Одолень-трава

Раньше Милош думал, что тонуть — это страшно. Плавать он умел хорошо, всегда с разбегу сигал в небольшое озерцо, которое крылось в родном лесу, чтобы, добравшись до его середины, лечь на воду и, широко раскинув руки, любоваться на высокое летнее небо. Но когда из озера достали сдуру утопшего сынишку мельника, пришло понимание: вода не всегда друг. А сейчас страха не было совсем. Холод проник под кожу, выстудил все чувства и мысли до полнейшего опустошения. Житель проруби, улыбаясь, тянул юношу за руку вниз, в сизую густую мглу. «Не бойся, — голос неземного создания раздавался повсюду, проникая в сознание Милоша сквозь кожу. — Смотри, вон внизу терем наш… и братцы в окно глядят, тебя встречать готовятся…» И правда, на самом дне стоял темный терем этажа в три, если не более — бревенчатый низ терялся в непроглядном мраке. Вкруг терема вилась по течению зеленая озерная трава, и, словно певчие птахи, в слюдяные окошки заглядывали резвые серебряные рыбки. Милош увидел, как на прозрачную преграду изнутри легла тонкая бледная ладонь: узкая, бескровная рука неживого существа… «Кто ты такой? — слова вырывались из горла с последними пузырьками воздуха. — И они — кто?» «Омежки, от любви утопившиеся, — обернулся к парнишке его провожатый. — Такие, как ты… А меня Маем звать…» «Грудь жжет, — пожаловался Милош, царапая горло. — Не могу… больно…» «Так умираешь ты, — понимающе улыбнулся Май. — Потерпи, скоро кончится… И больше никогда ни боли не почувствуешь, ни страданий, ни тоски. Зимой спать будем в тереме, а весной, как зазеленеет трава, на сушу выйдем… На ветвях качаться станем, хороводы водить, песни петь…» Испугавшись чего-то, омега вскинул голову, отыскивая взглядом небольшое окошечко проруби, сквозь которое еще проникал вниз неверный солнечный свет. Он сам вместе с Маем еще находился в нем, а вот терем под ногами уже был тёмен, словно бы граница между миром мертвых и миром живых. Босые ноги Мая коснулись крыши, а дальше путь лежал в непроглядный мрак. «Огнеяр, — шепнул Милош, прощаясь со своей любовью. — Не хочу так… прости…» Лёд вверху озарился кипучем пламенем. Свет лился такой, что до самого основания виден стал и подводный терем, и тени в нем, в испуге заметавшиеся от окна к окну. Грохот расколовшегося льда оглушил. Милош ахнул, увидев, как громадная пасть сунулась в воду, а затем увидел острые, будто мечи, зубищи. Крылатый ящер ввалился в озеро, чтобы сцапать тонувшего мальчишку и рывком выдернуть того на поверхность. Последнее, что запомнил Милош, это распахнутые от изумления глазища Мая и его руки, напрасно пытавшиеся ухватить ускользнувшую добычу. * * * Змей почуял неладное уже пересекая огненную реку, что владения его от остального мира отсекала. Поднявшись выше, дабы языки пламени не обожгли притихшего в когтях Гордея, дракон вдруг почувствовал, как сбилось дыхание и в груди защемило столь сильно, что крылья неловко хлопнули в воздухе, теряя восходящий теплый поток. Милош! С ним что-то неладное случилось! И не просто мука сердечная из-за предательства истинного — это Горыныч тоже ощущал с самого начала, как княжьего воспитанника себе в жертву выбрал. Горькой отравой стал для Милоша этот обряд… Змей едва удержался, чтобы не вернуться, не броситься к мальчишке своему вишнёвому с покаянием, но, увидев, как княжич обнимает плачущего омегу, а тот в ответ целует добра молодца в уста