По дороге сна

Яр разметался по кровати, сладко потянулся, выгибая спину едва ли не до хруста. Лесь против воли засмотрелся — тонкое изящное тело, огромные яркие глазищи, тёмные волосы разметались по подушке жутковатым чёрным ореолом вокруг точеного лица. Он неизменно сводил Леся с ума — и неизменно этим наслаждался, словно жадно добирал себе той близости, которой был лишён раньше, ещё в детстве, которой ждал все время, что провел в замке, все годы, что учился в Аретузе. Лесь честно старался его ему отдавать, проводил рядом каждую свободную минутку, а когда не мог быть близко — смотрел через всю комнату на него одного. Яру такое внимание льстило так очевидно и беззаветно, что Лесь каждый раз невольно улыбался. Юный чародей от его улыбки почему-то расцветал ещё больше. Днями Яр был рядом — вместе с ним бродил по лесам и деревням, ругался сквозь зубы на стертое в седле место пониже спины и грамотно прикрывал ведьмака с тыла. Вечерами он оставался с ним — морщился от крестьянской нехитрой еды, требовал горячую ванну и подолгу плескался в воде, а потом смазывал лесевы раны своими травами, цедя сквозь зубы ругательства и проклятья. А потом каждый раз целуя поверх раны, — "чтобы не болело" — трогательно краснея и отводя глаза. Ночами он был совсем близко — льнул сам каждый раз, зацеловывал губы и лицо, широко разводил ноги и требовательно вскидывал бедра навстречу. Лесь вбивался глубже и думал только о том, что, кажется, впервые в жизни был там, где должен был быть. И дни, и ночи были полны каким-то нехитрым, но до дрожи глубоким, каким-то очень человеческим счастьем. Но сегодня... Сегодня все пошло наперекосяк. Не могло не пойти. В Диллинген Яр предложил поехать сам. В очередном селе, в очередной комнате на очередном постоялом дворе он вытянулся стрункой, привычно уложил голову Лесю на грудь, поцеловал его в чуть зарастающий щетиной подбородок. И грустно улыбнулся, прикрыв свои синие-синие, неестественно синие глаза: — Хочу домой. Лесь как-то сразу понял, что домой — это не в дом Элении, где они как-то оставались, не в школу и не куда-то ещё. Домой — это туда, где все началось. Туда, где в семье городового родился маленький мальчик Ярослав, обещанный ещё до рождения одному ведьмаку. Лесь ничего ему не сказал. Только поцеловал трепетно в макушку, зарылся носом в чёрные волосы и затих, даже дыша через раз. От нежности болело в груди. До Диллингена они добрались через три дня. По пути успели выполнить пару заказов на кикиморок — одну Яр поджарил молнией ещё на бегу, второй Лесь снёс башку, описав красивую серебряную дугу и уперев меч в землю. Яр вдруг окинул его искрящимся, потемневшим взглядом, — восторг, восхищение и желание, — и Лесь, с ног до головы залитый вонючей кровью кикимор почувствовал, как огнём запылали кончики ушей. Яр каким-то образом абсолютно все умудрялся перевернуть с ног на голову. Перед самым входом в город они спешились. Наверное, им обоим было страшно и больно возвращаться сюда спустя столько лет, и они оба стремились хоть немного оттянуть миг, когда вернуться им все же придётся. Яр смотрел Лесю в глаза. Пепел к пеплу, синий к зелёному. Лесь неровно улыбнулся, притянул его ближе и подхватил на руки. Яр вжался лицом в его шею, часто и неглубоко, горячо задышал. Он не плакал; Лесь вообще не был уверен, что он все ещё умел; но цеплялся так судорожно, что все было понятно и без слез. Через ворота они так и прошли — Яр спрятался в изгибе плеча, Лесь прижал его к себе так, словно Диллинген мог потребовать своего наследника назад. Лесь бы его никому не отдал. Надпись на вывеске трактира более читабельной не стала. Даже выпрямившийся Яр, сощурив глаза и вглядываясь в кусок дерева так пристально, что он не загорелся