Heaven Has No Rage

«На небесах нет ярости сильней, чем обратившаяся в ненависть любовь; В аду нет фурии страшней, чем женщина, которую презрели». Уильям Конгрив

Лучше всего для детей было поехать обратно с Фэнмянем. В конце концов, его машина была больше и, как и следовало ожидать, ни А-Ли, ни А-Чэн не хотели расставаться с братом. Как только Фэнмянь переговорил с доктором, он впустил детей в машину и уехал, а Юй Цзыюань последовала за ними, одна. Она не досадовала на такой поворот событий. Вэй Усянь заслужил все то внимание, которое мог выдержать. Она просто подметила иронию этой ситуации: несколько часов назад он позвонил, чтобы его забрали, и этим утром она сделала много всего, а именно этой просьбы не выполнила. Обратный путь оказался таким же тихим и долгим. Утро было теплым — солнце уже стояло высоко в небе, в куртке было жарковато, но госпожа Юй не могла заставить себя снять ее. В это время на шоссе было гораздо больше машин, и ей это не нравилось. Каждый раз, когда другой автомобиль вливался в поток рядом с ней или обгонял, отделяя ее от внедорожника, в котором находилась ее семья, сердце госпожи Юй начинало колотиться, а ладони, цепко державшие руль, потели. В конце концов, она стала просто следовать за своим мужем, не отставая и не позволяя никому обогнать ее. Она знала, что это было глупо с ее стороны. Машины вокруг нее не были ее конкурентами. Она подумала, что в них сидят семьи, такие же, как ее семья, хотя у них, вероятно, был замечательный день или, по крайней мере, самый обычный. Она поняла, что готова отдать за это все, что угодно. Ей хотелось, чтобы это утро было таким же, как любое другое: скучная поездка на скучную работу, возвращение домой к трем детям студенческого возраста, которые провели бы весь ужин, копаясь в своих телефонах, если бы она им позволила, а затем — чтение в постели, рядом с мужем, с которым она предпочла бы заниматься любовью. Привычное засыпание неудовлетворенной, с мыслью о том, что следующий день будет таким же. Она бы опустошила свой банковский счет за такой день, чтобы только такие дни и были в будущем. Однако жизнь складывалась иначе, поэтому она продолжала внимательно следить за своей семьей, чтобы никто не смог их разлучить, и задавалась вопросом обо всем, во что не была посвящена. Ей было интересно, какая атмосфера в другой машине. Ей было интересно, разговаривали ли Фэнмянь и Вэй Усянь друг с другом, или им обоим было легче молчать, один был слишком растерян, а другой слишком не в себе, чтобы сказать хоть что-нибудь. Она задавалась вопросом, что чувствовал мальчик по поводу ее отсутствия. Она спрашивала себя, чувствовал ли он облегчение. Ей было интересно, хочет ли он, чтобы она была рядом. Когда они наконец-то вернулись домой, А-Ли и А-Чэн, не теряя времени, вместе со своим братом вылезли из машины. В правой руке Вэй Усяня был зажат его мобильный (А-Чэн, по-видимому, нашел его), а левой он сжимал руку А-Ли. Юй Цзыюань наблюдала, как все трое зашли в дом и исчезли внутри. Она не пошла за ними, ее ноги приросли к бетону подъездной дорожки. Она знала, что это было бесполезно, но, наблюдая за легкой хромотой мальчика, за тем, как он отпустил А-Ли, чтобы схватиться за перила лестницы, она не могла не думать о том, что могло быть еще хуже. Это не было иррациональной мыслью. В конце концов, он был во власти этих ублюдков. Он был здесь только потому, что они отпустили его, но они вполне могли этого не делать. Что бы она сделала, если бы Вэнь Чао зашел еще дальше? Что бы она сделала, если бы взяла трубку, и это бы не Вэй Усянь звонил с просьбой о помощи, а из полиции, больницы или морга, с просьбой приехать на опознание тела? Что бы она сделала, если бы было слишком поздно, и в ее доме никогда больше не звучал его голос, не звенел его смех, не сверкала его улыбка? (Что, если бы он умер, и даже прощаясь с жизнью, верил бы, что Юй Цзыюань все равно? Что бы она тогда сделала?) Она дышала слишком часто. Ее зрение размывалось. Вот почему ей потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что Фэнмянь тоже остался. Он вышел вперед, становясь рядом с женой. Она не знала, смотрел ли он на нее. Она продолжала глядеть на входную дверь, оставленную открытой и ведущую в пустой холл; трое детей, которые так много для нее значили, уже ушли. — Спасибо, что побыла с ним, — сказал Фэнмянь. — Ты думал, я его брошу? — немедленно отозвалась она. — Я не ожидал, что ты решишь, что он стоит твоего времени, — честно признался Фэнмянь. Это было обидно, хотя она уже знала, что он был не очень высокого мнения о ней. Но ведь она никогда не давала ему повода думать как-то иначе. На самом деле, глупо с ее стороны полагать, что ее муж, в любом случае, был о ней лучшего мнения. — Разве он не член моей семьи? — бросила госпожа Юй, не в силах сдержать обиду в голосе. Он ничего не сказал, но она могла представить, что он хотел сказать. Наверное, что-то вроде: «Ты никогда не считала нужным обращаться с ним как с членом семьи», или «и что из этого хорошего?». Она была рада, что он не сказал ни того, ни другого. Эти слова добили бы ее, хотя это, безусловно, была правда. Она знала: что бы она ни сказала, сейчас, в этот момент, она не победит. Фэнмянь позволил ей выиграть много вещей, но она никогда не выигрывала и никогда не выиграет у сына Цансэ Санжень. Она знала это еще до того, как взглянула