Бракованный дуэт

По позам Бертольда во время сна в разведотряде было принято предсказывать погоду. Ноги выше головы – жди ясного неба, руки за спиной – пасмурного ненастья, если спящий Гувер отклячивался в позе спрятавшего в простыни голову страуса – жди тяжёлой тренировки, после которой ещё трое суток будешь при ходьбе волочить ноги, словно седло между ними носишь. Но что могло значить вальяжное лежание поверх Райнера, которому не посчастливилось делить с Гувером постель? Ответ на этот вопрос не знал никто. Женский и мужской корпуса располагались отдельно друг от друга, мало того, чем старше становились юноши, тем их теснее распределяли меж собой, избегая большого скопления людей. Одно дело детей по койкам распихивать, другое – молодых людей на своём обеспечении оставлять. С Райнером спалось спокойнее. Учитывая последние дни, от которых уставало тело, но кругом шла голова, мешавшая уснуть. По-мужски обменявшись репликами: - Я лягу сегодня с тобой? - …Без проблем. Молодые люди водрузились в койку, засыпая друг к другу спинами, но просыпаясь…А кто-то и не просыпаясь. Единым целым. Сон для Гувера был как для художника чистое полотно, главное было начать – уснуть, а там как пойдёт, да и насколько хватит нервов у соседа, если таковой предоставлялся. А, на его радость, сегодня компания была. Обычно они с Райнером спали порознь, хоть и находились в одной комнате. И всё бы ничего, да мерно посапывающий приоткрытый рот ещё и мокрое пятно под собой оставил. И не на постели, а на штанине спального одеяния товарища. Кто б сказал ему, что он сейчас из себя представлял, Гувер спать ещё неделю бы не смог даже в одиночку, переживания собственной неловкости бы не позволили. За окнами на город опускалась ночь, не думая уступать утру, однако лунные лучи всё равно предпринимали попытки встревожить и прервать сон Райнера. Может быть, это даже к лучшему – по крайней мере, со смешными полосочками от жалюзи, оставляемыми ночным светилом, он не выглядел так устрашающе, как обычно. В конце концов, он не зря Бронированный – чего ему оправдываться? Но не сейчас. Не сейчас и не с ним. С Бертольдом эта самая броня постоянно давала брешь, и даже исчезала не только на локтях, ступнях, коленях, а где-то ещё – объяснить это Браун никак не мог. С самого детства, если они были вместе, у Райнера как будто включалось дурацкое "правило" Инь-Ян, равновесия, или как там ещё называют эти штуки. И, хотя он в это всё не верил, но справную игру баланса между ними чувствовал: во время миссий, разговоров, обсуждения грядущих планов, ощущение было такое, что то, что не скажет один, доскажет за него другой. И Райнер ценил это. Потому не испугался сейчас лечь вместе, хоть и обычно чурался излишней близости. Но вот, лунный свет в купе с ветром всё же заставили пробудиться. Райнер открыл один глаз. Другой. Сощурился и увидел, что… Кажется, товарищ несколько изменил своё положение в кровати. Ого-го как изменил. Вид Гувера, чьи волосы разметались по новоиспеченной подушке в виде ноги Брауна, вызвал у Райнера улыбку. Солдатская реалия проживается легче, чем обычная гражданская. "С какой стати?" - возмутится здравый человек, повстречавший такое суждение. У вояк нет времени на сомнения. Переживания они ежедневно облачают в толстую броню, чтобы боль от моральных трат не мешала жить без тех, кто такой роскоши был лишён волей случая. Всё же невидимые раны куда более ужаснее душевных, ведь с ними нельзя ничего сделать, кроме как научиться нести с собой как данное. Часть своей нелёгкой судьбы. Истории, которую нужно продолжать, чтобы "наделить жизни погибших смыслом", как любил в своих агитирующих речах выражаться главнокомандующий Эрвин Смит. Остававшиеся наедине солдаты становились обычными людьми со своими переживаниями и болями; новыми и старыми. Сон был дорогим подарком, который получали единицы, а остальные пытались его отхватить урывками, прислушиваясь сквозь закрытые веки даже к молчаливому пейзажу за окном по дурной привычке. Вот и сейчас Бертольд оставался счастливчиком, чего не сказать было о Райнере, тело которого ещё не оправилось от тренировки, а уже снова шевелилось - в желании укрыть своего комрадца, спавшего в ногах Брауна головой. Мятое лицо Гувера безошибочно повернулось в сторону Райнера, не сразу соображая, почему тот бликует каким-то полосами. Решая, что происходящее стало частью продолжившегося сна, Бертольд