сахарные — сдержался. Пусть так… Выплачет обиду, уткнувшись в грудь княжичу, а после, если Велимир не дурак и сватов поскорее зашлет, примет мальчонка судьбу новую, а об Огнеяре как о страшном сне забудет. Пока летел над лесом, сжимая в когтях выкуп за службу, сердце кровью обливалось, да назад было нельзя. Дальше, дальше от города, от омежки вишнёвого, от любви своей невозможной… Уведет княжич в палаты Милоша, сбитнем горячим напоит, утешат они друг друга, разом в один день чего-то дорогого лишившись. И ненавидеть его станут вместе. А ненависть — она ведь не хуже любви сближает… Думал так, борясь с желанием разжать когти и бросить наземь свою добычу. Зачем ему Гордей? Зачем ему теперь все? Укол в самое сердце оказался мучительным. Страх за Милоша прошиб огромное драконье тело ледяным ознобом. Что с вишнёвым?! Неужто княжич недоглядел?! Змей же все сделал, чтобы Велимир себя проявил защитником и утешителем… — Ха-а-а-а… Выдохнув столб пламени, Горыныч устремился к земле, точнее, к собственному подворью, окруженному огненной рекой. Разжав когти, кинул он завопившего от страха Гордея в подставленные руки слуг с наказом — запереть в горнице и никуда не пущать, а сам, развернувшись, стрелой помчался назад, заклиная судьбу, чтобы успеть. Все тише дрожала связавшая их с истинным нить. Истончалась она, рвалась, рассыпалась в прах, и невозможно было удержать, упросить, чтобы остался… Он умирает… Вишнёвый… Нет! Осознав, что происходит, Змей взревел, как от раны, нанесенной в самое сердце. Почему?! Неужели мало судьбе того, что никогда им вместе не бывать, так теперь еще и… «Успею… найду… верну…» Нить дрожала, словно звонкая струна, но она все еще вела Огнеяра, тянула за собой, увлекая в лес… Волки?! Неужто медведь-шатун из берлоги поднявшийся?! Милош, что же ты натворил?! Зачем из-за городских стен вышел?! Серым осколком блеснула под крылом водная гладь. И следы, обрывавшиеся у края… Взревев, дракон пал с высоты, сунулся в прорубь, чтобы увидеть, как нежить озерная тянет его истинного к самому дну. «Не отдам!» Выдернув Милоша из воды, Огнеяр тут же зубы разжал, а сам обернулся человеком, подхватывая омежку у самой земли. Сдирая с неподвижного тела насквозь промокшую одежду, дракон заклинал паренька очнуться. Закутав Милоша в свою шубу, Огнеяр заставил её гореть, отдавая насквозь промерзшему юноше колдовское тепло. Пальцы дрожали, пока он отводил с белого лица своего вишнёвого мокрые волосы, касался посиневших губ, бессильно пытаясь их согреть. — Нет, маленький мой… вернись назад… да что же с тобой, радость моя?! Дыши! Впервые Змей не знал, что делать дальше. Вдохнуть в грудь истинного воздух, как это делается обычно — значит передать ему еще и яд… Верная гибель, как ни крути… и медлить нельзя, и спасти не выходит… В проруби что-то плеснуло. Огнеяр рванулся к краю, запустил руку в воду, ухватил нежить за зеленые волосы, вытягивая русала наружу. — Верни ему дыхание! Живо! — И когда ж вы, альфы, нас понимать научитесь? — вздохнул юноша, бросив взгляд на распростертого на снегу Милоша. — Из-за тебя он, между прочим, здесь очутился… — Знаю. Проси, чего хочешь: все исполню. Помоги. Русал зашипел от боли, когда его кожи коснулись пальцы Огнеяра. — Вода с пламенем никогда не примирятся… Отпусти! Помогу, так уж и быть… Да пусти, ну! Горыныч разжал руку, опуская русала на волю. Тот, пробежав босыми ногами по