на мальчика. Она знала об этом, как только муж заявил, что приведет его домой, и ушел, чтобы найти его. Она знала об этом с того момента, как Фэнмянь взглянул на заплаканное лицо Вэй Усяня и увез собак А-Чэна. От одной мысли об этом она рассердилась, даже после стольких лет. Это все еще злило ее, по сей день, потому что если бы это были какие-то другие обстоятельства, любой другой человек, то, конечно, все было бы по-другому. Но это был сын покойницы (неважно, что Фэнмянь никогда раньше не встречался с мальчиком вживую, а только по видеосвязи) против ее сына, и он оставался в их доме навсегда. Это все еще злило ее, потому что так началось десятилетие ее постоянных проигрышей. И, возможно, одна из причин, по которой госпожа Юй так и не выиграла, заключалась в ней самой. Потому что, даже если это было тщетно, она никогда не сдавалась без боя. Потому что такой уж она была по своей натуре. Возможно, не будь она такой вспыльчивой, ей бы лучше удалось донести то, что она пыталась сказать. Возможно, она смогла бы убедить Фэнмяня, что вместо того, чтобы вывозить питомцев А-Чэна, которых он так любил, они могли бы попытаться вылечить Вэй Усяня от его фобии, пока он был еще ребенком с неокрепшей психикой. Может быть, она могла бы хотя бы подтолкнуть Фэнмяня объяснить А-Чэну, почему ему придется расстаться с собаками, ведь вместо этого Фэнмянь почти что сказал, что уже любит едва знакомого мальчика больше, чем собственного сына. Может быть, она могла бы многое сделать, будь она другой. Может быть, она могла бы уберечь их дом, пока он не развалился на острые неровные части. Может быть, она могла бы предупредить столько споров, хлопаний дверьми, обедов в полном молчании, детские рыдания, слышные сквозь стены, и одинокие ночи, проведенные в желании, чтобы ее брак был другим. Но, конечно, она не сделала ничего из этого, и, поскольку, возможно, она никогда не изменится, то и закончила горячо: — То, что я не осыпаю его ненужными похвалами и не игнорирую его недостатки, как ты, не означает, что — («он мне безразличен») я не пекусь о его благе. Тишина была напряженной, неспокойной. Госпожа Юй ждала, когда она закончится. Она ждала искры, которая заставила бы ее встряхнуться… — Я знаю, — сказал ее муж. Молчание после этого было почти невыносимым. В конце концов, Фэнмянь снова заговорил. — Он по-прежнему не будет выдвигать обвинения? — Нет. Когда Фэнмянь не ответил, она продолжила так уверенно, как будто ожидая от него возражений: — Мы убедим его. — Цзыюань. Она постаралась не выглядеть удивленной, поднимая глаза. Это был не единственный раз, когда он называл ее по имени, но каждый раз это ощущалось именно так, и было так ново и воодушевляюще. Она сама признавала, что ее реакция на такую ​​простую вещь была довольно грустной. В молодости Юй Цзыюань никогда не считала себя слишком уж очарованной идеей романтики, но думала об этом. Когда она это представляла, это всегда было — как она поняла сейчас — в самом захватывающем смысле этого слова. Свидания каждые выходные — романтика. Страстные прикосновения каждую свободную минуту — романтика. Долгие поездки на машине вдвоем и бесконечная болтовня — романтика. Что-то действительно стоящее, за что стоит бороться — романтика. Реальность никогда не была такой сладкой, даже когда они были молоды, и будущее еще не казалось таким мрачным. Тем не менее, сейчас он подошел к ней ближе, как будто это было чем-то обычным. Положил ладони на ее лицо. Долго смотрел ей в глаза, затем наклонил голову и поцеловал ее в губы. Просто так. Это был короткий, невинный поцелуй, но дыхание у нее сбилось — смешно. Она уже не была юной, чтобы так краснеть, особенно из-за чего-то столь простого. И все же, когда он в последний раз целовал ее? Когда они были моложе, молодоженами, они целовались достаточно часто. Возможно, не каждый раз, когда уходили из дома на работу, и возвращаясь, как многие пары, но достаточно, чтобы он чувствовал себя мужем, а не просто мужчиной, за которого она вышла замуж ради семейной выгоды. Но затем на свет появилась болезненная дочь, а за ней — сын, который был слишком похож на свою мать, а затем второй сын, который олицетворял все надежды, которые его брат не оправдывал, и те, казалось бы, блаженные дни, минули. Теперь поцелуи были редкостью, теперь они были только во время страстных ночей, и те тоже случались все реже и реже, так что она даже не могла вспомнить, когда был последний раз. Интим у них всегда был только в темное время суток, потому что она не пережила бы, если бы он увидел, как она хотела доставить удовольствие мужчине, который никогда не хотел ее. Да, только в темное время суток, и несмотря на то, что он ни разу не называл ее другим именем, кроме ее собственного, он все еще, может быть, думал о другой, и ей никогда не узнать, было ли это правдой. Сейчас не было темно, и все это не чувствовалось ложью. Он оторвал свои губы от ее, но не уходил, не убирал пальцы с ее холодных выразительных черт, не сводил своих красивых глаз с ее. Она тоже не могла отодвинуться, не могла повернуться к нему спиной, как в их постели, одновременно желая, чтобы он был подальше от нее, и желая, чтобы он додумался обнять ее. Она не отстранилась, потому что, сколько бы она ни пыталась это отрицать, реальность была такова, что она жила этим, этим чувством, которым не могла даже поделиться