опустил голову обратно, лбом прикладываясь к ноге над коленом товарища. Сон так сон. На его взгляд, был очень правдоподобным и отличался от реальности лишь тем, что в ней Бертольд не положил бы сейчас руку поверх бедра, на котором лежал, в обнимающем жесте. Упаси Прародитель, если бы он сделал это по своей воле и в сознанке, а так... Даже спокойно выглядел, хоть и видно было, что спать не продолжал. Но казалось ему обратное. Райнер четко чувствовал, что Бертольд, также как и сам Браун, смотрел на друга сквозь сомкнутые веки. Блондин вздохнул и всё же заставил себя открыть глаза, но при этом на товарища смотреть не торопился – не хотел его спугнуть. «Ого, солдат Браун, что за нежности?». Да он и сам объяснить не мог. Скорее всего, просто… попытка сбежать? Загладить даже ему самому совсем не ведомую вину, которую он ощущал перед всем миром? Ответа снова не нашлось. Будучи практически наедине с собой, он мог перестать быть Бронированным и не корчить из себя угрюмое нечто. Но приватность – пожалуй, такой же дорогой подарок, как и сон, в их тяжёлой миссии. Внезапно ему захотелось посмотреть на Бертольда – А какой он, когда не стоит в строю? Какой, когда ему кажется, что его никто не видит? Перебарывая себя, Райнер открыл глаза и устремил взгляд вниз. То, что он увидел, его позабавило – Гувер переместился выше, на бедро. Первая интенция Брауна была опуститься и застать Гувера на месте «преступления» – а это «движение вверх» было, как он думал, неспроста, следить за собой, что ли, во сне нельзя? – , а потом Райнер подумал, что ему было гораздо приятнее и интереснее наблюдать за тем, как Бертольд жмётся ближе всё сильнее. К приятному или не очень – кому как – сюрпризу. Чем сильнее друг приближался, тем острее Райнер чувствовал – солнце встало, утро наступило, знамя вздымается. А знамя, поверьте, вздымалось. Браун и сам чувствовал приятную боль и напряжение, все сильнее концентрировавшееся в его паху. Физиология, чтоб её. Или приятные обстоятельства? Райнер кашлянул и таки окинул товарища скептическим, но отчасти даже добрым взглядом. - Доброе утро, что ли. До Гувера постепенно начинало доходить, что он мало того, что не спит, так ещё и под щекой ощущалось человеческое тепло. А собственных рук под головой не было. Распластавшаяся на постели поза постепенно стала меняться на что-то более компактное, отдалённо похожее на эмбриона. Это длинное тело будто пыталось полностью скрыть себя под куском натянутого на себя одеяла, и это плохо получалось. "Доброе утро" наполнило комнату неловким молчаливым скепсисом, рухнувшим между обоими парнями так, чтобы тем бодрее жилось. Придётся подумать, что выглядит более нелепо - их нынешнее положение, или реакция, которую мог сейчас выдать смущённый Гувер. - Да...Доброе. - Сонные глаза даже сейчас выглядели вкрадчивыми и внимательно смотревшими в сторону донёсшегося голоса. Лучшее, что мог сделать лежавший на Райнере Бертольд - это принять вставшее "солнце" как есть и лишний раз не нервировать своей эмоциональностью их обоих. Всё же было в Гувере что-то странное. В один момент он мог быть максимально прогнозируемым и простым, а в другой, как сейчас, мало предсказуемым. Чем Бертольд руководствовался порой - лучше даже не пытаться понимать, слишком бесполезно. Подкладывая одну из рук локтём под голову, брюнет потянул вторую выше, лёгким гладящим движением проводя от паха к низу живота, задерживая прикосновение там, над штанами. Такой жест больше подходил любовникам, проснувшимся после недвусмысленной ночи, но тут...? Впрочем кому, как не Райнеру, пора было уже привыкнуть к тому, что лишённый обязательств и званий в отдыхавшем состоянии товарищ мог вести себя с ним довольно фамильярно. И при всём при этом его принимали и не отвергали. Браун закатил глаза и тихо цыкнул, но так, что Гувер этого не услышал. А что было в этой реакции? Да все. Близость, тепло, какая-то непривычная им, солдатам, нежность, пусть даже и дружили они уже, казалось бы, тысячу лет. Но видеть Райнера таким было в принципе, как минимум, странно – кто бы мог подумать, что это - душнила всего отряда? Но в конце концов люди меняются, хотя бы иногда. И иногда это действительно может зависеть от того, с кем. - Ты чего это? – хитро сощурив глаза, спросил Браун, усаживаясь на койке, но не стряхивая с себя Бертольда. Слишком уж привык к приятному теплу головы и рук. Которые явно ползли куда-то не