снегу, опустился на колени подле лежавшего омеги, оскалил острые зубы, почуяв близость огня. — Притуши, иначе не получится, — отведя в сторону зеленоватые волосы, попросил житель омута. — И поспеши, жизнь его уж на изломе. Огнеяр распахнул на Милоше шубу, позволяя русалу творить свое волшебство. Склонившись к самому лицу юноши, тот потянул в себя, вдыхая скопившуюся в груди воду. Студеная водица тонкой струйкой утянулась в вытянутые трубочкой губы мавки*. — Все, дальше судьба решит, жить ему или к предкам уйти, — отодвинувшись, русал уселся на снег, глядя на бледное лицо спасенного им омеги. — Что ж ты, Змей, истинного не сберег? Огнеяр тут же сграбастал безвольное тело юноши в объятия, прижал к груди, вновь окутывая пламенем. Длинная шуба целиком скрывала Милоша от мороза: от макушки до самых пальцев ног. Баюкая его, словно младенца, альфа шептал ласковые слова, а в груди жгло так, как должен, наверное, обжигать смертных огонь. Что он натворил?! Думал спасти вишнёвого, а в итоге сам погубил, даже не коснувшись… — Отдал бы нам, раз тебе не нужен… песни бы с нами пел, косу заплетал…с людей ленты на Купалу требовал… знаешь, как больно ему было из-за тебя? Огнеяр лишь кивнул, понимая: прав мавка… во всем он сам только и виноват — не сберег, не удержал… Милош в его руках не шевелился и, кажется, не дышал… — Вишнёвый, — застонал альфа, прижимая к себе истинного. — Вишнёвый мой… прости дурака заносчивого… вернись… И, словно бы услыхав, Милош закашлялся, а после задышал: неровно, с хрипом на еще белых губах, но все же это было дыхание живого человека, не перешагнувшего последний рубеж. — Повезло тебе, властелин небес, — покачал головой русал. — Значит, верно, вас сама судьба накрепко связала. — Я у тебя в долгу неоплатном, — Огнеяр поднял взгляд на нежить. — Позже сочтёмся, — озорно улыбнулся мужчине житель озера. — Передай омеге своему, как очнется, чтобы не боялся плавать — на роду ему утонуть, видимо, не написано. Тихий всплеск за спиной ознаменовал уход русала в родную стихию. Конечно, он совершенно не чувствовал холода в одной промокшей рубашке, мгновенно задубевшей на морозе, как не ощущал и холода от зимней водицы, а вот Милоша нужно было срочно нести в тепло, в терем, где о нем позаботятся. Перекинувшись крылатым ящером, Горыныч бережно подобрал с земли драгоценную ношу и взмахнул крыльями, посылая тело в полет. Шуба исправно горела, согревая вишнёвого омежку, но дома, в постели, ему, конечно, станет лучше, чем в насквозь промерзшем зимнем лесу. В городе возвращение Змея наделало много шума. Не понимая, отчего тот снова мчит над домами, люди выскакивали на улицы, провожая стремительный силуэт изумленными взглядами. Неужто Гордея назад ворочает? Да нет, кажись… шуба не та… странно все это, ой, странно… К дому воеводы пришлось идти пешком, прижимая к себе закутанного с ног до макушки парнишку. Тот дышал Змею в плечо, то и дело заходясь надсадным кашлем, отчего Огнеяр ускорял шаг, спеша донести истинного до дома. Воевода выскочил навстречу в распахнутой шубе, хмуря густые брови. Видать, бегал по городу, искал пропавшего сынка, да без толку… Позади отца маячили перепуганные и зареванные близнецы, тут же заголосившие на весь двор. — Милош!!! — Братик!!! Да как же?! — Жив, — Огнеяр остановился перед Борисветом, не опуская взгляда. — Моя вина. — Твоя, — сурово молвил воевода. — Отдай ребенка. Было невыносимо