со своей лучшей подругой, потому что А-Мэй никогда не любила Цзинь Гуаншаня, а Юй Цзыюань так сильно любила этого человека, что стоял перед ней. Он обвил свою руку вокруг ее, прижался лбом к ее лбу. Ее лицо запылало еще сильнее, конечно, это было заметно. Как смешно. — То, что ты сделала для А-Ина… спасибо, — искренне сказал Фэнмянь. Госпожа Юй заставила себя закатить глаза, горячо желая притвориться, что он застал ее врасплох. — Ты бы сделал то же самое. Он покачал головой. — Я не знаю, что бы я сделал. Она встретилась с ним взглядом. — Не знаю, что бы я сказал, что бы я сделал. Не знаю, смог ли бы я быть с ним в той комнате и увидеть… Он глубоко вдохнул и снова сказал: — Спасибо. Она думала поспорить с мужем, но признала, что в этом нет никакой необходимости, и просто кивнула. Она больше ничего не сказала, просто осталась стоять, держа руку Фэнмяня той же рукой, которой держала руку Вэй Усяня, фиолетовый камень ее обручального кольца плотно прижимался к его пальцу. Это был аметист, потому что, хотя они были молодыми и практически незнакомыми людьми, и он, вероятно, согласился на брак только потому, что не смог жениться на своей первой любви, он подарил Цзыюань кольцо именно с этим камнем, каким-то образом зная, что она предпочтет его, а не бриллиант, такой популярный на Западе. Возможно, она слишком идеализировала романтику в их отношениях. Возможно, ей следовало стараться лучше, и Фэнмяню тоже следовало бы стараться лучше. Возможно, они не были идеальной или даже хорошей парой, но разве это не было прекрасно само по себе? Разве не поэтому она любила его все эти годы? Зная, что их клятва не была бесполезной, зная, что он будет рядом, что бы ни случилось? У них должно было и могло быть больше… но этого было достаточно для нее раньше, и этого было достаточно для нее сейчас. Краем глаза Юй Цзыюань уловила движение у входной двери. Она отдернула руку и едва не отшагнула от мужа. Дети снова вышли, и Юй Цзыюань отрешенно подумала, сколько же времени прошло. Глаза А-Ли были опухшими и красными, А-Чэн выглядел не лучше. Глаза Вэй Усяня были такими же тусклыми, но его волосы были расчесаны. А-Чэн стоял рядом, вытянувшись, будто солдат, а рука А-Ли снова крепко сжимала руку Вэй Усяня. — Я обращусь в полицию, — сказал Вэй Усянь. Сердце Юй Цзыюань перестало биться. «Ты уверен?» — вертелось у нее на языке. Похоже, Фэнмянь хотел спросить то же самое. Учитывая все обстоятельства, это был бы разумный вопрос. Перемена взглядов казалась… внезапной, для начала. Во-вторых, Юй Цзыюань вспомнила, что это было только субботнее утро. Накануне вечером в пятницу Вэй Усянь и А-Чэн пошли на вечеринку. Нападение произошло ранним утром. Когда они вошли в больницу, все еще было так рано, и они пробыли там несколько часов. Мальчику наверняка давно пора было поспать. Ему давно пора было просто отдохнуть. К счастью, Фэнмянь воздержался от вопросов, и она тоже. Он так же хорошо, как и она, знал, что это нужно сделать, и как можно скорее. Пока свежи воспоминания. Пока его решимость еще непоколебима. Она знала, что если Вэй Усянь не пойдет в полицию сейчас, в этот момент, он, возможно, не пойдет никогда. Ничего хорошего не выйдет, если они будут ставить под вопрос его решение. Госпожа Юй снова посмотрела на детей, эту троицу, что стала единым целым, и подумала, что, возможно, ей вовсе не следовало удивляться перемене во взглядах Вэй Усяня. Она знала, что не могла сказать ничего такого, что придало бы Вэй Усяню эту особую силу. С Фэнмянем дело обстояло так же. Однако брат и сестра Вэй Усяня занимали место в его сердце, с которым невозможно было соперничать. Она должна была знать, что если кто-то и сможет достучаться до него, так это они. Напряжение, которое Юй Цзыюань даже не осознавала, внезапно стало более терпимым. Оно не исчезло полностью, но она была на пути к этому. — Тогда поехали, — сказала она, и ее семья последовала за ней.

***

Они все сели в одну машину — внедорожник — и поехали в отделение полиции. Эта поездка была гораздо короче, их дом располагался всего в нескольких кварталах от участка. Поездку они провели в тишине, хотя на заднем сиденье дети временами перешептывались. Юй Цзыюань изо всех сил старалась не слушать то, что не предназначалось для ее ушей, пытаясь сосредоточиться только на ветре, хлестающем ее в лицо через приоткрытое окно. Скорее всего, это будут последние спокойные минуты для всех них на долгое время. Когда они прибыли, Фэнмянь поговорил с дежурным полицейским в отделении, который, в свою очередь, сообщил им, что на это дело будет назначен детектив, и он в ближайшее время поговорит с Вэй Усянем. Прошло пятнадцать минут ожидания, когда другой офицер полиции подошел к нему, чтобы проводить в кабинет детектива. Возможно, так было положено по протоколу или, возможно, выражение лица Вэй Усяня побудило офицера сказать, что кто-то может пойти с ним для моральной поддержки, если только они не будут инструктировать его, вмешиваться в его мысли или чувства, или говорить о событиях, свидетелями которых не были. Вэй Усянь не посмотрел ни на Фэнмяня, ни на А-Чэна, ни даже на А-Ли. Он посмотрел на нее, Юй Цзыюань, и все еще колеблясь, но не так неуверенно, как в первый раз, снова спросил ее: — Вы можете пойти со мной? И Юй Цзыюань, еще более уверенно, несмотря на то, что все смотрели на них с недоверием, сказала: — Да.

