C'est ça le secret

      Маша и сама затруднялась сказать, в какой момент все пошло наперекосяк. В какой момент его руки вместо защитных оков стали ржавыми кандалами? В какой момент его «я люблю тебя» стало персональной камерой пыток? Маша не помнила, когда это началось. В какой момент его безосновательная ревность перевесила здравый смысл и любовь к жене? Возможно, так было всегда. Возможно, она слишком отчаянно цеплялась за любой повод сбежать «из-под материнской опеки». Возможно, она слишком нуждалась в «любви», чтобы заметить это. А возможно, её просто соблазнила идея любви: тёплые руки и надёжное плечо супруга. И вот она здесь, в постели, в которой нет любви, с мужчиной, который прижимал свой ноутбук так, как должен был прижимать её. Поначалу все так и было, но, знаете, все отношения начинаются с нежностей и обещаний, что тебя никогда не оставят. Мария же очень быстро поняла, что человеку не обязательно уходить, чтобы заставить чувствовать тебя оставленной.       И все же, теперь, когда они были женаты, она чувствовала, что у неё есть кто-то, ведь прежде у неё едва ли была подобная роскошь. Теперь у неё был статус, социальная роль, которую ей нужно было играть и вроде как домашний очаг, который ей следовало бы оберегать по всем заветам родителей.       На первых порах Елена Эдуардовна была счастлива столь бурным изменениям в жизни дочери. Она помогала выбирать свадебное платье, рассылать приглашения, составлять план рассадки гостей, а Маша… Маша просто была рада сместившемуся локусу материнского контроля. Она надеялась, что хотя бы теперь мать увидит в ней самостоятельного человека. Теперь же, спустя почти пятнадцать лет, Елена Эдуардовна чувствовала смятение дочери, и Маша знала это. Поэтому она и отдалилась.       В первую очередь потому, что скрывать синяки становилось все сложнее. И красноватые следы от канцелярского ножа на внутренней стороне её рук. И затравленно-отрешенный взгляд, который стал теперь её верным спутником. Её по-детски очаровательные щеки впали за несколько лет изнурительной работы над собой, потому что Женя упрекал её лишним весом каждый раз, когда перебарщивал с алкоголем. Сценарий всегда был один и тот же: он приезжал домой уже пьяный, читал ей длинные, но мало разборчивые нотации по поводу и без, а после все равно занимался с ней сексом, игнорируя её кулаки, отчаянно молотящие его по плечам. На утро её всегда ждал букет кроваво-красных роз на прикроватной тумбе, поэтому их Маша ненавидела особенно сильно.       Третьякова вздохнула, в очередной раз переводя взгляд на настенные часы: начало четвертого ночи. Она грустно усмехнулась самой себе, вспоминая недавние съемки и Лауру с её нежной улыбкой и пронзительно голубыми глазами. Маша с сожалением вспомнила, что сезон был уже отснят. Она скучала по атмосфере на съемочной площадке. Она скучала по Лукиной. Еще со времен первого сезона она привыкла отождествлять Лауру с безопасностью и теплом, и теперь, снова оказавшись в стальных объятьях домашней рутины, лишенная сразу обеих своих небольших радостей, она чувствовала, как все нутро противиться отсутствию общения с брюнеткой. Они могли бы договориться о встрече? Нет, Женя был против появления у неё каких-либо подруг. Это привело бы к новой порции синяков, ссадин и оскорблений. Его взгляд снова бы стал ледяным, а это, в свою очередь, привело бы к болезненным, собственническим толчкам его бедер. Где-то здесь и начинались её ненависть и панический страх одновременно, но она не могла вспомнить, когда это началось.