       — Он велел передать, что, невзирая на исход переговоров, ты должен будешь ему премию — в размере трехмесячного оклада.       — Губа не дура! — ухмыльнулся, вытряхивая на ладонь таблетки, Лео. — Ну… Я думаю, мы это переживем.              

***

      Из сна его выдернул телефонный звонок. Лео резко вскинулся и пару ужасно длинных мгновений приходил в себя, стараясь вновь обрести способность дышать. С некоторых пор ночные телефонные звонки не вызывали у него ровно никаких положительных эмоций. Он машинально потер ладонью отлежанную на шершавой клеенке левую щеку. Клеенке? Какой еще клеенке?!       В доме царила сонная тишина. На тумбочке каменно молчащий телефон мирно помигивал на зарядке синим огоньком. Древние электронные часы, купленные Рэмкой с гонорара за первую публикацию в журнале «Смена», показывали пять семнадцать. Черт! Черт!       — Что ты подорвался в такую рань? — сонно пробормотал заворочавшийся рядом Рэм. — Спи уже, неугомонный!       И собственническим жестом закинул на него свою костлявую ногу.       Приснилось. Просто приснилось.       «Надо все-таки починить ходики на кухне. Пусть кукуют… И показывают… всё, что угодно…»       Леонид со вздохом улегся на родную, скомканную во время сна подушку и, стараясь дышать ровно, стал смотреть, как медленно, но верно меняются цифры на часах: пять семнадцать… пять восемнадцать… пять двадцать… пять двадцать пять…       За окном монотонно стучала капель. Кажется, начиналась весна.              

14.10.21 — 11.01.22