***

Юй Цзыюань задавалась вопросом, с кем ей следует связаться по поводу того, чтобы как-то оживить комнаты, часто посещаемые жертвами насилия. То, что кабинет детектива был таким же обезличенным, как и смотровой кабинет, было для нее совершенно неприемлемо. Но на Вэй Усяня, насколько она могла судить, не так сильно повлияла безвкусица комнаты. Он смотрел на свой мобильный телефон: экран был почти полностью разбит, наверняка это случилось во время нападения. Она мысленно добавила ремонт к списку вещей, которые нужно было сделать. Вэй Усянь долгое время смотрел на телефон, его лицо ничего не выражало, но, казалось, он едва держался, прежде чем, наконец, поднял глаза и увидел, что она наблюдает. Прошло мгновение, и он проронил: — Лань Чжань спросил, в порядке ли я. — Понятно, — ответила она, не зная, что еще сказать. Однако, похоже, он все же воспринял это как приглашение говорить дальше. Даже когда Вэй Усянь отвернулся, из его груди вырвался короткий, почти жалобный хохот. — Он никогда не писал мне раньше. Я имею в виду, первым. Из него ответ всегда приходится клещами вырывать. Наверное, я совсем плохо выглядел, раз он решил написать первым. Его напускное веселье резко кончилось. Он тяжело сглотнул, дыхание перехватило. — Он узнает. Все узнают, но он… он… Юй Цзыюань хотела сказать ему, что это неправда. Она хотела сказать этому мальчику, что его личная жизнь не будет нарушена в большей степени, чем это необходимо для правосудия. Однако она не могла этого обещать, учитывая высокое положение обеих семей, и то, что это потенциально могло стать скандалом десятилетия. Она могла многое сделать, но не могла дать обещание, которое не могла сдержать. Тем не менее, он затараторил прежде, чем она успела хотя бы открыть рот, слова вылетали так, как будто он больше не мог сдерживаться. — Нам не следует здесь быть. Мы бы здесь не оказались, не будь я таким дураком. Если бы я не вел себя как идиот. Теперь мы должны пройти через все это, а отец Вэнь Чао никогда не забудет об этом, и мы просто, я не… я даже не… Вэй Усянь сделал паузу, чтобы перевести дух. Его руки крепко стиснули спортивные штаны, глаза зажмурились. Он так сильно сжал челюсти, что это наверняка было больно, прежде чем снова заговорил. — Я не сказал «нет», — произнес он, как будто для признания потребовалась вся его сила воли, как будто правда об этом невыносимо жгла его. — Я ничего не сказал, я просто… а теперь… теперь… Юй Цзыюань позволила тишине зависнуть только на мгновение, прежде чем спросила: — Ты сказал «да»? Он открыл глаза, посмотрел на нее. — Сказал? Он ответил тихо, почти шепотом: — Нет. — Ты просил их об этом? Ты хотел, чтобы они сделали это с тобой? — Нет. — Если бы ты сказал им «нет», что бы это изменило? Он даже не ответил. — Вэнь Чао изнасиловал тебя, — сказала она прямо, потому что зачем увиливать — это был факт. — Неважно, что ты сказал или не сказал, что ты сделал или не сделал. Он решил причинить тебе боль, и он заплатит за это. Если Вэнь Жохань захочет встать у нас на пути, он тоже за это заплатит. — Я просто… — на мгновение показалось, что его глаза заблестели, но когда он моргнул, иллюзия рассеялась. — Я чувствую, что мы делаем ошибку. — Ну, иногда чувства могут быть ошибочными, — честно сказала госпожа Юй, хотя сама только недавно узнала об этом. — Мои определенно были, раньше. Это значит, что они не были правильными или справедливыми. Их глаза встретились. Ей было интересно, понимает ли он то, о чем она не говорит. Ее чувства к мужу. Ее чувства к А-Ли и А-Чэну. Ее чувства, прежде всего, к нему. — Я не могу обещать, что это дело останется только между теми, кого оно касается, — продолжила она. — Я не могу обещать, что это твое чувство исчезнет. Но я обещаю, что все это того стоит. Я обещаю тебе, что я об этом позабочусь. Может быть, другая женщина не смогла бы дать это обещание. Но Юй Цзыюань не была какой-то там заурядной женщиной. Она никогда не пообещала бы того, во что не верила бы всем сердцем. Вэй Усянь задержался на ней взглядом еще мгновение. Она позволила ему всматриваться, увидеть правду в ее глазах. Он опустил голову и кивнул всего раз, но она знала, что это было искренне. После минуты молчания она почувствовала необходимость добавить: — К сожалению, я не знаю, что подумает Лань Ванцзи. Однако, если из-за этого он отвернется от тебя, то он никогда не был достоин твоего внимания прежде всего. Мальчик выглядел потрясенным этим. Она задавалась вопросом, будет ли он когда-нибудь не удивляться ее словам. Затем он легкомысленно сказал: — Ну, я думаю, он достоин моего внимания, совсем немножко. Его вторая почти шутка с ней. Госпожа Юй также спросила себя, наступит ли когда-нибудь день, когда она потеряет счет. Она фыркнула и серьезно сказала: — Я буду судить об этом. Он смешно уставился на нее, разинув рот, как рыба. А она ведь так старалась привить ему манеры, как и его брату с сестрой. Она решила, что как только все это пройдет, ей придется заново провести для них несколько уроков. — Что? — спросила госпожа Юй, когда он продолжал смотреть. — Просто… вы… вы так себя ведете… Мальчик оборвал себя со вздохом, как человек, который знал, что уже проиграл битву. — Не берите в голову. Она знала, что не может пенять ему за то, что он чувствовал себя не в своей тарелке из-за ее необычного отношения к нему. Она почувствовала бы то же самое, если бы позволила себе отвлечься и подумать об этом. Она специально этого не сделала. Пришло время необычному стать обычным, и она не позволила бы ничему и никому помешать этому, даже самой себе. Она сменила тему. — Ты не был честен со мной сегодня. Он поднял голову в замешательстве. — Ты не назвал мне настоящую причину, по которой ушел с вечеринки. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать ее слова. Затем он побледнел. — Я не сержусь на тебя, — сказала она, начиная понимать, что иногда Вэй Усяню нужно было услышать, чтобы правильно понять. — Я только хочу знать, почему ты считал, что не можешь сказать правду о такой незначительной детали. — Я просто… я не… — он посмотрел на свои колени. — Цзян Чэн не виноват. — Конечно, нет, — согласилась она. — Так же, как и ты. Тем не менее, ты не должен лгать или утаивать правду. Не от меня. Не в таком вопросе. Вэй Усянь ничего не сказал, глядя на свои пальцы, царапая их ногтями. Однако он слушал. Госпожа Юй размышляла, было ли это только сейчас, или он всегда так внимательно слушал то, что она говорила. Она продолжила: — Возможно, ты этого не знал, поэтому я скажу тебе сейчас. Ты можешь рассказывать все. Нет таких тем, которые я не хочу слышать, и также не существует ничего, с чем я не смогла бы справиться. Тебе никогда не придется вести себя со мной нечестно. Тебе не нужно прятаться от меня. Она остановилась на мгновение, чтобы дать ему возможность осмыслить ее слова. Затем спросила: — Понимаешь? Он сделал глубокий вдох. Некоторое время он ничего не говорил, но она и не торопила. Она готова была дать ему все необходимое время, чтобы обдумать ее слова, лишь бы он понял все до конца. В конце концов, он поднял глаза и коротко кивнул, абсолютно честно. — Хорошо, — сказала она удовлетворенно. — Я собирался купить острые закуски тоже, — упрямо пробормотал он. Она почувствовала, как уголок ее губ слегка дернулся. Вот и стало понятно, как Вэй Усяню удается так легко заставить человека улыбнуться.

***

Именно там, в этом безвкусном офисе, в присутствии столь же непримечательного детектива Юй Цзыюань и услышала всю историю. Она узнала, что они окружили его недалеко от круглосуточной аптеки — он не успел дойти. Все они — кроме Вэнь Чжулю, Вэнь Чао и девушки — были с низко надвинутыми на лицо капюшонами, он не смог толком разглядеть их лица. Его затащили за заброшенную гостиницу, где не было освещения и прохожих. Госпожа Юй узнала, что именно та маленькая сучка — любовница Вэнь Чао — делала снимки и подавала идеи, какие вульгарные вещи им следует сделать. Вэнь Чао говорил ужасные, унизительные вещи, например: «Не вздумай укусить, или я пошлю эту фотку тому Ланю, который так тебе нравится» или «А где твой брат? Спорим, он будет так же хорош в этом, как и ты?». Она снова услышала, как он ни разу не сказал «нет». Как он тоже тогда пытался уверить себя: это потому, что он знал, что они все равно не послушают, и не хотел доставлять им удовольствие видеть, как он умоляет. А на самом деле он ничего не сказал, потому что не мог, потому что, когда он пытался заговорить, то не мог выдавить ни слова. Она услышала, что по той же причине он держал глаза закрытыми, не хотел открывать их, потому что мог заплакать, потому что ему было больно, а они смеялись, и он был так напуган, и просто хотел, чтобы все закончилось. Она услышала, что лишь когда все кончилось, и их шаги окончательно стихли, он, наконец, открыл глаза, поднялся и побрел в больницу Цайи. Он миновал несколько заправок и таксофонов. Он не остановился, потому что не хотел здесь оказаться. Он не хотел в больницу, этого полного осмотра врача, суда, дачи показаний, ничего из этого. Она услышала, как он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал об этом. Как он хотел только забыть. Однако она услышала, как он хотел добиться правосудия, потому что каждый день, когда Вэнь Чао свободно разгуливал по улицам, был еще одним днем, когда он мог причинить боль кому-то другому, и с этим Вэй Усянь не мог мириться. Именно там — когда Вэй Усянь снова крепко взял ее руку, его хватка была такой сильной, что ее рука онемела, — Юй Цзыюань и услышала все это. Позже, в коридоре, недалеко от офиса и вестибюля, где их все еще ждала семья, он снова попытался извиниться перед ней. — Я знаю, вы сказали, что мне не нужно извиняться… — Вот именно. Ты не должен извиняться передо мной, Вэй Усянь. — Должен, — тихо сказал мальчик, не отрывая глаз от пола. — Я так много просил от вас сегодня, и я знаю, что это было несправедливо по отношению к вам, но я просто… — он сделал глубокий вдох в попытке успокоиться. — Я знаю, что они все… в конце концов, узнают, но… я просто не мог… Я не мог говорить такие вещи перед дядей Цзяном или Цзян Чэном, и я не хотел, чтобы цзе… Цзян Яньли плакала. И если бы мне пришлось делать это в одиночку, я не думаю… не думаю, что я бы смог. И поскольку госпожа Юй не могла это осознать, потому что ей нужно было больше времени, чтобы полностью принять: она была именно тем, нужным ему человеком, она сказала: — Не проявляй неуважение к своей старшей сестре. Обращайся к ней должным образом. Вэй Усянь моргнул, нерешительно кивнул, затем снова посмотрел вниз. — И ты не попросил меня ни о чем таком, чего я бы не сделала для тебя в любом случае. — О. — «О»? — она приподняла бровь. — Я просто… — начал он так смущенно, что это было почти душераздирающе. — Почему вы