8
29 января 2022 г., 19:56
Все должно было прийти к этому рано или поздно, пришло даже поздно, и он был готов. Но когда Эола с несколькими рыцарями своей роты слишком надолго пропадает из города, за ответами он приходит к усталой и мрачной, куда мрачнее обычного Джин.
— Я хочу знать что случилось с пропавшими людьми из разведроты, — не разменивается Дилюк на прелюдии.
— Если и ты пришел мне сказать, что капитан Лоуренс спуталась с Фатуи и предала Мондштадт, — приподнимается Джин над свои как всегда заваленным бумажным хламом столом с сиротливо примостившимся по углам чашками с остывшим уже чаем. — Я не хочу этого слушать.
— Мне надо знать, что происходит.
— Это операции Ордо Фавониус, и мы контролируем ситуацию.
— Вы не контролируете, действующий магистр, — говорит он прямо и беспощадно.
Внезапно Джин ломается — под голубыми глазами тени, хмурая, тревожная морщинка на лбу.
— Возникли кое-какие… осложнения, и, знаешь, мы могли бы вместе…
— Не мы. Я не веду дел с Ордо Фавониус, — отрезает Дилюк. — Расскажи мне все, и тогда я найду способ как вернуть людей из разведроты домой.
— Сколько же можно, во имя Барбатоса?! — рывком взвивается Джин на ноги.
Солнечный свет из окна за спиной обрамляет ее теплым ореолом, подсвечивает светлое золото волос. И впрямь Рыцарь Одуванчик, хранительница мира, но за одно мгновение превращается в Рыцаря Львиный клык.
— Сколько ты еще будешь тонуть в своих обидах, Дилюк Рагнвиндр? Какими бы справедливыми они не были, что ты хочешь теперь? Защитить город? Или снова доказать что в одиночку справишься лучше чем весь орден разом? — затянутая в перчатку ладонь бьет по столу, расплескивая травяной чай по бумагам. — Кого ты теперь презираешь так сильно? Меня? Кэйю? Эмбер, Герту или Лизу? Почему тебя вообще так волнует судьба разведроты и капитана Лоуренс?
Словно материализовавшись на звук своего имени, Кэйя возникает рядом с ее плечом.
— Все в порядке, магистр?
С виду воплощение преданности — на деле лживый кусок талого весеннего льда, и остается надеяться лишь, что в самый неподходящий момент он не хрустнет у Джин Гуннхильдр под сапогами.
С ее любовью давать людям шансы нет смысла убеждать в бессмысленности этого дела.
— Да, капитан Альберих, — бросает она на Кэйю нарочито спокойный взгляд. — Господин Рагнвиндр уже покидает нас.
— А могу я спросить — зачем он вообще удостоил нас своим посещением? — щурит Кейя нескрытый повязкой глаз. — Что за внезапное беспокойство и осведомленность об операциях разведроты капитана Лоуренс?
— Эти люди — также Мондштадт, — лжет и одновременно говорит чистую правду Дилюк. — Поэтому их судьба интересует меня — если Ордо Фавониус как всегда бесполезны даже по отношению к самим себе.
— Мы ведь все здесь хотим одного и того же — беречь Мондштадт и его свободу, — пылко и искренне говорит Джин. — Ордо Фавониус такие же люди как все, не идеальные. Среди жителей Мондштада тоже есть лентяи, воры, мошенники… но это никогда не мешало нам всем его защищать.
— Разве избранные не должны быть лучше прочих? — не удерживается Дилюк от колкости, и Джин все же сдает, опускается в свое кресло.
— Мы пытаемся. Правда.
Кэйя догоняет его уже в отдалении от штаб-квартиры — как обычно неслышно вырастает из-за спины, на ходу играясь с блестящей на солнце монеткой.
— Что, мастер Дилюк, неужели кто-то и впрямь сумел тронуть твое закрытое в пыльном чулане сердце?
— Не понимаю о чем ты, — ни на мгновение Дилюк не сбивается с шага, попутно приветствуя знакомых и обмениваясь короткими репликами прямо на ходу.
— Ох, не делай такое лицо, — возводит Кэйя взгляд незакрытого повязкой глаза к безмятежно-голубому небу с белыми барашками облаков и вращающимся лопастям мельниц. — Не ты один знаешь что творится в Мондштаде ночами, — издает он незлой смешок. — А я уж было порадовался, что наша милая, мстительная злюка рыцарь Морская пена заставила тебя вспомнить что ты все еще живой, все еще человек за своей маской.
Как с монеткой небрежно играясь, он говорит совсем не о маске Полночного героя, он касается того, на что сам Дилюк боится смотреть и дышать, думать немного боится тоже, и от этого руки в карманах сами сжимаются в кулаки.
— Это не твое дело. Нас с ней ничего не связывает, — с особенным спокойствием Дилюк приветствует юную цветочницу Флору и учтиво раскланивается с председателем гильдии виноделов, и все равно с губ срывается предательское объяснение-оправдание. — Уже ничего.
Во взгляде Кэйи мелькает нечто похожее на печаль.
— Все такой же… Ты принимаешь людей лишь когда они вписываются в твою жизнь без острых углов. А если они не могут — отбрасываешь прочь.
Гнев, злость, былая обида и горечь сдавливают горло как хватка чьей-то безжалостной руки. Тем хуже, чем меньше он ощущает себя таким безоговорочно правым.
— Все обычно в порядке, — цедит он сквозь зубы. — пока они не лгут мне всю жизнь.
— Ложь не всегда и не для всех выбор, Дилюк, — в безмятежно-горькой иронии Кэйя салютует ему прежде чем свернуть в сторону рынка, откуда доносятся уже разухабистые песни Венти. — Но, кстати, в данный момент не кто иной как ты выбираешь самому себе лгать.
Как никогда Дилюку хочется врезать ему по физиономии чтоб замолчал, и в то же время многое бы он отдал за возможность поговорить так как прежде, когда они еще называли друг друга братьями. Но как прежде не будет уже ничего. Как прежде ничего никогда не бывает.
В том числе как было и до нее.
Слова Кэйи уничтожают остаток его покоя, разжигают сомнения хуже любой пировспышки — днем и ночью он с непроницаемым лицом изнутри мечется, и красивое, тонкое лицо Эолы, ее пепельно-голубые волосы, ее улыбка, иногда насмешливая и надменная, иногда неуверенная, почти робкая, горячая, искренняя горечь ее слез на кончиках пальцев не дает покоя, врывается тараном в воспоминания.
Жгучее, болезненное чувство в груди он, наконец, опознает как чувство потери, и от этого хочется смахнуть с доски последнюю недоигранную ими с Эолой партию в шахматы. Но вместо этого Дилюк лишь задумчиво крутит в пальцах фигурку.
Чувство потери — он помнил его после смерти матери; смутно, больше по образу в своей голове чем по той какой она, наверное, была, потому что сам был еще слишком мал. После смерти отца это чувство стало сокрушительным настолько что он с ним справился лишь выплавив его в огонь мести и яростное желание справедливости. Кэйя, тот лучший брат, которого никогда не существовало на самом деле. И теперь вот Эола… Прозрачный, чистый и прочный лед и морская пена, сплошные углы и слишком острые грани ее войны, чтоб вписаться в его жизнь, и так полную войны собственной, но вот ее нет, и оставшаяся пустота кажется невыносимой.
Потеря за потерей наваливается на него с новой яростью, рвет изнутри, и тоска по мертвым и по живым ночами становится такой нестерпимой, что с ней уже не справляется даже Полночный герой.