туда. Или Туда? Райнер был не из тех, кому легко краснеть, вот и сейчас не было понятно, смущён он или же ему нравится всё происходящее. Больше, всё же, он склонялся к «нравится», но Райнер был бы не Райнер, если бы легко и просто сказал об этом. В конце концов, что он, восьмиклассница, что ли? Мысли имеют право расходиться с действиями. Поэтому, потянувшись к Бертольду, который сейчас словно охранял позой нижнюю часть тела своего непутёвого товарища, Браун сильнее укрыл его одеялом, параллельно прикрывая свой утренний стояк, и… Случайно почти невесомо коснулся его руки. «Такая грубая, но такая мягкая», - отметил про себя Райнер и был готов ударить себя за это по лицу. Что это, блядь, вообще такое? Хотя, а зачем стесняться? Коснулся и коснулся, с кем не бывает. Вопрос был только в том, что руку ему отдёргивать не хотелось. «Пусть первый убирает, если хочется». Потому Браун не отстранился, а продолжил говорить, как ни в чём не бывало, молясь о том, чтобы всё, что было им только что спрятано, улеглось и оставалось спрятанным. - А сильно тебя перекосоёбило, конечно. Просыпаюсь, а ты уже ногу мою облюбовал. Что ж тебе там снилось? Чувствуя, как пригретое для лежания место начинает ускользать из-под головы, Бертольд обнял ногу друга крепче, чтобы не сползти, а переместиться следом за ней. - Я спал. А ты нет. Выходит..."ТЫ чего это"? - Перенимая заданный вопрос даже той же самой интонацией, что и Райнер, Гувер хмыкнул, прикосновение руки с низа живота уводя обратно на ляжку, с которой предпочёл всё же приподнять лицо, чтобы сесть, а не продолжать смотреть снизу вверх. - Мне говорили, что я всегда так сплю... - Проведя свободной от опоры рукой по своему затылку и приглаживая одновременно с этим растрёпанные волосы. Раскрывая рот в немой зевоте, длинный, похожий на мускулистого жука-палочника, Бертольд уселся поудобнее, скрещивая перед собой ноги, возвращаясь взглядом к лицу Брауна. Прислоняя большой палец к приоткрывшемуся и еще не сомкнувшемуся после зевоты рту, Берт коснулся кончиком языка подушечки, которую довольно стремительным и уверенным движением опустил Райнеру на щеку, явно пытаясь что-то стереть. - Ты же ходил в душ, я слышал. - Брови Гувера приподнялись в вопрошании и каком-то учтивом беспокойстве. "Чего грязный тогда такой?" На мат Райнера и довольно гонорического характера обращение к себе Бертольд внимания не обращал. Знал, что манера общения у Брауна такая, принимал её и уже в каком-то плане даже п.. полюбил. "Чего это он?" Бровь Брауна поползла вверх. В этой интонации, полуулыбке и жестах друга Райнер увидел игру с собой, заигрывание, он даже бы сказал. Что ж, можно и ответить. Блондин опёрся на локоть и чуть наклонился в сторону, окидывая Бертольда взглядом: - Кто же тебе говорил, что ты так всегда спишь? Время лишнее появилось? Несмотря на колкость фразы, обращённой к нему, Гувер понимал – Райнер не имел в виду ничего плохого. Просто, как всегда, включился режим душнаря. Защитная реакция, что ли… А защищаться было от чего: он как будто оправдывался. За ненужную нежность, за стояк, за то, что опять включил режим колючести вместо того, чтобы показать настоящие чувства и эмоции… А Брауна ведь немного укололо ревностью. Ревность эта появилась не с пустого места – он видел, как девчонки Отряда относились к Гуверу, да и сам Бертольд в приступе хорошего настроения мог начать щебетать об Энни. Райнер постоянно говорил ему «признайся» да «признайся», но не замечал, что за этой толстой бронёй – как иронично! – билось негодующее сердце. «Но с чего я так негодую?» - рассуждал Браун, - «ведь Бертольд – мой друг. Я буду рад за него». Рад ли? Это большой вопрос. Но раскисать и скатываться в философские мысли времени не было – уж слишком он был смущён дальнейшей перспективой. - Кто говорил? Да...