все это говорите? Инстинкт уклониться от вопроса был очень силен. Она делала это так долго, что с этим было трудно бороться. Однако она не позволила этому желанию победить. Она сказала этому мальчику, что ему не нужно прятаться от нее. Пришло время сказать себе то же самое. — Потому что это правда, — ответила она ему. — Все это — правда. Он только смотрел на нее слишком широко раскрытыми глазами, еще и такими выразительными, удивительно. Она видела, что тупая безжизненность внутри него начала таять. Не настолько, чтобы сказать, что ему стало гораздо лучше, но достаточно, чтобы это было заметно. Она была за это более чем благодарна. Это было настоящим благословением — наблюдать, как жизнь возвращается к самому бойкому мальчику, которого она когда-либо знала. Госпожа Юй глубоко вздохнула и продолжила: — Я думала, ты уже знаешь это, но я не должна была предполагать. Ты перенес нечто ужасное и выжил, и только после этого я смогла прямо сказать тебе это… В этом моя ошибка. Она запуталась в словах, но как только они были произнесены, она поняла, насколько это было выполнимо. Было нелегко признаться в своих недостатках вслух, но это не убило ее. Она все еще стояла, все еще способная смотреть ему в лицо, все еще способная идти вперед. Его глаза были так широко открыты, темно-карие, они поражали своей выразительностью. Она могла бы дрогнуть, если бы его внимание продолжалось дольше, но в конце концов он опустил свои все еще широко раскрытые глаза на землю. Его губы беззвучно произнесли какое-то слово. — Что? — подтолкнула она. — «Выжил», — повторил он снова, — Это, ммм… это очень сильное слово. Что-то внутри нее смягчилось. Решение честно делиться своими мыслями уже не казалось таким страшным. — Конечно, — сказала госпожа Юй. — Ты — сильный человек. Мальчик снова смотрел на нее, челюсть у него отвисла так сильно, что она видела белые края зубов, и внезапно, безо всякого предупреждения, слова, которые она не смогла произнести раньше, вырвались: — И я горжусь тобой. Тишина. Ее не прерывало даже далекое тиканье часов. Не было слышно даже грохота проезжающих машин. Ничего не существовало, кроме этой женщины и этого мальчика, и все дни, составлявшие десятилетие, которое они знали друг друга, лежали между ними. Все то, что она никогда не говорила, все то, чего она никогда не делала, все время, которое они никогда не вернут. — Вы серьезно? — спросил он тихим голосом, и она будто в первый раз увидела его: стоящего на пороге за руку с Фэнмянем, глаза прикованы к порванным кроссовкам: «Здравствуйте, госпожа Юй». Она чуть не фыркнула, отвечая: — Думаешь, я буду растрачивать свою энергию на ложь тебе? Ей захотелось отругать себя; она недоумевала, почему каждое сказанное ею слово должно быть таким резким. Он только рассмеялся — короткий прерывистый смешок, но все же смешок. — Нет, думаю, нет. — Я говорила серьезно, — продолжила она, потому что теперь, когда эти слова были сказаны, она не могла заставить его поверить во что-нибудь еще. — Жертвы, которые ты принес, сила, которую ты показываешь, не останутся незамеченными. Ты тоже должен гордиться собой. Он, похоже, долго об этом думал. — Цзецзе сказала мне, что… что кто-то другой может пострадать, если я буду молчать, — сказал он. Его руки сжались в кулаки, он сделал вдох и выдох. — Но она также сказала, что я должен это сделать, потому что… потому что я заслуживаю правосудия. Потому что я этого достоин. Юй Цзыюань спросила: — Ты ведь веришь в это? Пауза. Затем Вэй Усянь тихо ответил: — Я хочу. Не принятие, но уже лучше. Постепенно, шаг за шагом, напомнила она себе. Еще один шаг вперед. — Да, ты должен в это верить. Ты должен верить в это, потому что это правда, Вэй Усянь. Я знаю это лучше, чем кто-либо другой, — собрав всю свою уверенность, она сказала ему самые правдивые слова на свете, никогда еще она не была ни в чем так уверена: — А-Ли, А-Чэн и ты… вы стоите целого мира. Его нижняя губа задрожала, лицо скривилось. Грудная клетка содрогнулась, а глаза заблестели. Тем не менее, мальчик все еще сдерживался. Что-то глубоко внутри него отказывалось отпускать его. Она хотела спросить, почему он сдерживается. Хотела сказать, что так Вэнь Чао и все эти ублюдки все еще имели над ним власть, как будто сама не делала этого всю свою жизнь. Она хотела сказать, что ему больше не нужно бороться. Хотела сказать, что ему нечего доказывать, ни нападавшим, ни ей, никому. Она не сказала ничего из этого. Она не задавала глупых вопросов, чтобы не получить глупые ответы. Она не сказала ничего, что ему не нужно было слышать в тот момент. Она протянула руки и заключила его в объятия. На мгновение он застыл, мышцы спины напряглись под одной ее рукой, другой она обхватила его волосы, его лоб был прижат к ее плечу. Затем она почувствовала, как он прислонился, слегка согнул колени, и уткнулся лицом в ее ключицу. Она почувствовала, как оборвалась последняя нить, сдерживавшая его. Он не всхлипывал, но она слышала его судорожные вдохи, прерывистое дыхание. Она чувствовала, как дрожат его плечи. Она чувствовала, как его влажные и горячие слезы промочили ее рубашку насквозь. Госпожа Юй подумала о трагедии, что привела его к этому моменту, и ощутила знакомую ярость, но отключила огонь и накрыла крышкой до того, как закипела. Сейчас на это не было времени. Вместо этого она сосредоточилась на том, чтобы крепко прижать к себе этого