Своя война

Весточка от Джинн приходит в разгар Луди Гарпастум, когда город охвачен предпраздничной суматохой как пожаром, а новые партии вина и сидра с винокурни едва успевают отгружать. Конверт без подписи едва не теряется среди вороха накладных и заявок на рабочем столе. Где бы ни была все это время — Эола вернулась в Мондштадт. О его порыве деликатная, добрая Джинн ей ничего не сказала — не скажет и Кэйя, и, наверное, это лучший момент чтоб уйти с ненужного праздника еще до начала. Праздник свободы, воли и радости жизни — почему же среди торжества он словно самим собой в кандалы закованный? Почему непременно нужно терять и стоять над телом, и пачкать руки в крови, чтоб в последний миг признать за собой право на самое простое, самое человечное чувство? Даже если оно делает уязвимым, если ранит не меньше любой войны. Оно делает и живым. Посреди заполненного людьми бара Дилюк ломается под разухабистые песни уже не попадающего по струнам Венти из раскрытых окон, под веселые голоса и смех. Весь город, похоже, собрался сегодня вечером на площади поплясать и повеселиться. Но даже в толчее Эола издалека выделяется, среди горожан она как обычно держится слишком серьезной пепельно-голубой вороной с дежурно льдистым изгибом губ.  — Позволишь? — с мучительным замиранием сердца протягивает он руку Эоле. Закадычная подружка Эмбер прерывает свою хвалебную оду ей, которую вещает всем кто этого хочет и тем кто не хочет тоже, и даже красная косынка на ее макушке удивленно заворачивается одним углом, как ухо у ее любимого зайца, когда Эола молча вкладывает свою ладонь в его. — Даже Эмбер не знала? — тихо хмыкает Дилюк, когда они вливаются в толпу под наигрываемую бардом-бродяжкой мелодию. В первый раз Эола поднимает на него глаза. — Ты пригласил меня чтоб об этом поговорить? У нее теплые руки и заострившиеся скулы, клок волос неровно подпален у виска чьим-то почти удачным пиро-ударом, она выглядит осунувшейся и очень усталой несмотря на спокойный, полный удовлетворения сделанным делом взгляд. Джин стоит дать ей неделю на отдых, а лучше две, чтобы спать, есть, отдыхать, приходя в себя после долгого напряжения. Сейчас он хочет позволить себе роскошь о ней заботиться. И не хочет терять. Не одна Эмбер выглядит шокированной среди горожан, но наплевав на все возможные правила и смыслы, Дилюк осторожно ладонью ведет по ее щеке. — Знаешь… — слова застревают в горле, и ворот рубашки как будто душит, но он все равно заставляет себя говорить. — Знаешь… Пурпурно-золотые глаза Эолы распахиваются шире — праздничные огни отражаются и дрожат, и в ней столько силы и столько неловкой, неумелой нежности, что в груди ноет от мысли что он и впрямь может ее потерять. — Знаю, — вдруг коротко кивает она, касаясь его пальцев — словно сердца. Прямая, неловкая, парадоксально искренняя, несмотря на извечное расхождение злых слов и добрых дел — посреди толпы сейчас они оба обнажены в почти болезненной откровенности. Из-за него она, должно быть, чувствует себя особенно уязвимой сейчас под недобрыми взглядами. И он ничего не сделает лучше, и не сможет по-настоящему стать для нее щитом — хотя бы потому что она никогда не позволит этого. Но может и хочет быть рядом. — Мои слова не летучи, — негромко напоминает Дилюк, склонившись к ее уху. — Если однажды тебе надоест быть Лоуренс, это не сложно исправить. Может не сейчас. Когда-нибудь. Тише, — прижимает он палец к ее мягким губам. — Только не говори, пока мы все опять не испортили. Возвращает Эоле ее же слова, сказанные в ту самую первую ночь, и невольно она улыбается, вспоминая, и чуть-чуть краснеет, но тут же бросает на него растерянный взгляд. — И ты смиришься что часть меня всегда будет принадлежать Ордо Фавониус? Если ее долг встанет поперек его принципам? Когда ему придется сделать то, что не примет ее закон? Или может, у них получится смотреть в одном направлении — в конце концов, разве хоть отчасти Джин Гуннхильдр не права? Разве это не одна цель на двоих — Мондштадт и его благо? — Придется немного подождать пока ты сама разочаруешься в них. Или нет. В конце концов, секрет Полночного героя все еще в твоих руках. — в сутолоке переминающейся невпопад музыке толпы, поймав за галстук, Дилюк прижимает ее ближе и с наслаждением вдыхает свежий запах мяты и моря от ее волос. — А если боишься, что по моей вине окружающей тебя неприязни поубавится и станет недостаточно, оглядись, — бросает он короткий взгляд на явно недовольную стайку девушек и их еще более недовольных и разочарованных мамаш. — Боюсь, будет лишь хуже. Обернувшись неспешно, Эола напускает на себя обычной свой надменный, холодный вид — а руки, когда она словно всему миру назло обнимает его за шею, даже через перчатки самые нежные, теплые. — Отомстить этому городу, прямо на глазах у всех присвоив лучшее что в нем есть… Разве это не отличная месть, мастер Дилюк? Разве не стоит она, к примеру, фамилии? Может не сейчас. Когда-нибудь, — задумчиво и очень серьезно говорит она, но краешки ее губ предательски вздрагивают в улыбке. —  А пока что мой меч, благослови Барбатос, все же достаточно большой, чтоб и с этим справиться. Как ни старается Дилюк не может сдержать смешка. Ее тело — крепкое, сильное, даже сквозь одежду горячее, льнет к нему привычно и охотно, так же как множество ночей до. И в пустоте после всех своих отгоревших до пепла однажды войн, когда не будет уже ничего — если повезет, они до конца останутся друг для друга.