исключительно чудом, так и не смог разобрать, что там написано. Лесь поставил его на землю перед самым порогом, вместо этого крепко стиснул тонкие холодные пальцы. Яр отчаянно сжал его руку, цепляясь так, будто и ему казалось, что их могут разлучить, закружить, оторвать друг от друга. Трактирщик, кудрявой, густой копной волос и улыбкой напоминающий лесева старого знакомого, без лишних вопросов отвёл их наверх. Яр привычно попросил ванну, но вместо того, чтоб отослать Леся за едой и долго обтираться травами и эликсирами, потянулся к застежкам на чужой куртке, требовательно утянул ведьмака к грубо сколоченной деревянной бадье. Поцеловал практически больно, горячо и мокро, зацарапал затылок. И в воде опустился сам, сжал Леся внутри. Выдохнул устало, ломко: — Люблю тебя. Яр говорил о любви только в постели, но этим признаниям Лесь почему-то верил. Верил так, как не верил никаким другим. Потом они перебрались в кровать. Яр ластился, лениво потираясь носом о щеку, сыто довольно улыбался. Лесь бы отдал все на свете, чтобы чувствовать себя таким же счастливым, как все эти ночи до этого. На душе скребли кошки. Диллинген действовал на него удивительно паршиво. Он сел на кровати, даже не пытаясь чем-нибудь прикрыться, оглянулся через плечо, залюбовался против воли потянувшимся Яром... Тот почувствовал его настроение, тонкая чародейская натура. Приподнялся на локте, чутко, встревоженно уставился на него в упор, почти не моргая. — Лесек? Яру почему-то оказалось до странного важно называть его как-то по-своему, так, как никто до него не называл. Так появилось смешное, немного детское, болезненно ласковое "Лесек", вырывавшееся у Яра только в такие вот хрупкие минуты особенной близости. Лесь криво улыбнулся, пожал плечами. — Ничего, Яр, — он хотел отвернуться, но не мог отвести взгляд. — Всё хорошо. Всё не было хорошо, и Яр это чувствовал, не мог не чувствовать. Он вопросительно склонил голову к плечу, словно экзотическая птичка, чуть выгнул тёмные брови. Лесь закатил глаза, сдаваясь. — Я думаю, — вздохнул он, — думаю о том, что я должен был забрать тебя отсюда ещё младенцем. Я должен был стать для тебя отцом и матерью, потом, может быть, старшим братом, но никак не... любовником. Вопреки всем советам и уговорам, мучить меньше вина не перестала. Раньше, ложась с Яром в постель, он не задумывался об этом — но Диллинген давил, пробуждая самые тяжёлые и неприятные мысли. Имел ли он право любить Яра не так, как предсказывало Предназначение? Мог ли он смотреть на него так, как смотрел, хотеть его так, как хотел? Ответа у него не было. Яр молчал, и Лесь осторожно взял его руку в свою. На секунду ему показалось, что чародей сейчас ударит, как тогда в лесу, но Яр только сплел их пальцы. — Ты — моё Дитя-неожиданность, — тихо напомнил он, — мой ребёнок. Яр покачал головой, пронзительно глядя Лесю в лицо. — Я — твоё предназначение, — веско, уверенно произнёс он. Покачал головой и подался вперёд, на секунду утыкаясь лбом Лесю в плечо. — Я уже родился твоим, Лесек, для тебя, — тихо, обманчиво ровно выдохнул он — Лесь чувствовал, как бешено стучит у него сердце. — Всю свою жизнь я только и занимался тем, что шёл и шёл к тебе одному. Становился равным тебе. Нужным тебе. Тонкие руки обняли его за плечи. — Я не хочу, чтобы ты был мне отцом или братом, — пылко зашептал Яр ему шею. — Я хочу, чтоб ты был моим мужчиной. Моим предназначением. Лесь ничего не сказал. Только перехватил тонкую бледную руку, горячо поцеловал перевитое венами запястье. Вина никуда не делась, продолжила грызть его изнутри, лишь затаилась ненадолго. Но рядом с Яром он чувствовал себя тем, кто он есть; чувствовал себя там, где он должен был быть. Чувствовал себя дома. И это стоило всего на свете.