мальчика, ощущая под ладонью его волосы. Она сосредоточилась только на нем. Он приподнял руки, но лишь сжал ткань ее рубашки по бокам. Сама она не сменила позицию своих рук. На самом деле они не знали, как обнимать друг друга. Но вот здесь — его нос касался ее шеи, ее пальцы зарылись в его волосы — они сделали больше, чем когда-либо. Она никогда не думала, что они смогут так. Даже так она чувствовала бушующую внутри него агонию. Даже так она могла удержать его, не давая утонуть в этом чувстве. Даже так этого было более чем достаточно. Чем дольше она держала его, тем сильнее начинала оживать ее собственная боль. Это была странная боль — совсем не похожая на ярость, которая нарастала слишком быстро и слишком жарко. Не невыносимая боль ее неудач. Это было что-то другое. Совершенно другое, ноющая боль, как будто с ее плеч сняли тяжкий груз. Может быть, это была хорошая боль. Она не могла точно сказать. Как бы то ни было, от этого у нее в глазах защипало, и зрение затуманилось. Она даже не могла назвать эти слезы слезами гнева. Это были слезы непомерной тоски. «Ты слабая», — прошептал голос в ее голове, когда госпожа Юй позволила слезам упасть. Но это был всего лишь шепот. Это не имело значения, потому что эти слова не могли сравниться со сладким чувством проходящей боли. «Слишком поздно», — подумала она, настолько интуитивно, что это могло быть только правдой. Слишком поздно восстанавливать то, что она сломала. Слишком поздно быть тем, кто ему нужен. Слишком поздно меняться к лучшему. Все эти годы, месяцы, дни и часы, которые она пропустила… но сейчас она сказала себе, что еще не слишком поздно. Еще не поздно, потому что она была здесь, как и Вэй Усянь. Живой, дышащий и в ее объятиях — самом безопасном месте, которое она могла ему предоставить. Еще не поздно, потому что она нашла то драгоценное, что было перед ней все это время, и больше не потеряет его. Она не знала, сколько они пробыли там, обнимаясь и плача на всеобщем обозрении. Однако, в конце концов, слезы начали утихать. Вэй Усянь уже дышал медленнее и спокойнее. Зрение Юй Цзыюань прояснилось, и она увидела, что его темная шевелюра все еще прижата к ее плечу. Через время он, наконец, отстранился. Его щеки были красными и залиты слезами, и он не пытался скрыть это от нее. Она тоже не скрывала влаги, которой все еще были покрыты ее ресницы. — Когда я тебе понадоблюсь, знай, что я всегда буду рядом. Всегда. Поверь мне и никогда не забывай об этом, — произнесла госпожа Юй. — Не забуду, — сказал он, шмыгая носом. Больше всего на свете госпожа Юй надеялась, что мальчик говорил искренне. Ей было любопытно, как Вэй Усянь чувствовал себя сейчас. Возможно, было еще рано говорить «лучше». Она надеялась, что, по крайней мере, ему стало легче. Он не пал духом. Он этого не заслуживал. — Я правда устал, — сказал он через некоторое время, и она увидела это по его лицу. — Сейчас поедем домой, и ты отдохнешь, — пообещала она. — Я уверена, что А-Ли приготовит суп к твоему пробуждению. Его глаза слегка загорелись при этом. Она хотела повернуться, чтобы пойти обратно к семье. Однако, прежде чем она успела это сделать, он остановил ее. Когда она снова посмотрела на него, он сказал: — Я просто… хотел сказать спасибо. Она нахмурилась, затем покачала головой. — Я не сделала ничего, за что меня стоит благодарить. — Нет, сделали, — настойчиво возразил Вэй Усянь. — Вы много сделали. Спасибо за то, что были здесь. Со мной. За все. Вы не представляете, как… как много это значит для меня. Спасибо. Она подумала, уже не в первый раз, что несмотря на то, что Вэй Усянь почти не помнил своих родителей, все же в нем было так много от них. Он почти не был похож на отца, больше на мать. Юй Цзыюань почти не знала ту женщину, но видела, что ее сын был ее копией. Такой же свободолюбивый характер, та же улыбка, те же глаза — он так напоминал Цансэ Санжень. Несмотря на то, что Юй Цзыюань всегда старалась не смотреть на него, она все же видела так много в Вэй Усяне на протяжение многих лет. Она видела забавного, энергичного, веселого ребенка. Она видела смелого, умного, творческого мальчика. Она видела молодого человека, который любил озорство и преодолевать трудности, своих друзей и свою семью, который любил жизнь. Она видела Цансэ Санжень. Она видела Вэй Чанцзэ. Иногда она даже видела Фэнмяня. Но глядя на него сейчас, на решительный блеск в его глазах, на сталь в его осанке, на то, как он посмел возразить ей таким категоричным тоном… Она осмелилась признаться себе, что сейчас увидела в нем себя. — Спасибо, что доверился мне, — сказала она, потому что, если она собиралась быть более честной с собой, то могла бы также поучиться быть честной с ним. — Возможно, я смогу заслужить твое доверие и на будущее. Его челюсть немного отвисла. Госпожа Юй полагала, что ей следует наслаждаться днями, пока она еще может застать его врасплох. — Вам не обязательно… — начал он, но не закончил. Она удовлетворенно кивнула. — Я вижу, ты уже учишься понимать, когда говоришь какую-то нелепость. Он засмеялся, и это было на удивление громко и звонко. Увидев, наконец, что-то вроде настоящей радости на его лице, она была полна решимости сделать все, что в ее силах, чтобы эта радость не исчезла. В конце концов, среди того многого, что она видела в Вэй Усяне, она также видела мальчика, который занимал частичку ее сердца. Она сделала бы для него все.