сложно разжать пальцы и передать Милоша в руки названного отца: сердце кровью исходило от понимания — могут не увидеться больше, если… если… — Сына мне отдай, — настойчиво повторил Ратиборович, забирая у Змея так и не пришедшего в себя омежку. — И тебе больше не рады в моем доме, Горыныч. Не приходи, коли ссоры не хочешь. — Он истинный мне, — усилием воли Огнеяр погасил гнев, который вспыхнул от сказанных слов. Хозяин дома вправе замкнуть защитный круг и не впустить нечисть на свое подворье, в том числе и самого хозяина небес. И нет силы противиться воле княжеского воеводы, и выход лишь один — сжечь тут все, чтобы добраться до Милоша… — А об том раньше думать надо было, — справедливо заключил Борисвет Ратиборович, отвернувшись от того, кого еще недавно считал другом. — Когда от меня правду утаил да Гордея к себе утащил, заместо пары назначенной. Затворяй ворота! Послушные слову хозяина дворовые замкнули расписные створки, отсекая Горыныча от его пары. Запрокинув голову, Огнеяр смотрел в окна терема, дожидаясь, пока в горнице Милоша запалят светцы. Сейчас его истинного разотрут согревающими настойками, уложат в постель, напоят отваром с медом… И все будет хорошо… Тупая тоска въелась в грудь, требуя быть рядом с вишнёвым мальчишкой, но переступить порог без приглашения воеводы Змей теперь не мог. — Ворог! Супостат проклятый! Отвечай теперь за кражу Гордеюшки! Огнеяр уклонился от удара меча, выставил руку, принимая клинок на плотную чешую и стремительно обернулся, ногой сбивая нападавшего в снег. — Храбр?! — изумился он, увидев, наконец, лицо противника. — Ты умом тронулся, Борисветович?! Старший сын воеводов сызмальства подле Огнеяра рос. Молодого альфу Змей обучал воинской науке сам, от того изумился еще сильней, не узнавая удара — такой глупой атаки он не простил бы себе, как наставнику. И выражения глаз он тоже не узнавал… Храбр выдернул из голенища нож, рванулся к Огнеяру, желая завершить начатое. — Нечисть окаянная! Убить тебя, гадину крылатую! Кровью умоешься за Гордея! А вот теперь все стало понятно. Подпустив воспитанника ближе, Змей на миг обернулся в пламя, перетёк за спину, ударил раскрытой ладонью в шею, отчего Храбр рухнул, словно подкошенный. — Не ты это, — пробормотал Горыныч, снимая с затылка добра молодца тонкую ниточку заклятья. Злобно зашипев, колдовские узы сгорели дотла в пальцах Огнеяра, освобождая разум жертвы от любовной слепоты. Храбр застонал, приходя в сознание, заворочался на снегу, силясь подняться. Склонившись, Змей подал воспитаннику руку. — Дядька Горыныч? — недоуменно глянул на него молодой альфа. — Ты? — Я, — усмехнулся тот, дернув собеседника на себя. Храбр — знатный воин, гордость княжеской гридницы. Первейший из первых, сильнейший из сильных… Конечно, кому еще попасть в сети ханского сынка, как не ему? — Помнишь, как сюда пришел? — Помню, — нахмурился Храбр, продираясь сквозь туман, застивший ему разум. — Убивать тебя шел… за Гордея кажись… но… зачем?! — А затем, что околдовал тебя княжий сын. Вспоминай, водил его на голубятню? Рассказывал, как детинец охраняют, сколько гридней в войске, кто лучший и в чем? Застонав от бессилия, Храбр запустил в волосы пятерню, припоминая подробности. — Было, — признался он, опуская взгляд. — Говорил… и на стену водил… как во сне был до сего дня… стало быть, предатель я, дядька Горыныч? Что ж, пойду к князю, в ноги кинусь