Все, наверное. - Бертольд не вовремя задумался, зря воспринимая задаваемый Райнером вопрос всерьёз. Из-за этого на несколько секунд даже выпал из реальности, как же, подумал, что эта информация действительно нужна. Зачем, зачем, зачем ты начинаешь думать там, где это не нужно, брось! Наверное, именно поэтому реплика не оцарапала. Потому что Гувер был летящим человеком. И здесь он явно вовремя "улетел". Райнер было начал выпрямляться, как вдруг его остановило движение пальцев Бертольда по направлению к его щеке. Касание чуть смоченной слюной теплой подушечки и контраст её с холодной кожей застало Райнера врасплох, и его взгляд резко встретился со взглядом все ещё растрепанного и немного рассредоточенного брюнета. М-да, такие "приколы" явно не способствовали унятию напряжения в паху, которое, пожалуй, лишь набирало обороты – пусть медленно, но все же верно. - А, н-ну да… ходил. Видимо, где-то успел запачкаться. На автомате Райнер потянулся к щеке, чтобы смахнуть небрежно севшее пятно. А получилось, что накрыл ладонью пальцы Бертольда. Так между ними снова возник полный контакт – и пальцами, и взглядами. В Здесь и Сейчас Гувера вернуло ощущение шершавости на пальце, который он ещё недавно прислонил к щеке Брауна и благополучно забыл. Когда руку накрыла ладонь друга, пальцы сдвинулись против роста щетины, Гувер, показалось, даже проснулся - глаза раскрылись шире прежнего. Прикосновение затянулось, от глаз, которые не сводили взглядов друг от друга, стало теплеть лицо. Прилив крови, волнение, глаза Бертольда заблестели сильнее обычного. Видимо, брюнет начал просыпаться, потому что стало заметно, как он заволновался. Не шевелившаяся уже ладонь стала покрываться испариной, играя не в пользу обладателя, потому что Райнер щекой всё прекрасно чувствовал. Ох, уж это распутье между "прекратить и одуматься" и "когда если не сейчас?" А, действительно, когда, если они оба живут на линии войны. Пусть и зримой здесь лишь для них и Энни, но тяжести носимого груза это не отменяло. Когда Бертольд приподнялся на коленях, становясь ближе к Райнеру корпусом, было видно, как бедра дрогнули от слабости в ногах. Слабости, сковавшей бёдра смущением, которое Райнер хлебнул этим утром уже сполна, а до кого-то только начало всё доходить. Уводя прикосновение с щеки в сторону затылка, Гувер по-мужски обнял товарища выше плеч, с прерывистым вздохом опуская лицо между его широким плечом и шеей. И один черт мог знать, кого он для себя обнимал. Двусмысленными взглядами в сторону мужчин этот человек не отличался, утренние сюрпризы молодости могли сподвигнуть на сближение с другом из-за очередной бегущей мысли об Энни, так, между делом, невзначай. Бертольд и сам не знал, что происходит, но преисполненный самыми благими намерениями к обоим своим друзьям, испытывал сейчас чувство вины и смущения, в которые сам шагал ещё с тех самых пор, как обнимал ногу Райнера, будучи уже не в спящем состоянии. Ещё немного и эта натура нереализованного романтика расплачется. Ещё немного и его мир рухнет. Дрожь в плечах стала тому подтверждением. Что-то дрогнуло внутри, когда Бертольд вдруг перестал хорохориться и вести себя приветливо-нейтрально и, наконец, обнял Райнера. Рука уверенно и нежно притягивала Брауна к себе, при этом давая то самое давно забытое в суровых условиях чувство локтя. Безо всяких сомнений Браун прижался ближе к другу, обвивая руками его крепкое, хотя и кажущееся хрупким, тело. Таким он и был: весь такой непреступный снаружи, но хрупкий и нуждающийся в подтверждении собственной важности в самом не токсичном из всех возможных смыслов – внутри. И эту часть Райнер ценил больше всего, ведь ему казалось, что именно она – самая искренняя и чистая, скрывающаяся за формой и бравадой. – Я здесь. - Почему-то Райнер посчитал нужным произнести именно эти глупые и очевидные слова, но такие нужные сейчас. Рука, не слушаясь хозяина, скользнула вверх и прижала Бертольда крепче, поглаживая его запутанные ото сна каштановые волосы, унимая дрожь в плечах и беспокойство. Пожалеет ли он об этом? Не уверен. Оттолкнёт ли его Гувер? Тоже не уверен. Хотел ли он так его утешить? Хотел бы. Какая-то нежность к нему не переставала зарождаться и расцветать в душе, и он ей не противился. Обволакивающая своим теплом и умеренностью сила накрыла Бертольда со спины крепкими руками. Успевшие вцепиться в сердце беспокойство и тревога ослабили хватку, но на это потребовалось время. И в это время склонившаяся к плечу Брауна голова начала размеренно сопеть, но не ото сна, а от желания надышаться запахом, который успокаивал, шёл с детства и был рядом всегда, будь то радость или беда. - Ты целовался когда-нибудь? Вот те раз. В голову вошло - изо рта слетело, минуя инстанцию "обдумывание". В принципе, как обычно. От своей же мысли, в которой Райнера обнимала какая-нибудь "курсантка", у Бертольда загорели уши, в груди щекоткой рухнул к низу живота адреналин. Новая доза стресса заставила задать вопрос, на счастье не вставший в горле комом.