***

Юй Цзыюань подождала, пока ее домочадцы разбредутся по комнатам, прежде чем, наконец, сделала звонок. Этой возможности она ждала с тех пор, как эта мысль впервые пришла ей в голову. А-Ли была на кухне, варила свой фирменный суп. Вэй Усянь крепко спал на диване, положив голову на бедро А-Чэна (последний не привык к такому, и у него затекла нога, но, тем не менее, он не жаловался). На другом конце дивана сидел второй племянник Лань Цижэня, который неожиданно пришел, и похоже, не собирался уходить в ближайшее время. Лодыжки Вэй Усяня лежали у него на коленях (как подозревала госпожа Юй, эту позицию Вэй Усянь изначально выбрал, чтобы подразнить его). Лань Ванцзи сидел немного неловко и выглядел явно не в своей тарелке, с учетом того, что его единственной компанией в данный момент был А-Чэн. Но он остался. Госпожа Юй считала, что еще слишком рано говорить, достоин ли Лань Ванцзи Вэй Усяня, но он только что заработал себе несколько очков в ее глазах. Она прошла через коридор к лестнице, мимо Фэнмяня, который все еще разговаривал по телефону с адвокатом их семьи. Глаза супругов встретились, и его взгляд подсказал, что ей даже не придется рассказывать мужу о своих планах. В конце концов, он знал жену так же хорошо, как она знала своего мужа. Оказавшись в своей спальне, она достала телефон и набрала номер, который, естественно, знала наизусть. У нее было не так уж много времени. Уже был выдан ордер на арест Вэнь Чао, Вэнь Чжулю и Ван Линцзяо, единственных нападавших, которых Вэй Усянь смог идентифицировать. Скорее всего, до их задержания осталось недолго. Юй Цзыюань не была идиоткой. Да, они будут арестованы, но неизвестно, долго ли они пробудут под арестом. Кроме того, нельзя было точно предугадать исход судебного процесса. В конце концов, у семьи Вэнь было так много связей. Но у Юй Цзыюань тоже были связи. На том конце взяли трубку. — Алло? — Ты — моя сестра, А-Мэй, — заявила Юй Цзыюань. Эта фраза была их тайным кодом. «Ты — моя сестра, и ты все сделаешь для меня, как и я для тебя». Прошла секунда. Затем раздалось согласное: — Я — твоя сестра. — Мне нужен этот головорез, которого нанял твой муж. Теоретически, она не должна была даже знать о его существовании. Пауза. — И кому же Сюэ Ян должен нанести визит? — Вэнь Чао, младшему сыну Вэнь Жоханя. Вэнь Чжулю тоже, если удастся, но первый в приоритете. Затем повисла тишина. Юй Цзыюань добавила: — Я не хочу его смерти. В конце концов, она провела Вэй Усяня через ад сегодня не для того, чтобы его усилия оказались напрасны. Он добьется справедливости. Он будет знать, что именно его собственная сила и стойкость отправили за решетку каждого прикоснувшегося к нему ублюдка. — Я хочу, чтобы он мучился, — продолжала она, потому что так хотела отомстить. — Он виновен в ужасном преступлении. Я хочу удостовериться, что он признает себя виновным. Я хочу, чтобы ему сделали так больно, чтобы он понял, что единственное безопасное место для него — это тюремная камера, в которой он сгниет. Она пересекла комнату и остановилась прямо перед своим комодом, глядя на Цзыдянь; подняла нож, обвела пальцем рукоять. — Скажи ему, что у меня есть особое оружие, и я хочу, чтобы он его использовал. И если ему нужны какие-то конкретные указания, то он может спросить меня. Она знала, что это опасно. У нее и так были связаны руки. Если заговор раскроется… она не уцелеет. Это было рискованно. Она сильно рисковала. Но она хотела пролить кровь этого ублюдка, сделать это лично, и так она могла максимально осуществить свое желание. Оно того стоило. — Это рискованно, А-Юань, — сказала А-Мэй, определенно понимая, что повторяет мысли Юй Цзыюань. Но это был не отказ. В конце концов, лучшая подруга хорошо ее знала. Она знала, что Юй Цзыюань никогда не отступит из-за чего-то столь мелкого, как риск. Она знала, что на самом деле именно риск заставлял Юй Цзыюань так сильно этого жаждать. В конце концов, ничто не дается легко. Нет, оно того стоило. Именно сочетание причины и следствия породило ее стремление к успеху. Именно пульсирующая в крови неуверенность и предвкушение делали победу такой сладкой. И она выиграет это. Она выиграет для себя, потому что она была матерью и не относилась к этой роли легкомысленно. Она выиграет это для А-Ли и А-Чэна, чтобы никто никогда и не подумал снова прикоснуться к ребенку, ее ребенку. Она выиграет это для своего мужа, чтобы он знал, кто именно будет защищать его и их семью больше всех на свете. Она выиграет это для Вэй Усяня. Потому что ему это было нужно. Потому что он это заслужил. Потому что он был так достоин этого. Потому что он тоже был ее ребенком. Потому что единственное, что было сильнее ее ненависти, — это ее любовь. И горе тому, кто навлек на себя ее ярость.