новогоднее чудо

Интересно думать, как в большом многоквартирном муравейнике люди готовятся к празднованию Нового Года. Как за стенами квартир скрывается чья-то самобытность, домашняя атмосфера вперемешку с праздничной суетой: запахи салатов, горячих блюд, шампанского. А между собой всё это связано нитью музыки и праздничных телепередач – пускай и странных, но таких привычных. В одной из таких квартир-коробочек неспешно собирались студенты, приносили алкоголь, мандарины, кто-то даже маринованные огурцы принёс. Серёжа редко участвовал в общих мероприятиях, но в этот раз решился взять на себя ответственность за помещение, где будет празднество. Свою съёмную квартиру он предпочёл сохранить, а найти съём на ночь оказалось несложно, если знаешь, где искать. Осталось эту квартиру не разнести… Поэтому большую часть вечера рыжая макушка следила за тем, чтобы шкаф не оказался облёванным, а бутылки находились в мусорке, а не под ногами. Да и если говорить честно, всё это не приносило большого удовольствия. Разумовский предпочёл бы оказаться дома, потягивая чай или может что покрепче в компании одного единственного человека, но это было сейчас невозможно. Звучит так, будто они трагично расстались, но всё было куда грустнее – Серёжа был вынужден ждать, не имея возможности связаться и уж тем более увидеться. Он принял это стойко, но не мог не скучать и желать снова увидеться. Разум с удовольствием бродил бы по ночному Петербургу, но без Олега это развлечение было куда опаснее, а сидеть в пустой квартире, разглядывая фотографии и перебирая воспоминания он мог и в обычный будний день. Вокруг шумят. Люди говорят, пьют всё, что на вкус хоть немного сносно, смех и истории льются вслед за очередным бокалом шампанского. Счастливые, сытые и немного (а кто-то и много) хмельные улыбки, словно огоньки, освещают тёмный новогодний вечер. Усталость от попыток проконтролировать всё накатывает медленно, но настойчиво. Сергей медленно вышел на кухню. Отголоски смеха несут нечто то ли печальное, то ли сказочное. За окном мирно падает снег, на балконе кучковались бутылки пива. В стекле Серёжа видел собственное отражение, но будто не понимал - он ли смотрит себе в глаза, а на голове смешно съехала новогодняя шапка. В какой момент она оказалась на голове? Он уставился на собственные ноги – носки цветные, подаренные. И глупое такое ощущение, будто всё пытается напомнить о нём. С одной стороны понятное, а с другой - до противного печальное. Будто каждая попытка зашить червоточину заканчивалась «неожиданным» провалом, а он думал, что дело в нитках. Сквозь разговоры и музыку не сразу услышал, как одногруппница что-то говорит. Кто-то пришёл, чего-то хочет, что-то спрашивает о ком-то. Ошиблись, наверное, а может не знают, куда бутылки ставить. Разумовский повторит и для них, он ведь ответственный, да и сокрушаться о недогадливости сокурсников желания и сил уже не было: университет невероятно выматывает пускай и пылкий, но всё же молодой ум. В прихожей оказалось тише, чем ожидалось, а на пороге стоит всего лишь человек. Ботинки чёрные высокие, куртка, недавно убранная в шкаф с вешалки и тёмные больший глаза. Он опять смотрит на чёрные берцы на шнуровке. Взгляд знал их, но не был уверен или боялся увериться. Стоит. Смотрит на рыжие пряди, вылезающие из-под шапочки. Глубокие карие глаза вонзились в Разумовского, приковали будто и тянут в объятия, а руки и так были готовы добровольно обхватить крепкую шею, пахнущую знакомым одеколоном. Откуда-то из комнаты доносятся звуки песен вперемешку с курантами и возгласами, а эти двое слушают взволнованное дыхание и всхлипы, приглушённые воротом чужой куртки. Прохладные пальцы вплелись, стягивая с волос сначала шапку, а потом резинку. Губы аккуратно принялись сцеловывать слезинки, дули на раскрасневшуюся кожу, пока веснушчатый нос тыкался в смугловатую кожу, пытаясь увериться в реальности происходящего.