да признаюсь во всем… Казнит, значит, так тому и быть. Честь рода я замарал… как отцу в глаза смотреть?! — Уймись. Не твоя в том вина, а Гордея. Кто еще? Вспоминай! Ты не один в его войске, Храбр. — И в спальне не один, — пробормотал альфа. — Ему нравилось, когда альф было несколько… — Раз знаешь всех, разыщи каждого, — ухватил воспитанника за плечи Огнеяр. — Завтра соберешь всех за одним столом. Придумай, чем заманить. Да хоть тем, что меня убивать пойдете. Утром пришлю тебе кувшин вина заморского с зельем отворотным. Напои всех гридней допьяна, а как проснутся — чисты от чар Гордеевых будут. И пока я не приду к князю с письмами к хану, рта не раскрывайте, ясно? Всех в кулаке держи, слабины не давай. Могу в том положиться? — Можешь, дядька Горыныч, — вскинул взгляд Храбр. — Простишь ли за все? — Не ты это делал, потому и прощать нечего. Похож на воеводу молодой Храбр, ой, как похож: та же стать, тот же богатырский разворот плеч, тот же взгляд… Добрый воин, княжья надёжа… Знал Гордей, кого околдовать, кого в полюбовники взять… — Домой идешь али в детинец воротишься? — На службу пойду, — кивнул Змею гридень. — Батюшке привет передай… скажи, как освобожусь, навещу… да он и сам знает… Махнув рукой на прощание, Храбр зашагал прочь, оставляя Огнеяра одного перед закрытыми воротами. * * * Следующие три дня Змей не находил себе места от тревоги за Милоша, к которому его не впускали. Большую часть времени он проводил у ворот воеводы, ожидая новостей — их тайком от сурового родителя передавали ему близнецы. Чуть приоткрыв калитку, Пригляд или Радмил шепотом рассказывали о состоянии младшего братца: о том, что тот мечется в лихорадке, кашляет и хрипит, но в себя не приходит и лишь тихонького кого-то зовет на незнакомом им языке. — Знахарь приходил, трав оставил, — утирая слезы, вымолвил Пригляд. — Но не помогают, — всхлипнув, добавил Радмил. — Дядька Горыныч, как ты мог-то?! — Себя никогда не прощу… Что воевода? — Гневается, — горестно ответили омежки хором. — Мы уж как только не упрашивали тебя простить… — Ступайте к Милошу, — велел Огнеяр, мрачнея лицом. — С ним будьте… Неужели, действительно, все окончится вот так?! Умрет от лихорадки его вишнёвый — и не помочь ему ничем… разве что обернуться и спалить дом Борисвета, разорвать бросившихся на защиту, когтями раскатить бревна, из которых сложены высокие стены и, наконец, обнять своего вишнёвого… Шагнув вперед, Огнеяр уперся ладонями в ворота и тут же все тело пронзила мучительная боль. Дом — центр мира рода. Дом под защитой Светлых Богов… Каждый шаг давался так тяжело, что, дойдя до крыльца, Змей согнулся пополам, восстанавливая дыхание. — Далеко ль собрался? — послышался густой бас воеводы, все это время наблюдавшего со ступеней за попытками альфы добраться до своего истинного. — К нему, — прошипел сквозь стиснутые зубы мужчина. — Милош умирает, Борисвет! Ему нужна пара. Ему нужен я! — Чтобы ты снова его бросил? — шагнул со ступеней хозяин дома. — Я защищаю сына, Горыныч. А вот ты его чуть не убил. Дважды. Первый — на смотринах, а второй — в проруби. — Я ошибался, — превозмогая боль, выпрямился Огнеяр. — Знаешь ведь, чем заканчивается у меня с омегами! И я не хотел для Милоша такой судьбы! Потому и принес его к тебе, потому и желал, чтобы он нашел хорошего мужа — не меня. Я его убью. — Ну так пусть умирает теперь, — скрестив руки на груди, остановился напротив Змея воевода. — Раз без тебя ему не жить и с тобой невозможно. Или ты против? — Против. Уйди в сторону, Борисвет. Не хочу с тобой сражаться. Но за Милоша стану. — Наконец-то, — огладил бороду тот. — Входи. Долго же тебе потребовалось, чтобы понять. Отступив в сторону, воевода позволил-таки Огнеяру рвануться наверх, в заветную горницу расписного терема. Боли больше не было: Змей снова стал своим, а значит, хранители рода, хранители очага больше не гонят его прочь. Взбежав наверх, Горыныч ворвался в комнату, где на постели лежал бледный и осунувшийся омега. Его омега. Его истинный. — Вишнёвый, — стон сорвался с губ мужчины, когда он увидел, в каком состоянии находится Милош. — Как же так? Сквозь пересохшие губы с хрипом вырывались тяжелые вздохи, худое тельце сгорало от жара, а некогда золотистые волосы словно бы потускнели и утратили былую красоту. — Я здесь, Милош… я с тобой… Огнеяр сгреб юношу в охапку, прижал к себе, баюкая и целуя в макушку. Он рядом, он не даст ему умереть. В уголке тихонько плакали, обнявшись, Радмил и Пригляд. — Мне нужно забрать его с собой. Змей поднялся на ноги, удерживая завернутого в одеяло омегу. Осунувшийся от переживаний воевода лишь кивнул, понимая: в такой ситуации помочь названному сынку может только присутствие истинного. И волшебство. Все это может дать Милошу лишь Огнеяр. — Угли на пол, — приказал альфа, бросив взгляд на близнецов. — И готовьте воду. Когда мы уйдем, гасите, чтобы не начался пожар. Сообразив, что нужно сделать, Пригляд схватил совок, которым выгребали из печи остывшие головешки. — Круг! Сделай круг! Едва лишь уголья оказались рассыпались вокруг Змея, как из них к потолку взмыло кипучее пламя. В нем и пропал Огнеяр, прижимавший к груди бесчувственного омегу. — Туши! — воскликнул Пригляд. — Быстрее! Первым оказался хозяин дома. Подхватив ведро, он щедро плеснул на пол, сшибая языки пламени. С шипением огонь стих, повалил густой белый дым. — С Милошем все будет хорошо, — ободрил близнецов отец. — А потом уж я позабочусь, чтобы наш Горыныч стал ему хорошим мужем. Или не друг он мне, и вам не дядька любимый. * * * Огненная река пылала негасимым пламенем, в котором сгорали даже птицы, если вдруг рисковали спуститься пониже, чтобы пересечь границу между миром людей и миром Змея. Широкое русло разделялось на два рукава, огибая большой остров, посреди которого возвышался сложенный из черного бруса терем. Горыныч шагнул из пламени перехода, и, не сбиваясь с шага, направился к реке, прижимая к себе пребывавшего в забытьи Милоша. — Потерпи, вишнёвый, — шепнул он, спускаясь в воду. — Сейчас легче станет. Сейчас… Гордей, наблюдавший за возвращением Огнеяра из окна, ахнул, увидев, как мужчину с кем-то в руках поглотило кипящее пламя. Никто и ничто не выживет в водах реки Смородины. Никто, кроме её хозяина и хранителя. Войдя в реку по плечи, Змей улыбнулся, ощутив знакомый прилив сил. Все, что было на нем и Милоше из одежды, сгорело дотла. Но огонь не обжигал: он ласкал кожу, целовал плечи и грудь, исцеляя, заживляя, приводя в гармонию то, что ее утратило. Омега на его руках задышал ровнее, пропали страшные хрипы и, кажется, юноша улыбнулся сквозь сон, уткнувшись носом в ключицу истинного. — Я здесь, — молвил Огнеяр, касаясь губами золотистых локонов, вновь заигравших яркими бликами. — Ты поправишься, радость… и, надеюсь, ты сумеешь меня простить…